Cyberpunk 2080

Мир вокруг будто устал от грохота и решил пока не рушиться. Почти. В мире, где корпорации играют континентами, «почти» — самое опасное слово. На востоке «Арасака» встаёт на ноги так, как умеют древние дома: без шумных пресс-релизов, но с картами, где заводы, страховки и лояльности. Ханако распределяет два совета — один публичный, другой правильный. В коридорах слышно, как меняют ковры и людей. В Токио в переговорной и кабинетах демонтируют портреты. «Кан-Тао» держит рядом руку — мягко, уверенно, выгодно. Их дроны летают над прибрежными заводами, как чайки, только питаются не хлебом. В НСША «Милитех» растёт как сорняк в трещинах закона. Президент Натали Картер — слишком молодая для кресла и слишком уверенная, проталкивает программу «совместимости армии и улицы». Под ней уже есть подпись — её собственная. Место Натали в корпорации занимает Мередит Стаут: амбициозная, целеустремлённая, жёсткая. Та, кто звонит в три ночи и спрашивает только одно: — Ждём или выбиваем? Ответ у Мередит всегда один: «выбиваем». В «Милитехе» любят такую простоту. «Совойл» расправляет крылья над территориями СССР и тянется к Африке и Индии: трубопроводы рисуют прямые линии, как подписи на договорах. «Биотехника» и «Петрохем» держат Европу так, что даже старые соборы начинают пахнуть пластиком: семена, патенты, топливо — и никаких иллюзий. Остальные корпорации. Кто-то пробует урвать кусок побольше, а кто-то радуется крошкам. А Найт-Сити… он не меняется. Просто на его коже появляются новые шрамы. Фиксеры освежают списки «тёплых» контактов. Наёмники переписывают прайсы так, чтобы звучали приглашением, а выглядели угрозой. На улицах всё те же категории: легенды, претенденты, новички. Все хотят встать на пьедестал рядом с буквой «V». Эгоистичные мечты — любимое топливо города. Бестия шуршит списками и также носит «корону» не на голове — в голосе. Её новый бриллиант — Сара Морган: звезда в росте. Умная, непредсказуемая, опасная. — Берёшь «невозможные»? — спрашивает её кто-то слишком уверенный. — Я беру «платёжеспособные», — улыбается она глазами. Бестия смотрит на неё так, как смотрят на нож, который тебя ещё не резал. В городе, где легенды глохнут под собственным эхом, этот звук — свежий. Как говорил «почти» — самое опасное слово. Это случается между датами. Новостники уже придумали заголовки, а сутки ещё не начались. Сначала — Италия. Брейн-сканер терминала в Генуе «случайно» останавливается на мужчине с аккуратной сединой. Лука Логгаджия, глава «Биотехники», успевает сделать полшага вправо. Этого мало. Промежуток между заполняется треском электрошока и бликом клинка. Камеры и охрана видят только спину убийцы — чужую и очень обычную. Полиция запаздывает ровно на то время, которое нужно, чтобы «никого не осталось». Анна Абрамс, вице «Биотехники», плачет без мимики. В пресс-релизе слово «трагедия» повторяется трижды. Через 48 часов — Германия. Под Мюнхеном колонна «Петрохема» уходит в бокс, где бункер Рональда Паркера прячется за метровой честностью стали. На въезде турели обозначают «своих»; на выходе — знакомое лицо охраны, но глаза чужие. Пуль тратят мало. Взрывчатки ноль. Это не теракт. Это тонкий расчет. 24 часа - Токио в «Арасаки» завизжали сирены. Попытка атаковать правление. Чужие карты доступа, знакомые штампы, слепые зоны. Бронированные двери закрываются, как веки старого зверя. Ханако Арасака остаётся жить — чудом, как говорят. Мичико Арасака — серьёзно ранена. Доклады шепчут: «кровь на шёлке». В официальной хронике этой фразы нет. Спустя ещё 24 часа — НСША. Лента ползёт, как ядовитая змея: убийство бывшего президента Розалинд Майерс. Деталей нет. Совершенно секретно. Минута тишины. Найт-Сити не любит отставать. «Арасака» теряет свой главный актив: Сьюзан Абернати, директор по особым операциям, некролог без деталей. Для тех, кто давно на улицах, это звучит как «тот, кого считали мелкой сошкой, оказался главной целью.». Для юристов — «окончание трудовых отношений посредством летального исхода». Прекрасный язык. И всё это — за несколько часов. Которые на самом деле длились сутками. Сводка потоков от информации в Сетевом Дозоре краснеет, как пожарная кнопка. Кто-то в офисе хочет нажать, но инструкции на такой случай нет. На экраны падают десятки «похожих» инцидентов: пытаются обрушить мост, подложить «тихий» код в госреестр, пустить в эфир чужой гимн вместо старого. Что-то останавливают. Что-то — нет. «Багровый май» — так это назовут потом. Пресс-службы, словно договорившись, говорят ровно и однотонно: — Мы скорбим. — Мы не забудем. — Мы знаем, кто виноват. Кто виноват — меняется в зависимости от логотипа на стене. «Кан-Тао» кивает на «Милитех». «Милитех» поджимает губы и смотрит в сторону «Арасаки». «Арасака» молчит, как шкатулка с секретом. «Совойл» предлагает скидки на свечи. «Биотехника» и «Петрохем» нанимают лучших музыкантов для похорон. — Кто? — спрашивают те, у кого есть право спрашивать. — Зачем? — добавляют те, кто понимает цену «зачем». Ответов нет. Есть только аккуратность. И страх, который пахнет дорогими костюмами. Доктор Парадокс Его называют по-разному: конспиролог, пророк, аналитик, клоун. Он ведёт сетевую передачу в час ночи — когда спят или пьют. Говорит только то, что звучит как ошибка, а потом становится правилом. Свет в студии — холодный, как операционная. На столе — старый микрофон, как у тех, кто когда-то спасал мир радиосводками. — Тезис, — глядя прямо в камеру, говорит Доктор Парадокс. — Это не корпорации убивают друг друга. Корпорации слишком любят деньги. Они умеют считать. Убийство «короля» — невыгодно. Пауза — как у хирурга перед надрезом. — Антитезис. Это не «уличные». Улица бьёт громко, чтобы её услышали. Здесь — тихо, как в морге. Он улыбается так, как улыбаются люди, которые сейчас скажут лишнее и счастливы этим. — Синтез. Враг корпораций № 1… вернулся? Слово «вернулся» отражается от реклам, застревает в лентах, бьётся в комментах, как птица о стекло. Мир делает вдох. И не выдыхает. Одни от восторга, другие от ужаса.