Глава 6. Моя любимая Легенда
15 августа 2025 г., 10:37
Ночь согнулась над лагерем, давила тьмой в плечи, и ветер гнал по пустоши мелкую пыль. Я села у самой кромки костра — так, чтобы огонь грел колени, а тьма держала спину. В лагере кто-то смеялся — негромко, будто из вежливости перед теми, кому сегодня не до смеха. Музыка в старых колонках дрожала, как ржавые нитки. Я слушала — и не слышала.
В руках — нож и яблоко. Только чтобы пальцы не вспоминали, как держали пистолет. Как держали его на ровной цели.
Я не считала, сколько раз сегодня шептала: «Где ты». Фраза заклинила, как патрон в старом затворе.
— Чёрт, Ви… — сказала я, и имя отозвалось в огне: сноп искр сорвался и тут же погас.
Слёзы жгли щеки. На пустоши никто не удивляется слезам — просто натягивают капюшон и идут дальше. Я не из тех, кто стыдится чувств. Я привыкла их отрабатывать — руками: завести двигатель, переставить блок питания, проверить магистрали. А это не починить. Не догнать.
Перед глазами всплывали кадры — самые бесполезные в бою. Как он морщит переносицу, если свет бьёт прямо в глаза. Как смеётся, когда «Василиск» рвёт песок и подпрыгивает, как жеребец. Как на привале отбирает у меня кружку и делает вид, что кофе — его.
— Я тебя люблю, тупица, — сказала я в огонь. — И от этого не легче.
Нож стукнул о доску. Яблоко развернулось дольками. Одну сунула в рот — кислота ударила в язык, почти до слёз, и это было хорошо: боль с формой легче носить. Остальные бросила в миску. Одна долька упала в пыль — я смахнула её ладонью. Как будто так можно смахнуть и мысль: «его больше нет».
Днём, в палатке ветеранов, я поняла: стрелять не смогу. Не потому, что он не заслужил. Потому что тогда стало бы пусто совсем. Я вышла, бросила ствол, а теперь злилась — на него, на себя, на этот чёртов город, на корпорации, на Альт, на Джонни. Больше всего — на себя. Где-то в другой ветке дороги я, может быть, сказала бы «стой» громче. Может быть.
Я потянулась к карману куртки. Там шнурок с бусинами. У нас так помнят тех, кого больше нет. У меня немного бусин: родители, старый механик, что учил слушать мотор «как сердце», Дэвид из колонны — тот самый, что держал в бардачке мармеладки. Я перебирала их, пока не нащупала новую — шероховатую. Сегодня утром я продела её молча. Без ритуалов. Эта бусина — для него.
— Не думай, что я буду носить тебе цветы, — сказала я пустоте. — Ты бы смеялся.
И усмехнулась сама. Он точно бы смеялся. Сказал бы: «Мне идёт зелёное». Или: «Я теперь как Василиск — весь в безделушках».
Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. Где-то щёлкнула защёлка — Боб проверял предохранитель. Шаги остановились за спиной. Я узнала дыхание.
— Сесть можно? — спросил Митч.
— Если молчать — да.
Он сел рядом. Тянул руки к огню, будто грел не кожу, а старые шрамы. Мы сидели молча минуту, две. Потом он сказал:
— Он бы поорал на нас. За то, что кабель над дорогой плохо натянули. За то, что снова всё в последний момент. За то, что Панам не спит.
— Угу, — буркнула я. — А потом сам пошёл бы тянуть кабель. И тоже не спал бы.
— Это ты сказала, — кивнул он. В голосе мелькнула улыбка. — Ты не одна.
— Я знаю, — ответила я. — От этого не легче.
— И не должно быть, — сказал он и ушёл так же тихо, как пришёл.
Я осталась у огня. Звёзды на пустоши редко видны, но сегодня они пробились — холодными иголками. Я запрокинула голову. Память сама выбирала, что показывать.
Ночь в кабине старого авто. Он за рулём. Свободная рука на моём колене. Музыка шипит — провод болтается. Он смеётся и говорит: «Не отпущу». А я отвечаю «посмотрим», хотя знала: отпущу только тогда, когда сама решу.
Утро. Он возле «Василиска», закатав рукава. Плечи в масле, волосы вечно падают на глаза, он дуется. Я смеюсь. Это — любимая часть дня. Простая, механическая. Всё на местах.
И кадр глупый: он забывает кружку на крыше фургона, потом бежит за ней, когда та летит на кочках, и ловит. И смех.
Я вытянула ладони к огню. Он грел память, а не кожу.
— Тебя не будет на моих рейдах, — сказала я. — Не будет твоего «приём», не будет твоего «я сам». Но будет дорога. Будет семья. И будет место рядом — пусть даже его займёт тот, кто спит сейчас в палатке для гостей. Я не прощу его. Пока. Но я повезу его. Потому что ты так сделал бы.
На краю света мелькнул силуэт. Джонни. Он хотел сказать что-то. Но я не обернулась. Он понял и ушёл. Сегодня — не его очередь.
— Спи, легенда, — сказала я огню. — Я посижу за нас двоих.
Когда костёр просел, я поднялась. Лагерь спал. Даже генератор урчал тише. Я прошла мимо «Василиска», коснулась металла.
— Завтра поедем, старик, — сказала я технике. — У нас дорога.
