Cyberpunk 2080

Сойка — птица, про которую говорят: укажет дорогу к счастью. Примета красивая, почти сказочная. Но в приметы они не верили. Ни Джонни, ни Сойка. Всё, что требовало веры, для них всегда было подозрительным. В детали — верили. В мелочи, в алгоритмы, в совпадения, которые складываются не мистикой, а логикой. Сначала были взгляды. Короткие, будто случайные. Такие, что прожигают насквозь и в то же время прячутся за повседневными словами. Сначала — смущённые. Потом — тёплые, с той честностью, которую даже самые скрытные не могут замаскировать. Потом появились разговоры. Ни о чём, казалось бы: про музыку (Джонни, конечно, топил за реальный драйв — гитары, перегруз, злость; а Сойка поддевала его электронными синтами и странными ритмами), про кофе, который они научились варить на фильтрах из старых запчастей, про моду на дешёвые протоколы безопасности, ломавшиеся от первого чиха. У костра они говорили честно. О поступках. О сожалениях. О радости и потерях. Без масок, без бронежилетов из слов. А дальше — как будто мир подталкивал их в одну сторону. В карауле — рядом. В разведке — рядом. На обеде — рядом. В плохом настроении — рядом. В хорошем — тоже. Словно кто-то вшил в их расписание скрытую функцию «всегда рядом». Флирт стал их языком. — А душ тоже вдвоём пойдём? — спрашивал Джонни с фирменной ухмылкой, от которой половина лагеря закатывала глаза. — Пойдём, — отвечала Сойка, — только боюсь, ты расплавишься. Там очень горячо. Она умела бросать слова резко, но с таким изгибом губ, что в каждом слоге сквозил соблазн. И Джонни оставалось лишь улыбаться — глупо, но по-настоящему. Грань между «просто так» и «уже больше» они трогали каждый день. Каждый раз отдёргивали пальцы. До той ночи. Ночь легла на пустошь ровно, как чёрный занавес. Северные горы стояли двумя тёмными холмами, между ними тянулась дорога: треснувший асфальт, местами превращавшийся в полосы гравия. Разведка шла в три машины. Впереди — «Пика» Боба с Кэссиди. Замыкал «Клык» с медмодулем. В середине — пикап с Сойкой и Джонни. Эфир дышал тонким свистом: чисто. Слишком чисто. Сойка склонилась над сенсорами, пальцы бегали по сенсорной панели. — Эфир без помех. Тишина неестественная, — сказала она. — А мы естественные? — усмехнулся Джонни, подтягивая ремень. — Сегодня — да. Даже твой сарказм проходит по нормам. — Слышишь? — Джонни улыбнулся. — Даже у тебя язык ломается, чтобы меня похвалить. Она фыркнула. Но улыбка всё же скользнула по лицу, предательски. Удар пришёл внезапно. Асфальт под колёсами рванул вверх. «Пика» дёрнулась, колесо разлетелось клочьями. В ту же секунду оба склона загорелись десятками красных точек прицелов. — Контакт, блядь! — заорал Боб. — Колесо всмятку, сука! Очередь прошила воздух над головами. Металл визжал, искры летели фонтаном. В салоне пахло палёной пластмассой и озоном. — Правый склон девять, левый восемь, тыл шесть! — отчеканила Сойка, пальцы бегали по экрану. — «Стилеты», мать их, — Джонни сплюнул. — Ну заебись, скучно не будет. Ночной воздух ударил ледяным ножом. «Малориан» лёг в правую ладонь — тяжёлый, как чужая судьба; «Угасание ночи» — в левую, короткий и холодный. На виске щёлкнул «Сандевистан» — и мир упал на полшага, растянулся в вязкую плёнку, где звуки становятся толстыми, как мёд, а вспышки пуль — длинными белыми иглами. Её пальцы плясали по сенсору: «Перезагрузка оптики» — у троих визоры ослепли кисельной серой; «Сбой оружия» — два затвора клацнули вхолостую; «Звуковой шок» — пара стрелков схватилась за уши. В канал «Стилетов» упала ложная команда: «Отход вправо, группа-2, на отметку девять». Сразу двое пошли вправо, как дрессированные — накрылись пристрелочным огнём Кэссиди с Бобом. Ударно, чисто. — Люблю, когда тупость врага встречает мою элегантность, — хмыкнула Сойка и всё-таки краем глаза глянула на Джонни. Он уже был в движении. «Сандевистан» щёлкнул — и он перерезал ночь быстрыми, как мысли, траекториями. «Малориан» ухал низко и жирно; «Угасание» отвечал сухими «тук-тук». Пламя дульных вспышек рисовало в темноте короткие подписи. Двое с правого борта рухнули почти синхронно — один с дырой в забрале, второй с аккуратным кровяным лепестком на горле. — Минус два, — сказал Джонни без эмоций. — И кто-то слева думает, что я его не вижу. Пуля прошила каменную кромку над его головой. Джонни перекатился, на ходу выдёргивая нож. Бестолковый «стилет» выскочил из тени со ступором в глазах — поймал сталь между рёбер и уснул без звука. Короткое движение, чужое тело упало на гравий, хрустнуло как сухарь. — Минус три, — поправил он сам себя. — И признаю: сегодня ты прекрасна. — Не отвлекайся, — Сойка улыбнулась уголком рта. — Слева двое на «ёжах», один с моноструной, придурок. — Принято. Он выглянул, коротко посадил «малориан» в грудь тому, кто с моей-же-струной. Второй переобулся в бег. Бегать ночью по склону — идея так себе: поскользнулся, грохнулся, потерял темп — добивание заняло половину вдоха. Эфир хрипнул: — «Василиск» на позиции. У меня три «тепла» наверху, держу на мушке. Скажешь — прижму, — ответил Митч. — Скажу, когда «Пика» уйдёт из сектора, — Панам холодна, как лезвие. — Боб, как там колесо? — Колесо хочет умереть, — процедил Боб. — Но я не дам, сука. Кэссиди, не высовывайся! — Я не высовываюсь, я работаю, — обиделся Кэссиди и высунулся по пояс, потому что так у него точность лучше. — Готов, малыши? Ковбойская магия. Два выстрела, как две ровные ноты. Один «стилет» с визором просто сел, второй сложился, дернувшись странно, будто его выключили. — Красиво, дед, — прокомментировал Джонни. — Медленно, но красиво. — В твоём возрасте посмотрим, как ты побежишь, — огрызнулся Кэссиди и снова стрельнул, почти лениво. Слева сшибли гранату. Шипение, короткая дуга. Сойка взвыла: — Граната! Джонни рывком пнул её обратно из-за камня — граната отлетела, ударилась, отскочила — и хлопнула за их спинами, накрыв тех, кто её бросил. Воздух сжался, пыль ударила в лицо, по ушам хлопнуло глухо. — Ах вы, блядь, подарочек себе оставили, — рассмеялся он. — Джонни, правый фланг! — Сойка резко. — Видишь? Два «тепла», одно с «стропом». — Вижу, — «Сандевистан» щёлкнул снова, как пружина. Два шага, присед, «Малориан» — тяжелый «бум» в броню, из-под каски фонтанчик. Второму «Угасание» поставило аккуратную точку под скубой. — Не вижу больше. По левому склону поднялась толще пыли — как будто сам склон задышал. Это «Василиск» выкатил башню и дал короткую очередь поверх гребня. Камни посыпались вниз, вместе с ними тела и мат. — Ебать твою… — кто-то наверху даже не закончил. — «Василиск» работает три секунды, — отчитался Митч. — Готов прекратить. — Держи, — Панам. — «Пика», нос прикрыт? — Да, мать вашу, — Боб, кажется, уже встречался лицом с рулём. — Держу. Колесо мы кусками привяжем. Кэссиди, живой? — Я бессмертен, — невозмутимо Кэссиди, и револьверы опять сказали своё «бах-бах». Сойка вцепилась в планшет: по экрану шли зелёные линии — её скрипты, как нитки, вязали вражескую сеть. Она бросала «Фантомные метки» — отмечала наши фургоны для их IFF как «синие», а ближайший камень — как «красный». Один «стилет» честно расстрелял валун, пока Джонни не снял его, подождал, чтоб тот перезарядился — и только потом, потому что воспитание. — Они жрут протоколы из мусорки, — Сойка презрительно. — Я дарю им иллюзию. Смотри: «окно» 43.16/74.09 — там обрыв. — Они поверят? — Джонни приподнял бровь. — Они хотят верить, — ответила она и нажала «Enter». Двое действительно рванули «к окну». Один спохватился и попытался затормозить — поздно. Скатился, ударился, и воздух вокруг как будто схлопнулся. Второй полетел следом, оставив по камню полоску. — Сука, — тихо сказал Боб. — Минус два, — уточнила Сойка, голос не дрогнул. — Остаток: слева — трое, справа — двое, в тылу — один умный, шьёт очередями с паузами. У него мозги есть, осторожно. Очередь лёгкими шлепками прошила воздух над головой, в камне появились свежие раны. Джонни почувствовал взгляд — то, что ниже слуха и выше логики. Он ужался, дал телу сделать всё самому: плечо — вниз, колено — на гравий, ствол — туда, где ещё ничего нет, но сейчас будет. «Угасание» «тук» — короткий и даже, кажется, вежливый. Тень на гребне споткнулась и съехала, как отпущенный якорь. — Минус умный, — сообщил он. — Сойка? — Да — Сойка улыбнулась уголком рта. — Справа двое! Один с «ёжами», не дай ему кинуть. — Он не кинет, — Джонни поднялся на колено. «Стилет» справа действительно замахнулся мешком «ёжиков». «Малориан» ударил в плечо — рука сорвалась, мешок перевернулся на него самого. Он споткнулся, сделал два нелепых шага и упал на свои же шипы. Второй, видя всё это, решил быть героем — и побежал. Герои в ночь бегают плохо: «Сандевистан» взял его как на слайде — выстрел в бедро, падение, выстрел в грудь. — Остался один, — сказала Сойка. — Слева. — Без проблем, — Джонни встал, поставил «Малориан» в линию. Из-за валуна вымахнул парень с моноструной — ухоженной, дорогой, чужой для такого помойного отряда. В глазах у него был голод и что-то ещё — то, что всегда появляется у тех, кто умер раньше, чем понял. Струна прошила воздух, оставив серебристую линию. Джонни ушёл вниз, струна полоснула по ткани куртки, ткань сказала «цссс», как бумага. Он перехватил нож — рука сама помнила траекторию — снизу-вверх, запястье кости сыграли на его лезвии. Парень рванулся второй раз — «Сандевистан» лёг ему под кожу и замедлил каждый мускул. «Угасание» аккуратно ткнуло в пульс на шее — там, где сердце просит: «сюда». Парень сел. Потом лёг. Струна дернулась, щёлкнула, как перегоревшая лампочка. — Чисто, — сказал Джонни. — Панам? — Сводка, — Панам в эфир ровным железом. — «Пика»? — Один легко, зашили. Колесо — в пизду, но я его привяжу. Живы, — Боб упрямо. — «Клык»? — Медик злой, потому что его опять разбудили не по делу. Все на месте, — Митч. — «Василиск»? — Выпить хочу и курить, — сказал Митч и улыбнулся голосом. — Противник… противник был. — Противник — минус двадцать три подтвержденно, — сухо подвела итог Сойка. — «Тепла» больше не вижу. Сеть пустая. Каналы у них сдохли. Чисто. — Сбор, — Панам. — Трофеи по списку, патроны в учёт. Дроны — вверх, контроль. И без геройства, мать вашу. На секунду стало тихо. Ночь не закончилась, но перестала кричать. Гильзы звенели под сапогами, пыль садилась на язык железным привкусом. «Василиск» втянул башню, как черепаха голову. Ветер трогал чёлки травы у кромки асфальта. — Эй, рок-звезда, — Сойка опустилась рядом с Джонни, глаза блестели, но не от страха. — Ты цел? — Почти. Куртку жалко. — Он показал разрез. — Это была любимая. — Снимай, — сказала она тихо. — Я заштопаю. И потом… — она улыбнулась коротко, — повешу обратно. Чтобы ты дальше мог в ней позировать. — Осторожней с глаголами, — он усмехнулся. — У меня богатая фантазия. — У тебя кровь на виске, — провела большим пальцем по коже, стирая сажу. Пальцы пахли озоном и мятной пастилой, которую она грызла в дороге вместо сигарет. Он поймал её запястье, чуть сжал, делая из жеста что-то большее, чем просто «спасибо». Они замолчали, и было слышно, как вдалеке Митч ругается на «Василиск», который «жрёт больше, чем любой из нас», и как Кэссиди, не к месту, посвистывает свою чёртову кантри-мелодию. — Скажи честно, — тихо попросил Джонни, не отпуская её руки. — Нашла бы меня в этой каше без всех твоих фокусов? Без тепла, без сети? — По звуку, — ответила она сразу. — Ты громкий. Даже когда молчишь. Он ухмыльнулся. На секунду глаза стали совсем тёплыми — редкость, которая случается, когда адреналин ещё держит мышцы, а мозг уже отпускает. Он потянулся — и она не отодвинулась. Наоборот: ладонями взяла его лицо, как будто закрыла ему уши, чтоб перестал слушать гул боя. И поцеловала. Вкус крови и металла. Горячий воздух, пахнущий гарью. Где-то рядом «Клык» прополоскал сиреной медмодуля и заткнулся. Лопасти ветропарка медленно повернулись, провожая вдаль чужую смерть. Лагерь встретил их как всегда — смесью гари, запаха еды и усталого смеха. Костёр уже горел — Панам всегда требовала, чтобы огонь встречал караваны. Младшие суетились вокруг подбитой «Пики», привязывали колесо, что-то спорили про амортизаторы и вечный закон подлости. Сойка села у костра первой. Она выглядела спокойно, но по глазам видно: адреналин всё ещё бился внутри. В руках вертелся чужой визор — то ли как трофей, то ли как игрушка. — Ну что, — Боб бухнулся рядом и потянулся за бутылкой. — Кто там считал трупы? Я лично перестал после семнадцатого. — Двадцать три, — спокойно сказала Сойка. — Ты прям как бухгалтер, — хмыкнул Кэссиди, доставая гитару. — Только у тебя вместо калькулятора — чёртовы скрипты. Джонни прошёл мимо, скинул куртку — в разрезе по ткани всё ещё темнел след от моноструны. Бушевали эмоции нужно было упокоится, он пошел в тех. отсек. ОН встретил тишиной и запахом металла. Сойка подошла почти не заметно и присела на край ящика. Джонни повернулся и встал напротив — весь в пыли и пороховом запахе, с растрёпанными волосами. — Ну? — она попыталась пошутить, но голос дрогнул. — Что дальше, рокер? — Дальше, блядь, — сказал он тихо, — я перестану делать вид, что могу держаться. Он коснулся её щеки. Его пальцы были жёсткие, шершавые, пахли гарью и оружейным маслом. Но прикосновение оказалось бережным, почти трепетным. Сойка вздрогнула, потом закрыла глаза и сама прижалась к его ладони. Поцелуй случился, как выстрел — внезапно, неизбежно. Сначала осторожный, пробующий. Но стоило ей ответить — и Джонни потерял контроль. Его губы стали требовательными, жадными; он целовал так, будто хотел впитать её дыхание, раствориться в нём. Сойка обвила его шею, прижалась ближе. Её сердце билось так, что казалось — его услышит весь лагерь. — Джонни… — прошептала она, когда он оторвался лишь на миг. — Не называй это химией боя, — его голос хрипел от сдерживаемой страсти. — Это больше. Намного больше. Он поднял её легко и усадил на ящик. Колени сами разошлись, впуская его ближе. Их тела встретились, и это ощущение оказалось сильнее тысячи слов. Он скользнул ладонями по её бёдрам, задержался на талии, потом выше. Она дрожала, но не от страха. Её пальцы ловко нашли застёжки его жилета, стянули его. Под ладонями — горячая кожа, шрамы, чужая история, которая теперь стала и её частью. Она задыхалась, когда его губы скользили ниже, по ключице. Её дыхание сбивалось, пальцы сжимали его плечи. Она приподнялась навстречу, помогая стянуть с себя лишнюю ткань. Сначала верх — лёгкая майка, которая оказалась на полу. Потом штаны, сдёрнутые неловко и поспешно. Они смеялись сквозь поцелуи, когда что-то застревало, мешало, но смех тут же растворялся в новых прикосновениях. И вот он остановился на миг, глядя на неё. Взгляд — внимательный, серьёзный, будто спрашивал разрешения. — Ты уверена? Она прижалась губами к его губам. — Абсолютно. Этого хватило. Он наклонился, прижимая её к себе, и вошёл в неё — медленно, глубоко, будто боялся сделать больно. Она зажмурилась, тихо простонала его имя, прижимая ногти к его спине. Он остановился, давая ей привыкнуть, глядя прямо в глаза. — Да, — выдохнула она. — Господи, да… И тогда он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, будто изучая её тело, запоминая каждую реакцию. Она отвечала — выгибалась, обвивала его бёдра ногами, тянулась за каждым движением. Её дыхание рвалось наружу тихими стонами, которые только сильнее заводили его. — Ты… — он почти не мог говорить, задыхаясь. — Ты сводишь меня с ума. — Хорошо, — прошептала она сквозь поцелуи. — Не останавливайся. Он послушался. Ритм стал быстрее, увереннее. Его ладони скользили по её телу — от лица к груди, к талии, снова вниз. Она дрожала в его руках, но каждый её поцелуй говорил: «Я хочу этого. Я хочу тебя». В тех. отсеке стоял запах пота, металла и горячего тела. Но для них это был запах настоящей жизни. — Джонни… — её голос сорвался, когда он поймал ритм, который выбил из неё остатки контроля. — Я… — Да, птичка, — прошептал он. — Держись за меня. Она закричала — звонко, свободно, без страха. Её тело выгнулось, обхватив его, и он сам не выдержал: движение, взрыв, и они рухнули вместе в эту пропасть, держась друг за друга. Они остались так, обнявшись, задыхаясь, чувствуя только тепло друг друга. Джонни прижал её к себе, уткнулся носом в её волосы. — Чёрт… это было лучше любого концерта. Сойка рассмеялась сквозь усталость, поцеловала его в щёку. — Впервые соглашусь: рок ещё жив. Он улыбнулся и закрыл глаза. — Если и жив — то благодаря тебе. Утро встретило их светом через пыльное стекло. Сойка проснулась первой. Джонни спал, если это можно назвать сном: скорее, дремал, всё ещё сжимая её за талию. На его лице не было ни тени ухмылки — только покой. Она скользнула пальцами по его щеке и подумала: «Он живой. Настоящий». — Храпишь громче генератора, — шепнула она. — Это я репетировал новый сет, — пробурчал он. Она рассмеялась и прижалась к нему ближе. И впервые за долгое время ей было спокойно.