Cyberpunk 2080

Три года — много для дороги и мало для легенды. Альдекальдо шли, как гордый фрегат по суше: колонна фургонов вместо палуб, панцер — вместо носовой пушки, Панам на мостике, Сол рядом — учит, не мешая. За эти три года клан научился двигаться так, будто земля под ногами — море. Фургоны держали строй, словно матросы в такт барабану, а каждая остановка напоминала маленькую высадку на дикий берег. Из песка торчит покосившийся знак старой Америки, заправка с заколоченными окнами и пустыми автоматами — а клан уже делает из этого стоянку. Вытаскивают столы, разжигают костёр, поднимают антенну. И есть ощущение, что лагерь стоит здесь века. Колонна жила своей музыкой. Двигатели рычали, рации шипели, кто-то бренчал на гитаре в кузове. Джонни, как всегда, влезал со своими комментариями, иронично и к месту: — Смотри, Сол, ещё пара сотен километров — и твоя задница срастётся с водительским креслом. Прямо монолит, епт. Сол буркнул: — Срастётся раньше твоя пасть с фильтром. Смех прокатился по колонне. Клан жил на этих подколах: без них дорога была бы слишком длинной. Заказы сыпались, как камешки в трюм. Где-то — перевоз медикаментов через два кордона НСША; где-то — «эвакуация» инженера с липовыми бухгалтериями; чаще — честная, скучная логистика: фильтры, запчасти, семена, вода. Скучная, да. Но в скуке клан нашёл дыхание. Панам любила повторять: — Лучше сто раз провезти семена, чем один раз похоронить своих. И это приживалось. В каждом штате фиксеры улыбались навыкат — не от дружбы, а потому что: «Когда Альдекальдо на территории, у нас меньше похорон». Клан рос. Новые люди подтягивались: кто-то уходил от корпораций, кто-то от семьи, кто-то просто не выдержал города. Здесь всех проверяли делом: не оружием, так ремонтом; не умением стрелять, так умением слушать. Сол умел смотреть на человека так, что сразу понимал: выдержит ли он пыль, жару, тишину ночи и громкие костры. Сол понемногу сдавал бразды. В один из вечеров вынес из палатки потёртый планшет-карту, погладил уголок, как кота, и положил перед Панам. — Молодым у нас дорога, — сказал он. — Ещё раз это скажешь — привезу кресло-качалку и плед, — не удержался Джонни. — Привози, — буркнул Сол. — Пледом тебе рот затыкать буду. Смех лёг на песок, как тёплая пыль. Панам тогда ничего не сказала, но глаза её блеснули: не гордостью даже, а тяжестью. Руководить кланом — не игрушка. Каждое решение потом отзывается в могилах или свадьбах. Сойка, поначалу жила осторожно, как учили протоколы: ела одна, выходила редко, спала с одним глазом наружу и ухом в эфире. Но семья — не место, где оставляют одного. Тедди приносил суп «чтобы батарейка не села». Кэрол садилась рядом и молча показывала «грязные» трюки радиосвязи. Джонни оставлял у порога термос с кофе и тупую записку: «Если кто спросит — это не ухаживания, это поддержка ширины эфира». Сойка смущённо отводила взгляд, а потом смеялась своей тихой, накатывающей волной. Броня сошла — под ней, как всегда, оказался человек. За терминалом код слушался её, как скрипка — руки маэстро. Кэрол смотрела и училась, шепча: — Богиня нетраннинга… А потом сама себя ругала: — Соберись, инженер. Сойка краснела и отстреливалась: — Боги — в мифах, у нас — регистры. — Так, госпожа, — тянул Джонни, — сыграй нам рондо в тональности «исчезни с радаров Милитеха». — Это даже не до-мажор, — улыбалась она. — Это «минимум шума, максимум скуки». И в этой скуке они научились жить. На одном рейде Боб и Митч приперли в лагерь зверёныша — панцер, что видел слишком много зим и одну неправильную весну. Ржавчина цвела на швах, гидравлика текла, как старик на ветру. — Сделаем из него чудо, — уверенно сказал Митч. — Чудо будет, если он заведётся, — отозвался Сол. Назвали скромно — «Шип». Неделя ушла на вскрытие: Кэрол выжимала из проводки песок, Сойка перепрошивала «мозг», ругаясь на доисторические костыли. Джонни, соскальзывая с крыла, весело кричал: — Если погибну — вырежьте на надгробии «погиб от кантри». Кэссиди в ответ бросал пустой стакан — разумеется, мимо. Когда «Шип» вздрогнул и закашлялся, как курильщик в завязке, лагерь притих. Митч легонько дал газ. Панцер пополз. Все выдохнули. — Видали? — сиял Митч. — Сам заводится, сам едет, сам… — Сам заглох, — констатировал Сол. — Он стесняется, — примирительно заметила Кэрол. — Ему надо дать пространство. Через месяц «Шип» честно тянул караваны там, где дорога была словом, а не реальностью. Не чудо — работа. едди наконец нашёл девушку. Случайно. Она стукнула по колесу, когда он пытался «в ручном режиме» пристыковать прицеп, и сказала: — Ничего, у всех бывает. Тедди влюбился. Джонни не дал этому пройти тихо: — Скажи, она повелась на твои нелепые подкаты или ей просто нравятся механические фингер-скиллы? — Главное — романтика, — просиял Тедди. — И чтобы масло было свежее. — Фу, — сказала половина лагеря и рассмеялась. Кэссиди продолжал играть кантри — упрямо, чисто, со вкусом. Джонни по расписанию подначивал: — Знаешь, почему кантри-музыканты так любят пиво? Это единственный способ забыть, что у них проблемы со вкусом. — Скажешь ещё раз — подарю тебе лучший куплет, — грозил Кэссиди. И вся колонна знала: спор у них вечный, как дорога. Один молодой член клана, с ещё не высохшим молоком на губах, попытался ухаживать за Панам. Подошёл уверенно — как будто в другой жизни был королём маленького государства. — Может, прокатимся вдвоём? — спросил, ловко облокотившись на бампер. Панам подняла глаза, оценила по пунктам и почти по-доброму улыбнулась: — Отрасти сначала второй корень у зубов. Тогда поговорим. Ветераны заржали. Парень покраснел, но не утонул — через неделю шутил над собой сам. Семья работает так. В тот вечер клан сидел на карте, словно студенты на контрольной: Панам у планшета, Сол молча смотрит через плечо, Сойка щёлкает по интерфейсу, Кэрол жмёт пальцами виски — устала. — Две фуры медикаментов, — Панам провела пальцем по маршруту. — Получатель — маленькая клиника в пригороде Техаса. В обход — неделя. Через кордон НСША — два часа. — Неделя, — отрезал Сол. — Две фуры антибиотиков, Сол! — Панам стукнула по планшету. — Люди там дохнут. Он посмотрел на неё долго. — Через кордон — риск. — Без нас они сдохнут быстрее, чем риск нас догонит, — тихо сказала Сойка. Все замолчали. Джонни хмыкнул: — Ага, герои, мать вашу. В фильмах такие миссии заканчиваются либо под оркестр, либо под траурный марш. — В фильмах, — сухо ответила Панам, — мы давно бы сдохли. Фуры укатили ночью. Дорога пустая, но у каждого на коже — липкий пот. Кордон маячил впереди: серый бетон, дроны в небе, прожекторы, скучающие солдаты с термальными винтовками. План был простой: Сойка влезает в сеть, включает режим «потеря сигнала», колонна идёт будто бы «в тени». На деле это значит: если кто-то чихнёт не в такт, их разнесут в пыль. — Три, два, один… — Сойка шептала сама себе. — Глушим канал. Прожекторы моргнули, один дрон завис. Панам жала газ, сердце било в такт мотору. — Держим строй! — рявкнула она в рацию. Кто-то в хвосте кашлянул — звук эхом пошёл по эфиру. — Твою мать, — выдохнул Митч. Солдаты подняли головы. Один дрон повернул сенсоры в их сторону. — Сойка! — Панам стиснула зубы. — Работаю! — та шипела в микрофон. Пальцы летали по клавишам. — Сейчас, сейчас… Дрон мигнул, повернулся обратно. Солдаты зевнули и снова уткнулись в свои планшеты. Колонна проскочила. На той стороне все выдохнули. Джонни прыснул смехом: — Вот теперь я верю в бога. Но он, походу, нетраннер. Сойка упала на спинку сиденья, пальцы дрожат. Панам кинула взгляд, ища — что? Благодарность? Вину? Ответов не было. На привале вытащили ящики, развели огонь. Кто-то сразу достал гитару, кто-то бутылку. Усталость была липкой, но сладкой: снова выжили, снова довезли. По традиции оставили пустое место у костра — для Ви. Бутылка стояла рядом, блестела в огне. Молодые переглядывались, шептались, а потом не выдержали: — Митч, — спросил один парнишка, — а правда, что Ви один в «Арасака Тауэр» пошёл? Митч вздохнул, почесал затылок. — Правда. — И что Смешера завалил? — И это тоже правда, — ответил Кэссиди. — И что не боялся? Митч улыбнулся устало: — Правда, что боялся. И всё равно шёл. — Невозможно, — фыркнул кто-то из молодых. Кэссиди подбросил щепку в костёр: — Точно. Поэтому мы и живём: верить в невозможное. Тишина накрыла лагерь. Даже Джонни молчал — только смотрел на пустое место, и в глазах его мелькнула тень, которой не хотелось касаться. Панам и Сойка: разговор на грани Позже, когда все начали расходиться, Панам нашла Сойку у фургона. Та сидела, закрыв лицо ладонями. — Ты сегодня вытянула рейд, — сказала Панам. — Делала свою работу, — тихо ответила Сойка. — Не скромничай. Если бы не ты, мы бы сейчас висели на заборе, как чучела. Сойка подняла глаза. В них мелькнула боль. Настоящая. Та самая, что Панам замечала уже не раз — при имени Ви, при разговорах о прошлом. — Спасибо, — сказала она и отвернулась. — Сойка, — Панам сделала шаг ближе. — Я вижу, у тебя что-то на душе. — У всех что-то на душе, — резко ответила та. — Ты тоже не спишь ночами. Панам стиснула кулаки, но промолчала. Червяк сомнения снова зашевелился. Она чувствовала: там, за этой бронёй, спрятан ответ. Но время ещё не пришло. Ночь жила своей жизнью. Кто-то ругался с двигателем, который хрипел, как астматик. Кто-то играл в карты на пустые патроны. Кэрол читала инструкцию к модулю, матерясь сквозь зубы: — Кто, блядь, пишет мануалы на китайском?! Тедди сидел с девушкой, держал её за руку и светился, как прожектор. Джонни шепнул Панам: — Смотри, романтика. У него хотя бы хэппи-энд будет. — Заткнись, — буркнула она, но уголки губ дрогнули. Третья неделя в дороге всегда самая тяжёлая. Двигатели устают, люди нервничают, песок лезет в жопу, даже кофе кажется кислым. Все ждали, что рано или поздно херня случится. И случилась. Пыльная равнина. Солнце жарит, как сварочный аппарат. Панам ведёт колонну, Джонни болтает у неё в голове — как всегда: — Знаешь, что будет дальше? Засада. Тридцать к одному. Иди, сделай ставки. Она закатила глаза: — Если хочешь — поспорь с радиатором. Он хотя бы молчит. И в тот же миг с холма поднялся чёрный столб пыли. Наёмники. Броневики, два байка с турелями. — Контакт! — рявкнула Панам в рацию. Фургоны моментально сомкнулись, образуя «черепаху». «Шип» заворчал и выкатился вперёд, как старый боец, которому наплевать, что суставы ржавые. Пули засвистели. В кузове кто-то заорал: — Ложись, сука! Сойка уже сидела у терминала: — Глушу их канал, но у них усилители! Держитесь! Митч врубил турель. Пулемёт кашлянул и разнёс один байк. Второй зашёл сбоку, но Кэрол метнула гранату — и от него остались только куски пластика. Главный броневик рванул прямо на колонну. Панам стиснула зубы, вдавила газ и направила свой грузовик навстречу. — Ты ёбнулась?! — взвыл Джонни. — Держи меня за руку, если боишься, — процедила Панам. Удар. Металл врезался в металл, искры, грохот. Панцер «Шип» врубился сбоку, продавил корпус, словно жестяную банку. Наёмники завыли в эфире. Ещё несколько секунд — и всё кончено. Пыль осела, поле боя стихло. Несколько тел валялось у обочины. Их груз был цел. Колонна вздохнула разом. — Ну, вот и всё, — сказал Сол, и голос у него дрогнул. — Ебать… — протянул кто-то из молодых. — Мы выжили. Джонни хмыкнул: — Ну-ну. До следующего раза. Лагерь поставили в ближайшей низине. Усталость висела в воздухе, как гарь. Кровь, мат, вонь перегретого металла — всё смешалось. Кто-то сидел молча, курил. Кто-то хохотал истерично. Митч хлопал «Шипа» по броне, как коня: — Видали?! Старый хрыч до сих пор может. Кэрол кивнула, вытирая руки от масла: — Мы все до сих пор можем. Смех разнёсся по кругу. Даже Панам позволила себе улыбнуться — коротко, устало. Тедди сидел рядом со своей девушкой, держал её за руку. Она гладила его по щеке, будто он только что из ада вылез. И в каком-то смысле так и было. Джонни усмехнулся: — Смотри, романтика. Может, они и выживут. В отличие от нас. — Замолчи, — прошептала Панам, — дай хоть минуту покоя. Позже, когда лагерь угомонился, Джонни сидел у костра, один. Ну как «сидел» — стоял в своей полупрозрачной форме, курил свою вечную сигарету, которая давно уже не пахла. Он смотрел на пустое место у огня. Бутылка стояла, пламя отражалось в стекле. — Чёрт бы тебя побрал, Ви, — пробормотал он. — Все помнят легенду. Никто не помнит тебя. Он видел, как ты утром умирал над кружкой дешёвого кофе. Как искал пятый угол, когда углов уже не было. Как боялся. — А им, — Джонни кивнул на спящих в фургонах, — легче верить в сказку. Потому что сказка не просит взамен ничего. Он выплюнул сигарету в огонь. Она исчезла, даже искры не было. Панам нашла Сойку у антенны. Та возилась с проводами, пальцы дрожали. — Ты сегодня… — Панам замялась. — Ты спасла нас снова. — Я делала свою работу, — глухо ответила Сойка. — Ты слишком часто это повторяешь. Будто оправдываешься. Сойка подняла голову. — А тебе не всё ли равно? Главное, колонна цела. — Не всё равно, — Панам шагнула ближе. — При имени «Ви» у тебя глаза горят. Но не светом. Болью. Тишина натянулась, как струна. — Ты накручиваешь себя, — наконец сказала Сойка. — У всех есть призраки. У тебя — тоже. Панам сжала зубы. Хотела врезать, крикнуть, вытрясти правду. Но только выдохнула: — Когда-нибудь мы поговорим. — Когда-нибудь, — эхом отозвалась Сойка и отвернулась. Утро началось с вони жареного бекона и ругани. Кэрол материлась на генератор: — Да чтоб тебя, жрущая сука! Опять масло! Митч лежал под «Шипом», только ноги торчали. Оттуда донеслось: — Кто мне там жопу прикурил?! — Это костёр, — ответил Джонни. — Расслабься, не взорвёшься. Пока. Молодые гоняли мяч между фургонами, один уронил его в костёр. Все заржали. Тедди носился с девушкой, всем было сладко и противно смотреть. Кто-то крикнул: — Эй, Тедди! Масло проверь, а то потечёшь! Смех снова прокатился. Жизнь возвращалась. Дорога ждала. Фиксер ждал их в придорожном баре. Место с ободранными стенами и вывеской «Cold Beer», хотя пиво там было тёплым, как моча. За стойкой — андроид с облезшей краской, в углу — автомат с синт-кафе, который пыхтел, будто астматик. Фиксер сидел в полумраке. Пиджак дорогой, но с пятнами на лацканах. Глаза — холодные, как у змеи. — Альдекальдо, — сказал он с улыбкой. — Славно, что вы пришли. Панам села напротив, положив на стол планшет. — Товар на месте. Оплата — по договору. — Конечно, конечно, — закивал он. — Но тут, понимаете… обстоятельства изменились. — Блядь, — прошептала Кэрол. Фиксер развёл руками: — Рынок падает, НСША давит. Цена ниже. Сол напрягся, но Панам опередила. Улыбнулась — холодно, как лезвие. — Обстоятельства изменились? У нас тоже. Она постучала пальцем по столу. В зал тут же вошёл Митч с двоими молодыми, автоматы на перевес. Джонни усмехнулся в голове: — Вот это я понимаю. Старая школа переговоров. Фиксер сглотнул. — Ладно, ладно… не горячитесь. Я… я найду деньги. — Найдёшь, — Панам поднялась. — У тебя сутки. Потом мы сами «найдём». Фиксер кивнул, облизывая губы. Он понял: с этим кланом шутки плохи. Лагерь после сделки Вернувшись, все ржали и обсуждали. — Видели рожу фикса? — смеялся Тедди. — Будто ему в жопу ската запихнули! — Ему туда ещё много чего можно, — отозвался Митч, вытирая автомат. Кэрол кинула тряпку в костёр: — Пусть радуется, что Панам мягкая. Сол бы ему зубы на стол выложил. Панам не улыбалась. Сидела в стороне, думала. Лидерство — это не только дороги и стрельба. Это умение держать семью, когда все хотят рвать глотки. Лагерь жил. Один фургон превратили в кухню: там всегда воняло жареным мясом, кофе и потом. Молодые таскали кастрюли, матерились, проливали суп на сапоги. Кто-то спорил, чей дробовик мощнее. — Мой, сука, дырку в танке сделает! — Твой дырку в жопе сделает, если не чистить! Смех, крики, звон металла. Кэрол учила двух девчонок паять проводку. — Если перепутаешь фазу — получишь такой фейерверк, что волосы на жопе закудрявятся. Все смеялись. Сойка смотрела и улыбалась тихо. В её глазах снова мелькала та боль, но на секунду она растворялась в семейной суете. Панам как лидер Поздно ночью Панам обошла лагерь. Смотрела: фургоны стоят стройно, техника готова, люди смеются. Семья. Её семья. Сол догнал её. — Ты справляешься, — сказал он. — Иногда кажется, что нет. — Никто никогда не справляется, Панам. Мы просто идём дальше. Она кивнула. В груди горел огонь — и тяжесть одновременно. У костра снова оставили пустое место. Бутылка стояла, отражая пламя. Молодые переглядывались, но молчали. Кэссиди перебрал струны. Тихая мелодия потянулась в ночь. — Расскажите ещё про Ви, — попросила одна девчонка. Панам посмотрела в огонь. В глазах блеснуло что-то острое. — Ви… — она замолчала. — Он был человеком. Не легендой. Человеком. Тишина легла на лагерь. Даже Джонни не сказал ни слова. Панам поднялась, отошла в сторону. Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. Сойка смотрела ей вслед. Вина в её взгляде была такой сильной, что, казалось, она сама готова была сгореть в этом костре. Ночь накрыла пустыню. Колонна спала. Дорога ждала.