Cyberpunk 2080

Орегон встречал Альдекальдо туманными утрами, солеными ветрами с океана и заброшенными прибрежными городами, которые время и корпорации давно вычеркнули из списка «нужных». Именно один из таких городков и стал новым домом клана. Когда-то здесь кипела жизнь: ловили рыбу, строили суда, торговали. Теперь же — ржавые вывески, пустые окна, разбитые дороги, по которым гуляли лишь перекати-поле и редкие призраки прошлого. Но для клана это было то самое место, где можно пустить корни — хоть и временно. Клан разросся до таких масштабов, что даже Змеиный Народ — кочевники, которых уважали и побаивались все — начал считаться с Альдекальдо. На стоянках по трассам «змеи» здоровались первыми, обменивались товаром и не лезли на рожон. Даже корпораты, вечно любящие встревать в чужие дела, предпочитали держаться подальше. Не потому что у них внезапно проснулась совесть, а потому что рисковать лишний раз стало слишком дорого. Клан стал силой — не легендой у костра, а чёткой меткой на карте интересов, которую умные люди обходят. Заказы текли рекой: охрана караванов по северным грядам, сопровождение контейнеров к портовым складам, зачистка мародёрских гнёзд в промзонах, поиск пропавших грузов, иногда — работа на фиксеров, которые иронично называли это «отдыхом на побережье». Деньги шли стабильно, а с деньгами пришло то, что раньше казалось мечтой. Новые генераторы — не жрущие солярку бочками, а умные, гибридные. Полевые 3D-принтеры для деталей подвески и корпуса. Импланты — не подержанные, а из упаковки: оптические вставки для снайперов, тактильные усилители для механиков, нейроинтерфейсы для тех, кто водит тяжелую технику. Бронированный транспорт: панцер с активной защитой, машины на высоких амортизаторах для песка, и, чёрт побери, даже собственное ави — гордость Митча, начищенное до блеска. Городок оттаивал на глазах. Старую судоверфь переоборудовали под мастерские: в одном из Кэрол с ребятами ставила оптоволоконную линию, в другом Боб и Митч с утра до ночи копались в технике. На крыше заброшенного супермаркета взметнулась решетчатая башня ретранслятора, а на бывшей стоянке грузовиков вырос парк машин — стройный ряд, как зубы у акулы. В подвале мэрии оборудовали склад медикаментов и «тихую» комнату для тех, кому надо прийти в себя после ранения или плохой ночи. Пустые домики медленно оживали: где-то загорелись лампы, где-то в окнах появились занавески, где-то на крыльце стояла детская игрушка — знак, что здесь дом, а не просто точка на маршруте. Распорядок тоже поменялся. Утро — техобслуживание, планерка, выдача заданий, чек-лист безопасности. День — работа: кто в пустоши — патрулировать, кто в мастерской — ковыряться в железе, кто в сети — зачищать цифровой мусор с каналов связи и резать вражеские узлы, пока они не доросли до беды. Вечер — учёба для молодых, стрельбище на набросанных в песке дистанциях, ремонт того, что успели сломать за день. Ночь — огонь, музыка, пиво и редкая роскошь: возможность говорить не о маршрутах и боезапасе, а о чём-нибудь человеческом. Панаму слушали. Панаму уважали. Её «Клан превыше всего» не было лозунгом на плакате — это была инструкция к выживанию. Сол окончательно передал ей управление и отступил на роль старого волка, который не вмешивается, пока не запахнет настоящей кровью. Панам держала дисциплину, но не душила. Она знала, у кого какая рука «ведущая», кто срывается на третий день без сна, кто врёт, что всё ок, когда на самом деле нет. С таким лидером клан перестал быть разрозненной стаей: стал механизмом, где каждое звено понимает своё место. С сетью тоже всё стало серьёзно. Сойка подняла из собранного хлама нормальную сетевую архитектуру: ветрогенераторы на окраине питали не только жилье, но и ферму серверов в бывшем бункере гражданской обороны; поверх — шифрованная внутренняя сеть, отдельные закрытые сегменты для команд, ложные маяки и маршруты на случай нехорошего визита. На выезде из города — камуфляжные сетки, тепловые ловушки, датчики движения на частоте, которую многие дроны не видят. Фиксеры научились не только звонить, но и ждать, когда в ответ скажут «да». Раньше они дергали за ниточки и любили «срочно-срочно» — теперь понимали: если хочешь, чтобы Альдекальдо взялись, не суетись, дай нормальную инфу и честные бабки. Иначе — катись. А люди… люди впервые за долгое время начали позволять себе роскошь планов. Молодые спрашивали у Митча не только про угол наведения и отдачу, но и про то, как собрать дом на сваях, чтобы не сдуло. Техники таскали из города старые солнечные панели и спорили, как эффективнее связать их с аккумуляторами. Кто-то поставил у входа в бункер зелёный ящик — внутри лежали книги, и это казалось одинаково смешным и правильным. На стене мэрии кто-то прикрутил табличку «Ратуша», а ниже — еще одну, мелом: «Пиво после 21:00 не выдаем — начальство злое». Начальство реально было злое, если кто-то мешал спать тем, кто завтра в рейс. И всё равно — кочевой корень никуда не делся. Машины держали на ходу, подвеску — на запас, топливные бочки — в тени и под сеткой, чтобы в любой момент сорваться с места. Но сейчас выбор был осознанным: не «нас прижали», а «мы решили осесть». Потому что для роста нужна земля, пусть и временная. Потому что дети лучше бегают по песку, чем по гравию парковок. Потому что в старом городе есть то, чего нет на бесконечной трассе: тишина, в которую можно положить голову и не бояться, что тебя разбудит выстрел. И, наверное, поэтому вечерами, когда туман сползал с холмов и вползал в улицы, костры у центральной площади казались не просто кострами. Это были маяки. Для своих, для тех, кто заблудился, для тех, кто когда-то вернётся. Менялась и жизнь в клане, Джонни и Сойка — их отношения, начавшиеся с осторожного сближения, превратились во что-то куда большее. Теперь они держались за руки не только в бою, где это означало прикрыть друг друга, а и в жизни — там, где это значило доверие, редкое и драгоценное для обоих. В тот вечер они катались на «Хавелине». Дорога тянулась вдоль побережья, ветер бил в лицо, мотор рычал, словно дикий зверь, а звёзды в небе казались невероятно близкими — будто стоит протянуть руку, и можно сорвать их, как спелые ягоды. Джонни внезапно свернул с трассы, надавил на газ и, под гул турбин, вывел машину на обрыв. Колеса взвизгнули, камни посыпались в пропасть. Они остановились на вершине каньона. Под ногами бушевал океан — тяжелый, темный, бесконечный. Волны, словно тысячи барабанов, били в скалы. Над ними — бездонное звездное небо. И только ветер, холодный, солёный, пытался сорвать с плеч куртку и утащить волосы Сойки прочь. — Чего ты встал? — удивилась она, сдвигая выбившуюся прядь, которая билась о щеку. Джонни ничего не ответил. Молча обошёл «Хавелину», открыл дверцу и, как будто боялся упустить момент, вытащил её наружу. Его рука легла на её талию. Резкая, уверенная хватка. Он притянул её ближе, так что между ними не осталось воздуха. Его глаза, подсвеченные неоном имплантов, горели в темноте так, будто он заглянул внутрь самого себя. Но голос — впервые за долгое время — прозвучал мягко, без бравады, без маски рокера, без привычного «пошли вы нахрен»: — Я люблю тебя, Птичка. Эти слова прозвучали не как красивая фраза, а как признание на исповеди. В них было столько тепла, что Сойка на миг потеряла дыхание. Казалось, она ждала их всю жизнь. Она улыбнулась — настоящей, тёплой улыбкой, без сетевых фильтров и защиты. Потянулась к нему, поцеловала — сначала осторожно, потом смелее, и ответила так, будто это было единственным правильным выбором: — А я тебя, Рокер. Очень. Без сомнений. Без пауз. Без попытки скрыть. Только они двое, звёзды и океан. Эта ночь стала новой точкой отсчёта — как будто до неё было «до», а теперь началось «после». Когда они вернулись в лагерь, улыбки ничего не смогли скрыть. Клан подшучивал, как всегда. Прозвище родилось само собой. Сначала кто-то бросил: — Смотрите, вот идёт «Соооми Сильверхенд»! Все засмеялись. Сойка покраснела, закатила глаза, показала средний палец и сделала вид, что ей всё равно. Но смех был добрый, а подшучивания — как признание: её приняли не только как нетраннера, а как часть семьи. Она смеялась. И каждый раз, когда кто-то снова называл её «Соми Сильверхенд», она делала вид, что это просто глупая шутка. Но в глубине души ей нравилось. Потому что впервые за долгие годы её имя было связано не с работой, не с долгом, не с бегством — а с любовью. Кэссиди освоил кантри настолько, что даже Джонни, вечно язвительный и придирчивый, однажды соизволил признать: — Слушай ну… не полное говно. Для него это было похоже на вручение «Грэмми». С тех пор у костра Кэссиди всё чаще брал в руки свою старую гитару, перебирал струны, и мелодии становились частью их вечеров. Но настоящий прорыв случился в тот вечер, когда они решили устроить концерт. Сцена была собрана из того, что было под рукой: старый грузовик, пара ящиков, прожектора, снятые с охранной техники и закрепленные на мачтах. Люди расселись вокруг костра, кто-то притянул бочки, кто-то поставил ящики, дети расселись на капотах машин. В воздухе пахло дымом, жареным мясом и солёным ветром с океана. Джонни вышел к костру с гитарой через плечо. Та самая харизма, вечно взъерошенная, циничная, но при этом притягивающая. Кэссиди уже сидел, настраивая свой инструмент, и с деланным спокойствием сказал: — Ну что, рок-звезда, готов облажаться перед публикой? — Я облажался лишь однажды, — ухмыльнулся Джонни, — когда тушил пивом барную стойку. Клан засмеялся, но когда первые аккорды раздались в ночи, смех сменился тишиной. Музыка заполнила лагерь. Смесь рока и кантри — странная, на первый взгляд, но на самом деле удивительно гармоничная. Грубые аккорды рокера и душевные переборы кочевника переплелись, создав нечто новое. Голоса тоже различались. Джонни — хриплый, острый, словно выкуренный десятком сигарет прямо перед выходом на сцену. Кэссиди — более мягкий, глубокий, но с той самой степной грустью, которая цепляет за сердце. Сначала люди слушали. Потом начали стучать ладонями по коленям, отбивать ритм. Старики, те самые, что обычно качали головой на «шумную музыку молодёжи», вдруг сами закивали в такт. Дети пытались подпевать, кто-то барабанил по пустым канистрам. В итоге лагерь превратился в маленький, но живой концертный зал. Сойка сидела у костра и не сводила глаз с Джонни. В его голосе было что-то новое. Не только злость и сарказм — там проскальзывала тоска и… надежда. И когда он поймал ее взгляд, улыбнулся так, что это было видно даже в отблесках пламени. — Эй, — крикнул Джонни после песни, протянув руку в зал, — вы, сука, самые адекватные фанаты за последние тридцать лет! Ни одной бутылки пива в меня не полетело. Я даже разочарован. — Дай время, — крикнул кто-то из толпы. — Ща все будет! Все рассмеялись. Музыка продолжилась. В какой-то момент Джонни поймал себя на том, что снова чувствует то самое: гул в груди, когда публика сливается с тобой в единый ритм. Не призрак прошлого. Не обрывки старых песен. А настоящий рокер, живой, настоящий, снова стоящий на сцене. Для него этот вечер стал почти откровением. Он вспомнил, что значит быть Джонни Сильверхендом — не иконой в воспоминаниях, не энграммой в чужой башке, а человеком, способным зажечь костёр так, чтобы люди вокруг перестали думать о завтрашнем дне. И для клана этот концерт стал чем-то большим, чем просто музыка. Это был вечер, когда каждый почувствовал: они не просто выживают. Они живут. Кэрол долгое время была тихим сцецом по технике средний руки — тот, кто предпочитает скрутить провод и починить старый сервер , кто не лезет в разговоры и всегда решает задачу без лишних эмоций. Но рядом с Сойкой Кэрол раскрылась. Сойка подтянула её в Сеть аккуратно, не как учитель-деспот, а как старший брат, который даёт первое взрослое пиво: не налей всё сразу, а по глотку, прочувствуй вкус. Первые шаги Кэрол были робки — она щупала сеть так, как раньше щупала схемы: мерила связь, держала честный ритм. Но это было только начало. Методично и с упорством, она стала изучать потоки, понимать пакеты, читать трафик как книжку. Через несколько месяцев она уже уверенно сидела в кресле. Она научилась рисовать ложные маяки, прятать каналы, строить ловушки для хищных сканеров. Когда были первые большие заказы — чистка коридора связи, выдворение назойливых прослушивающих агентов, — Кэрол бралась за них с лицом профи, который знает, где спрятаны слабые места. Сойка рядом наблюдала и иногда тихо подбрасывала идею, как сделать лучше. Их связка была почти идеальна: Сойка — взгляд изнутри, Кэрол — руки, что превращают замысел в реальность. Митч и Боб — те, кто любит железо с запахом гари, с растворами и сваркой в крови. Их проект по сборке бронетехники начался как шутка — «а давайте соберем пару нормальных тачек, чтоб было чем по пустоши гонять». Закончился созданием целой армии. Гараж у них напоминал ангар музея будущего: ряды тяжелых шасси, блоки брони, амортизаторы сдвинутые как ноты в партитуре. Были багги, готовые прыгать через канавы, грузовики с усиленной подвеской и, наконец, бронированное ави — массивная летающая «птица», которая стояла в укрытии. Для Митча ави как ребёнок: он мог часами рассказывать, как собирал турбины, как подгонял реактивы, как ставил активную систему подавления. Боб слушал и добавлял детали: где сварка не так держит, где нужен другой компаунд на уплотнения. — Видишь этот болт? — говорил Митч, указывая на лючок. — Это не просто болт. Это болт, который не даст тебе сдохнуть посреди пустыни. Боб, как самый практичный из них, с гордостью добавлял: — И глянь на эту броню: композит на основе карбона, с прослойками из переработанных панелей. Вес мягче стали, а держит — как старая школа. И люди клану знали — когда Митч и Боб говорят «поедем», то поедут с комфортом и с запасом на случай сюрприза. Их броня славилась не только прочностью, но и тем, как она выглядела: аккуратно, с намеком на стиль выжившего. Митч с Бобом устраивали дни открытых дверей: приходили ребята с трасс, смотрели, трогали, покупали отдельные модули. Ави, которое собрали, стало гордостью — не просто потому что летает, а потому что оно символизировало: клан может держать не только землю, но и небо. Потом был Тедди. Тедди — парень большой, добрый и немного неловкий, тот самый, что в драке может улыбаться, а дома забыть, куда положил свои перчатки. Он влюбился в Изабеллу, как по фильму: не красиво, не по сценарию, а по-человечески — смешно и искренне. Она была его противоположностью: спокойная, сдержанная, и с улыбкой, что могла растопить любой лёд. Их свадьба получилась такой — простая и трогательная, как старый винил, закипевший на правильном месте. Палатка была украшена бандажами ткани, гирляндами из лампочек, собранными с дальних свалок, и фотографиями — памятью о тех, кто не смог прийти. На столах — простая еда: тушеное мясо, свежий хлеб, овощи, и вино, которое где-то умудрились раздобыть и назвать «дорогим». Люди из клана нарядились — кто в простую рубашку, кто повесил старую подвеску, кто припудрил волосы, как будто к этому прилагалось правило приличия. После церемонии был танец. Джонни, сел за гитару и сыграл ту самую мелодию, под которую когда-то мечтал, еще до армии. Изабелла и Тедди танцевали медленно, как будто время на минуту остановилось. Рядом дети устраивали свои шоу, старики качали головами, напевая старую песню. Люди смеялись, и даже те, у кого на душе был металл, мягко улыбались. А Панам… Панам училась отпускать. И, возможно, именно поэтому в её жизни появился он. Она встретила его на одном из заказов: сначала обмен репликами, потом совместная работа, затем долгие разговоры у костра, где-то шутка, где-то взгляд дольше, чем нужно. Они не бросались в омут с головой — всё развивалось медленно, осторожно. Но однажды Панам поймала себя на том, что улыбается, когда он входит в шатёр. Что сердце бьется чуть быстрее, когда он касается её руки. Что завтрак на двоих в их палатке вдруг стал привычным. Она не понимала, как это случилось. Просто в какой-то момент одиночество стало легче переносить рядом с ним. И хотя часть её всё ещё принадлежала Ви, другая часть начинала заново. Однажды вечером Панам ушла из лагеря. Без слов, без предупреждения — просто взяла куртку, и пошла туда, где слышен океан. Шум волн был громче всех песен у костра, и, наверное, именно поэтому она любила эти прогулки: там можно было не прятать лицо. Она достала письмо. Лист бумаги, который уже слегка пожелтел и потерял свежесть. Она написала его много месяцев назад, но так и не решалась открыть. Это было прощальное письмо для Ви. Панам развернула лист и начала читать. Голос дрожал, но она старалась держать его тихим, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то услышит и увидит, как сильно болит сердце. — «Ви… — прошептала она, — я не знаю, как тебе это сказать. Ты был для меня всем. Ты был опорой, плечом, той силой, что держала меня. С тобой я чувствовала то, чего никогда не чувствовала с другими, защиту и любовь». Глаза увлажнились, но Панам резко вытерла их рукавом, будто сама себе запретила слабость. — «Ты помог мне, помог клану, спас очень многих. Я благодарна тебе за каждую минуту, что мы делили. Но мне нужно жить дальше. Я должна вести клан, должна быть сильной. Но знай — ты всегда останешься частью меня. Всегда». Пламя её зажигалки вспыхнуло. Бумага загорелась быстро, словно тоже хотела уйти. Панам смотрела, как буквы исчезают в огне, превращаясь в черный пепел. Когда пламя добралось до пальцев, она бросила остатки в воздух. Ветер поднял лёгкий пепел и унёс его к океану. Она долго смотрела вслед. И только потом, с упрямым лицом и тяжестью на душе, повернула обратно к лагерю. Панам всегда была сильной, бесстрашной, упрямой. Но рядом с Ви она была другой — мягче, спокойнее. Он был силой, что разрушала и защищала одновременно. И именно эту силу она теперь потеряла. В клане это знали. Поэтому каждую ночь у костра оставляли кружку пива рядом с пустым местом. Никто не садился туда. Это было место Ви. Память, которую берегли. Только Сойка старалась не вспоминать. Её предательство жгло сильнее любого костра. Каждый день боль пожирала её изнутри, и каждый раз, когда кто-то поднимал тост за Ви, ей хотелось сбежать. Но она хранила тайну. Потому что боялась потерять семью, которую так долго искала. Новый день в клане начался как обычно: утренний душ в полевых кабинах, быстрый завтрак — каша с протеином, яйца из распечатки и обязательно кофе. Кто-то смазал затвор, кто-то завёл моторы, кто-то ругался на песок, который опять забился в муфту. Жизнь, которую Альдекальдо сделали себе сами, шла ровно и уверенно. Сойка сидела на дежурстве в командном шатре. Над столом мерцал голографический радар, рядом — сетевые коллектора, увитые проводами. Её пальцы — быстрая, дисциплинированная музыка по клавишам. Глаза цепляли лог-ленты, где сырой трафик сети складывался в узоры, понятные только тем, кто живёт среди этих волн. Сначала показалось — артефакт, шум от ветра. Затем — повтор. Воздух над приборкой словно стянуло холодком. В трёх километрах от лагеря на радаре, как будто из ниоткуда, вспухли отметки. Пять бронированных ави — сигнатуры тяжелые, плотные, военные. И десятки дронов. Сойка успела сделать один ровный вдох. Потом второй — уже резче. На третьем мозг догнал тело. ФРУ. Она узнала «почерк» сразу — работа протоколов, способ маскировки. Это как узнать походку того, о ком стараешься забыть. «Они нашли меня», — пронеслось мыслью. И следом — тяжесть, как свинец в желудке. Пять ави. В каждом — минимум пятнадцать бойцов. Команда зачистки. Они убьют всех и заберут её. Такая у ФРУ методика. Алгоритм в голове мгновенно разложил всё по полочкам. «Сдаться». Глупое, храброе и единственно логичное решение, если мерить семьёй. Альдекальдо — крепкие, да. Но против элитной зачистки? Против бойцов которых тренировали годами? Тревожная сирена вспорола тишину лагеря. Глухая, противная, она улетела в небо и вернулась обратно — ударами в грудь. За секунды пустые улицы начали наполняться людьми и машинами. Складные турели раскрылись, как стальные цветы. Кто мог — схватил оружие. Кто не мог — ушёл в укрытие, в подземные ангары и креплёные контейнеры. Сойка выскочила из шатра. Ветер швырнул в лицо солёные брызги из ниоткуда — океан был далеко, но тревога делала воздух влажным, как перед штормом. Она не успела решить, куда бежать, — чья-то рука ухватила её за локоть, потянула вниз за бронемашину. Колесо упёрлось ей в спину. Рядом запахло табаком, маслом и мужским металлом. — Джонни это за мной, — сказала она, и голос вышел слишком ровный, чтобы быть правдой. — Обломятся, — отрезал Джонни. Краем ладони она коснулась его щеки — на секунду, будто ставя отметку «здесь». Он повернулся к ней и сжал её пальцы — крепко и без игры. — Любимый, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Я им сдамся. Семья не должна пострадать из-за меня. Он посмотрел на неё снизу вверх, на долю секунды убрал циничную маску. На свет вышло что-то мягкое и свирепое одновременно. — Хуй им, — произнёс он без тени улыбки. — Пусть, сука, попробуют. Мы справимся. Разговор окончен. Он щёлкнул затвором «Сайдвиндера», сидя на корточках, и развернулся к стороне, откуда, по всем законам жанра, сейчас должен прийти пиздец. Он сразу понял, кто приближается. Те же самые уроды, что были в космопорте. Перед глазами вспыхнула память о том, как Ви обнулял их без колебаний. Но теперь — всё иначе. Джонни ясно осознавал главное: он не Ви. Его путь, его бой и его выбор — совсем другие. Клан застыл, как пружина в сжатии. На крышах — снайперы. На перекрёстках — броники. В воздухе — дроны. Все ждали, что сейчас из облаков разверзнется мясорубка. Но первым к ним подлетел один-единственный дрон. Он завис над центральной площадью, и громкая связь выплюнула голос — удивительно ровный, женский, без угрозы. — Мы с миром. Вам никто не причинит вреда. Пожалуйста, не стреляйте. Тишина ударила сильнее сирены. В центре города коснулась земли только одна ави. Тусклый, как карандаш, огонь тормозных форсунок облизал асфальт, и машина опустилась — мягко, почти ласково. — Мы не причиним вам вреда. Опустите, пожалуйста, оружие. Мы безоружны, — повторил дрон. Оружие никто не опускал. Секунда. Другая. И ещё одна, растянутая, как струна, готовая лопнуть. Панам вышла из укрытия первая. Вся — из нервной стали. Пальцы левой руки держали винтовку свободно, правой она дала знак — короткий, отточенный. — Опустить оружие, — сказала она. Руки дрогнули у многих, но опустились. Винтовки ушли вниз, стволы взглянули в землю. Накал не ушёл — он стал плотнее, тяжелее. Панам повернулась к ави. — Можете выходить. Но хоть одно неверное движение — откроем огонь. Двери ави раскрылись, и у клана от неожиданности сперло дыхание. Из салона спустилась женщина, которую видели только на экранах. Натали Картер. Президент НСША. К ней тут же подошли Сол, Митч, Кэссиди, Боб, Тедди и Кэрол. Натали шагнула навстречу. Не спеша. Как человек, который понимает, что любой резкий жест станет последним. — Добрый день, меня зовут… — Мы знаем, кто вы, — обрезала Панам. — Что вам нужно? Из ави, будто из кармана костюма, вышли ещё четверо. Рид, Алекс, Билл и Крис. — Прекрасно, — сказала Натали. — Я хочу с вами поговорить. И даю слово — никто не причинит вам вреда. — Говорите, — Панам даже не повела бровью. — Может быть, в другом месте? Здесь… немного напряжённо. Панам кивнула. Лёд под ногами заскрипел. — Идёте за мной. Они вошли в командный шатёр — все вместе: Панам, Сол, Митч, Кэссиди, Боб, Тедди, Кэрол, Картер, Рид, Алекс, Билл и Крис. Воздух внутри стал густым, как сироп. На стол спроецировали карту периметра, поверх — маркировку входов. Охрана клана ждала снаружи. Полотно двери качнулось ещё раз — вошёл Джонни. За его спиной — Сойка. Рид будто ударился взглядом о её лицо. Подошёл — медленно, не веря. Его пальцы тронули её щёку — легко, как будто боялся распылить. И обнял. Тот редкий, странный, неправильный для него жест — как у отца, который слишком долго жил приказами и однажды понял, что потерял то хорошее что у него было. Сойка обняла в ответ. В её жесте было меньше неловкости, чем принятия: прошлого не перепишешь, но можно хотя бы не рвать каждую свежую нитку. Алекс подошла следом — короткое, тёплое, без слов. Потом все трое стояли лицом к лицу — как старые друзья, которые пережили очень много. Сойка первой осторожно сняла эту паузу: — За мной? Рид качнул головой. — Нет. Я вообще не знал, что ты жива. Но… очень этому рад. — И я, — сказала Алекс. К остальным они вернулись уже с собранными лицами. Митч смотрел так, будто пытался сопоставить карту мира с новой меткой, которой там не было. — Вы что, знакомы? — спросил он, и в голосе его было больше удивления, чем угрозы. — Да, — ответила Сойка. — Мы были командой в прошлом. — В смысле? — Митч отставил чашку, которая и так была пустая. — Ты работала на НСША? — Да. Шум внутри шатра стал белым. Панам, Сол, Митч, Кэссиди, Боб, Тедди переглянулись — не театрально, а как люди, у которых внезапно сдвинули фундамент. Джонни стоял у стенки, курил, «Угасание ночи» висело у бедра — чёрный полумесяц смерти. Натали повернулась к Сойке — её голос был мягок, но внутри мягкости звенела нота, от которой становится неуютно. — Итак, во-первых… мисс Соми. НСША не имеет к вам никаких претензий. Вы — абсолютно свободный человек. — Благодарю, госпожа президент, — ответила Сойка. Без сарказма, но и без особой благодарности. — Это малое, что мы можем для вас сделать, после неприятного инцидента с Розалинд Майерс — сказала Картер. — Во-вторых, спасибо, что уделили время. И повторюсь: никто не причинит вам вреда. Обещаю. Нам только нужна ваша помощь. Сол хмыкнул — не грубо, а с той усталостью. — Какая? Чем наш клан может помочь НСША? Взгляд Картер стал стальным — без падений и бликов. — Мы ищем Ви, — произнесла она. — Где он? Воздух в шатре посерел. Все на секунду решили, что ослышались. — Что? — спросил Сол. — Кажется, я выразилась достаточно ясно, — повторила Натали. — Где Ви? Джонни бросил сигарету, шагнул вперёд — и голос у него был, как гвоздь, которым царапают стекло. — Он мёртв. Уже больше трёх лет. — Уверены? — Картер даже бровью не повела. — Да. После уничтожения Микоши. Он отдал мне своё тело, а его энграмму поглотил искин, и они ушли за Чёрный заслон. Так что, блядь, да — я уверен. — Следите за языком, — сказал Крис. — Ты тут не пизди, — отозвался Джонни, не глядя. — А то я вырву твой. — Хватит, — Рид шагнул вперёд. — У нас есть веские основания считать, что он жив. На записи изменено лицо с помощью импланта, но просто посмотрите. Билл, включай. Голограмма на боковой панели родила окно. Подземный коридор. Один человек против двадцати. Фокусировался, двигался, бил — безошибочно, экономно. Ни фальши, ни пафоса. Работа профи. Минуту никто не дышал. — И что это? — Тедди почесал затылок. — Вы прилетели, чтобы показать ролик, где один мужик шинкует в капусту двадцать человек? — Я бы даже сказал, суровый мужик, — протянул Кэссиди. — Я бы не хотел с таким столкнуться. — Ага, — поддержал Боб. — По сравнению с ним «Стилеты» — просто пиздюки с пушками. Джонни сделал полшага к экрану. Для него мир замер, он видел, но не мог поверить, может это злая шутка или обман зрения, но нет. — Да ну нахер, — сказал он очень тихо. Сойка положила ему руку на плечо. — Джонни, что с тобой? — Это Ви, — произнёс он. Все разом посмотрели на него. — Мистер Сильверхенд, — уточнила Картер. — Это точно? — Я несколько месяцев был энграммой у него в башке, — сказал Джонни, не отрываясь от кадра. — Я знаю, как он ведёт бой, двигается, дышит. Это… это точно он. — Зачем он вам? — спросила Сойка. Картер и Рид переглянулись. Коротко. Рид взял слово: — Несколько месяцев назад в разных точках мира начали появляться неизвестные группы элитных бойцов. Они ликвидируют правления корпораций и государств. Мы называем их «Тени». Мы не знаем, кто они, откуда они взялись и что им нужно. Работают чисто, следов не оставляют. Но, как мы понимаем, Ви, скорее всего, знает, кто они. Поэтому нам нужна его помощь. — Помощь? — Джонни усмехнулся — некрасиво, по-настоящему. — Кого ты, блядь, пытаешься наебать? Тебе не помощь его нужна, а опять втянуть его в ваше ФРУшное говно. И с чего вы, блядь, решили, что если бы мы знали, что он жив и где он, кто-то здесь стал бы с вами этим делиться? — Мистер Сильверхенд, — Картер не моргнула. — Со стороны ФРУ и НСША мистеру Ви ничего не угрожает. Нам нужно остановить этих людей. Они представляют опасность для всего мирового сообщества. У него есть информация, которая нам нужна. Мы будем благодарны за помощь — и будем рады помочь мистеру Ви, если потребуется. — Ну да, конечно, — Джонни скривился. — НСША — образец, сука, добропорядочности. Майерс говорила то же самое, когда Ви спас её от «Баргеста», а потом отправила сотню бойцов за ним и залила космопорт Найт-Сити кровью. Ещё, сука, отправила своего лучшего пса… правда ведь, Рид? Рид выдержал взгляд. — Я выполнял приказ. Ви хотел помочь Сойке сбежать. Майерс не могла это допустить. Риски были слишком велики. Если бы Ви пришёл и рассказал мне всё сразу — всего этого можно было избежать. — Минутку, — вмешалась Панам. Лёд в её голосе треснул, оголив сталь. — В смысле «помог сбежать»? То есть весь кошмар в космопорте случился из-за Ви и Сойки? — Да, Панам, — сказал Джонни, не отводя глаза от Рида. — Потом всё объясню. И снова — к Риду: — Рассказать? Тебе? Зачем? Чтобы ты побежал к Майерс, виляя хвостом? Ты пёс, Рид. Пёс, который только и умеет, что выполнять приказы — даже когда приказы полное говно. Ты боишься думать своей головой. Ты поганый трус. Рид сделал шаг. В его движении не было угрозы — только усталость. Натали подняла ладонь — не резко, но весомо. И шаг остановился. — Довольно, — сказала она. — Мы здесь не для того, чтобы вспоминать прошлые ошибки и разногласия, я прибыла сюда не ради этого, ситуация критическая, нам действительно нужна помощь мистера Ви, Если он выйдет с вами на связь — прошу передайте ему, что нам нужно говорить. Встреча — на его условиях. Всего вам доброго. Картер, Рид, Алекс, Билл и Крис вышли. Сели в ави. Машина поднялась и ушла в небо, за собой не оставив даже копоти. Тишина внутри шатра стала похожа на вакуум. Митч первым нашёл голос: — Может, объясните, что происходит? — он посмотрел на Джонни и на Сойку — по очереди, не зная, у кого спрашивать больше. — Не сейчас, — сказал Джонни. — Нет, — голос Панам резанул воздух. — Сейчас. Я слишком долго терпела ваше молчание. Говорите. Живо. Джонни и Сойка обменялись взглядом. Сойка вдохнула — медленно, будто собирая в лёгких храбрость. Выхода не было. Тайна — как бомба с таймером: чем дольше ждёшь, тем страшнее взрыв. Она начала говорить. Сначала — ровно. Про юность. Про вербовку во ФРУ. Про службу. Про Майерс, которая заставляла раз за разом пересекать Чёрный заслон, вытягивая из неё кусочки души, словно это расходный материал. Каждый проход — как шрам, которого не видно, но он кровит при каждом движении. Потом — про план побега. Про «Киносуру». Как Курт Хансен сбил самолёт Майерс. Как она вышла на Ви. Как просила помочь спасти президента — не ради Майерс, а потому что иначе не было тропы к свободе. Стадион. Космопорт Найт-Сити. Её предательство. Как она манипулировала Ви, говоря, что есть лекарство. Оказалось — есть, но только для неё. Как она потеряла сознание и очнулась уже в космическом шаттле. И как Ви, зная, всё равно решил её спасать. Она говорила, а в шатре росла тишина. Злость. Жалость. Боль. Смешивание всего, от чего обычно убегают в бар и бутылку. Но сбежать было некуда — каждый звук оставался здесь, висел между лицами. Панам заговорила первой. Тихо — но так, что на коже выступили мурашки. — Ты убила его, — сказала она. — Ты просто убила его. Он мог выжить и быть со мной, а ты… ты забрала его у меня. Никто не шелохнулся. Все знали: Панам в гневе — это буря в тесной комнате. Одно неверное слово — и мебель полетит. — Панам… — начал Джонни. — Заткнись, сука, — она даже не повернулась к нему. — Просто заткнись. Вы оба виновны в его смерти. — Панам, сестрёнка, — попытался мягко Митч. — Ты перегибаешь. Нам надо всем успокоиться. — Я перегибаю? — она повернулась к нему, глаза горели злостью и болью. — Мне, сука, успокоиться? Ты её слышал? Она просто его использовала, пообещав лекарство. А он… — голос дрогнул и стал жестче. — Он забрал его тело. Они оба предали его — и забрали, что им было нужно. И дали ему умереть. Джонни побледнел — не от страха, от ярости. — Ты ебанулась, Панам, — произнёс он. — Я рассказал, как всё было в Микоши. Я готов был уйти. Ви сам решил, чтобы я остался. И я был в космопорте. Сойка призналась Ви. Он мог сдать её ФРУ и забрать лекарство себе. Но сам решил спасти её. — Конечно, блять, — Панам рассмеялась коротко, без веселья. — Как удобно, очень удобно. Ви всё решил сам. А вы ни при чём. Только одна проблема, Джонни: я сука не верю ни единому вашему слову. Вы уже доказали, что можете красиво пиздеть. — Но судя по видео… — начал Кэссиди осторожно. — Ви, возможно, вернулся. — «Возможно», — подхватила Кэрол. — Он был больше трёх лет за Чёрным заслоном. Мы не знаем, кем он вернулся. Или чем. Панам ударила кулаком по стулу так, что тот отлетел и врезался в стену. Тряпка шатра дрогнула, как кожа. Панам развернулась и вышла. Сол подошёл к Сойке и Джонни. На его лице было то спокойствие, которое приходит не с медитациями, а с годами, когда учишься не терять людей из-за одного взрыва. — Её надо успокоится, — сказал он негромко. — Не принимайте слова близко к сердцу. Ей больно. Она в гневе. — Я понимаю, — ответила Сойка и посмотрела на свои руки — будто проверяя, не дрожат ли. — Мне уйти из клана? — Нет, — Сол покачал головой. — Я пока не знаю, что тебе сказать. Нам всем надо это переварить. По одному, по двое они вышли из шатра. Воздух снаружи оказался холоднее. И тише. Тревога давно была выключена, но остаточный адреналин работал — как чайник, который забыли выключить. Остались только двое — Джонни и Сойка. — Я знала, что так будет, — сказала она. — Панам меня не простит. Никогда. — Перестань, — отозвался он мягче, чем обычно. — Ей больно. В конце концов… она очень любила его. Может, любит до сих пор. — Он помолчал, а потом добавил уже деловым тоном: — Ты поможешь мне выйти в Сеть? — Зачем? — Сойка подняла бровь. В её вопросе было не «почему я», а «что именно ты задумал». — Мне кажется, я знаю, кто его вернул, — сказал Джонни. — И она может знать, где он. На другом конце света несколько дней Ви и Адам провели в своих убежищах, тихо, почти безмолвно. Они вели себя так, будто их вообще не существовало — «тише воды, ниже травы», как говорил один старый кочевой мудила. Каждый звук за окном, каждый шаг в подъезде, каждый скрип половиц заставлял внутренне вздрагивать: не КГБ ли это пришло за ними? Но на удивление всё было тихо. Слишком тихо. Это молчание начинало напрягать Ви сильнее, чем если бы каждый день у дверей сидели по два агента. Тишина в таких местах всегда означала лишь одно: буря еще впереди. А потом начали всплывать новости. Советские СМИ синхронно выплюнули официальную версию: мол, на форуме случился несчастный случай, какой-то там сбой оборудования, «техническая неисправность», ну и бла-бла-бла. Служба безопасности, как всегда, «сработала безупречно», жертв нет, пострадавших тоже нет, а уж участников форума и вовсе «ничто не коснулось». Чистый цирк. Конечно, про покушение на главу корпорации «Совойл» — ни слова. Словно его и не было вовсе. Ну а что — Советский Союз никогда и ни при каких условиях не признает, что его системы безопасности дали течь. Это равносильно публичному признанию слабости, а такого они себе позволить не могли. Ви лишь ухмыльнулся, увидев эти новости. — Ага, «сбой оборудования»... Знаю я, как у вас «оборудование сбоит». Разумеется, всё это время он и Адам находились под фальшивыми личностями. Как только задание было выполнено, Альт тут же перекинула им новые документы и новый оттиск личности. Более десятка пакетов фальшивых данных — под разные ситуации, страны и уровни допуска. Альт не скупилась, когда речь шла о прикрытии. Наконец она сама вышла на связь. — Необходимо покинуть СССР. Отправляйтесь в Грецию, город Стагир. Логично. Слишком долго находиться на территории Союза стало опасно. Советские спецслужбы, может, и не показывали вида, но рано или поздно начинали копать. И когда они докопаются — мало никому не покажется. Было очевидно: надо дельтовать. Ви вылетел через аэропорт Ленинграда, без особых проблем. Его легенда была чиста, документы выглядели на все сто, и пограничники даже не удосужились задать лишний вопрос. А вот Адаму пришлось попотеть. Он пересек границу с Китаем тайно, добрался до аэропорта в городе Карамай. Не легкий путь, но для Адама — ерунда. В конце концов, он не раз пробирался через зоны боевых действий, так что граница СССР показалась ему детским аттракционом. Греция встретила Ви так, как только она умеет встречать чужаков: яркое солнце, синее небо, морской бриз, щекочущий кожу, запах соли и винограда, доносящийся с рынков. После серых бетонных коробок Союза это было как глоток кислорода. Казалось, будто сам воздух здесь был другим — лёгким, пьянящим, наполненным жизнью. Даже городские шумы — звон колокольчиков на лавках, крики торговцев, смех детей — звучали в ушах как музыка, такой контраст с ледяным молчанием СССР. Стагир. Прекрасный, древний город, в котором время будто замедляло шаг. Каменные улочки с трещинами, через которые пробивалась трава. Домики с черепичными крышами, облупленными, но всё равно красивыми, словно время лишь подчёркивало их характер. Белые стены, выгоревшие от солнца, и античные колонны, пережившие века и империи. Здесь чувствовался дух вечности. Неудивительно, ведь именно здесь родился один из величайших философов мира — Аристотель. И здесь же, на побережье, был развеян прах Ти-Баг. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал о Ти и Джекки. Не проходило и дня, чтобы он не проклинал тот чёртов день, когда впервые встретил Декстера Дешона. Его интуиция тогда буквально орала: «что-то тут не так!» Каждая мелочь кричала об опасности, но он, идиот, заглушил этот голос. Слишком много несостыковок. Слишком много вопросов без ответов. Почему Декс отсутствовал в Найт-Сити целых два года? Где его старая команда? Ведь он был фиксер из Посмертия, высшей лиги — и такие люди всегда окружены целой сворой опытных, проверенных наёмников. Но тут он почему-то выбрал их — Ви и Джекки. Двоих, которые только-только начали выбиваться из серой массы. И зачем Эвелин Паркер понадобился тот чип? Откуда у неё такие деньги, такие связи? Какого хрена к этому всему прилип Сетевой Дозор? А главное — почему те самые «ребята с Пасифики», которых упоминал Декс, так настойчиво требовали, чтобы он перестал копать под Паркер? Пазлы не складывались. Сколько он ни пытался, картинка всё равно оставалась рваной, дырявой. И это сводило Ви с ума. Он ненавидел такие ситуации. Всё его прошлое, весь опыт, все годы службы в контрразведке Арасаки кричали, что-то не так. Он тогда должен был остановиться. Должен был сказать: «Хватит. Мы не идём на это дело. Оно пахнет дерьмом». Он пытался донести свои сомнения до Джекки. Но друг только махал рукой, усмехался своей широкой, обезоруживающей улыбкой и говорил: — Hermano, ты слишком много думаешь. Расслабься. Скоро мы станем легендами. Эти слова до сих пор резали душу. Легенды… Да, легендами они стали. Только цена за эту легенду оказалась слишком высокой. Ви всегда винил себя. Эта вина сидела глубоко, прочно, как осколок, который невозможно вырезать. Если бы он настоял… Если бы он убедил Джекки, что дело воняет с первого взгляда, что Декс лишь использует их как расходный материал… Если бы он сказал: «Мы не идём». Тогда Джекки мог бы быть жив. Тогда Ти могла бы быть жива. Тогда многое могло бы сложиться иначе. Но он промолчал. Промолчал и пошёл за Дексом. И легендарное «ограбление века» превратилось в их смертный приговор. Иногда, по ночам, Ви возвращался туда во сне. Вспышки неона, сверкающий холл «Компэки Плаза». Он видел лицо Джекки, полное надежды, полное этой дурацкой, наивной веры в светлое будущее. Слышал его смех. Слышал, как он говорил: «Hermano, скоро мы будем в высшей лиге». А потом всё рушилось. Крики. Выстрелы. Кровь. Грохот. Ти, чей крик оборвался в наушниках. Джекки, умирающий у него на руках, всё ещё пытающийся улыбаться, всё ещё верящий, что всё не зря. Ви просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух. И каждый раз он спрашивал себя: «Может, это я виноват? Может, это всё из-за меня?» И ответ всегда был один. Да. Когда Ви наконец оправился после всего этого ада, первой мыслью было: найти Ти. Он не мог оставить её тело валяться где-то, без имени, без прощания. В Найт-Сити смерть — такая же услуга, как такси или доставка еды. Всегда найдётся кто-то, кто возьмёт за это деньги. Но для своих так не делается. Для тех, кто вёл тебя через мясорубку, для тех, кто спасал твою задницу. Для Ти он хотел офренду. Настоящую. Как у Мамы Уэллс для Джекки: с именем, с памятью, с друзьями, которые помнят, что ты был человеком, а не только ником в чате. Но Ти-Баг всегда была слишком скрытной. Почти параноидальной. Это её и спасало, и убивало. Она держала жизнь в секрете так глубоко, что даже близкие знали лишь фасад. Пара доверенных контактов. Несколько чёрных почтовых ящиков. Размытые адреса. Никто не мог сказать точно, где она живёт. И если бы не Йоко Цуру, продавщица скриптов и нетраннер на подработке, Ви бы бродил по городу до конца дней. Когда он нашёл её квартиру, он ожидал логово нетраннера. Тьму. Стены, увешанные мониторами. Хаос из кабелей и плат. Пустые банки стимов и горы пепла в дешёвых пепельницах. Гул вентиляторов и запах горелой электроники. Но вместо этого он шагнул в… уют. Комната была светлой. Дневной свет разливался через широкое окно, словно хотел доказать, что даже в Найт-Сити есть кусочки нормальной жизни. На полках — книги. Настоящие, бумажные, с потрескавшимися корешками и запахом пыли. Философы. Учёные. Писатели. Между книгами — горшки с живыми растениями: фикусы, лаванда, упрямый кактус с белым цветком. На столе — чашки с засохшими потёками кофе. На стене — старый плакат «Samurai», без автографов, просто так, ради памяти. И посреди этой комнаты — кресло нетраннера. С шлангами, кабелями, блестящим «дэком», уложенным так аккуратно, будто это был хирургический инструмент. В кресле — она. Ти сидела, как будто заснула. Голова откинута назад, губы приоткрыты. Глаза — открытые, застывшие. В них навсегда отпечатался страх и отчаяние. На щеках — тонкие дорожки засохших слёз. Ви замер. Молчал. Всё внутри него было выжжено. Даже Джонни — этот вечный, язвительный Джонни, который всегда орал у него в голове, — молчал. Может, из уважения. Может, потому что иногда самые громкие слова — это тишина. Он подошёл. Пальцы дрожали. Не на задании. Не в перестрелке. Здесь он позволил себе дрожь. Осторожно провёл ладонью по её лицу и закрыл веки. Глаза закрылись легко, будто ждали этого. — Прости, Ти… — выдохнул он. Снял плед с кресла — обычный, серый, шерстяной — и укрыл её. Потом стал осматриваться. На столе — раскрытая книга: «Аристотель. Этика». Рядом — старая открытка с морем и короткой надписью: «Стагир. Когда-нибудь». На подоконнике — деревянная фигурка совы и камешек с чернильной формулой шифра. Он собрал вещи, которые были больше, чем просто вещи: заколку-чип от Йоко, пепельницу с двумя недокуренными «кендзи», адаптер с процарапанным «без паники». Всё это станет частью офренды. Потом обернул её в простыню и вынес на руках. Тело оказалось лёгким. Слишком лёгким. Эта лёгкость резала по сердцу сильнее любой боли. Она напоминала: человека больше нет, осталась только пустота. Похоронная церемония была маленькой, но настоящей. Стол, покрытый чёрной тканью, свечи из воска, неонные отблески на стенах. Людей немного: Йоко, пара молодых нетраннеров, барменша из маленького бара, сам риппер. Каждый принёс что-то своё. Йоко положила заколку. Молодой нетраннер — жетон. Барменша — белую чашку с буквой «T» на дне. Риппер — старую интерфейсную перчатку. — Она хотела в Грецию. Стагир. «Когда-нибудь». Ну что ж… теперь — это «когда-нибудь». После кремации он нанял контрабандиста. Тот отвёз урну в Грецию и развеял прах над морем, там, где Ти всегда мечтала оказаться. А в ответ прислал короткое видео: серый пепел, унесённый ветром, и деревянная сова на камне. Она отличалась от остальных. Наёмники жили по простому циклу: заказ — эдди — бар — новый заказ. А Ти — читала, училась, цитировала философов. Прятала под цинизмом способность мечтать. Именно этому научился Ви: мечты держат тебя на плаву. Даже когда тело разваливается, разум трещит по швам и каждое утро хочется прострелить себе башку. Мечты — это то, что заставляет просыпаться и ещё раз бороться. Теперь, сидя на побережье Стагир, он смотрел на море, на древнюю архитектуру, на эту страну, которая сохранила свои мифы и легенды. Греция подарила миру истории о падении богов и вознесении героев. И иногда Ви хотелось послать всё к чёрту: Альт, Теней, весь этот мир. Уехать куда-нибудь, затеряться, жить спокойно. Но он понимал: Альт ему этого не позволит. А иметь врага в лице Королевы Искинов — последнее, чего ему хотелось. И всё же его мучил один вопрос: что именно предложила Альт Адаму? Почему тот беспрекословно выполнял её приказы, не спорил, не пытался сбежать обратно в Арасаку? И что самое странное — почему они с Адамом до сих пор не пытались друг друга убить? Ви допил бутылку вина Ассиртико, сел в машину и поехал к небольшому домику на побережье. На веранде уже сидел Адам. В руках у него был журнал, в зубах сигарета, а рядом дымился стакан кофе. Ви невольно усмехнулся. Он заметил, что Адам пьёт кофе ведрами. Видимо, ещё до того, как он превратиться в ходячий кусок стали, он был еще тем кофеманом. Взяв сумку из багажника, Ви подошёл к дому. — Привет, малой. Почему так долго? Были проблемы? — хрипло спросил Адам, не отрываясь от журнала. Ви ухмыльнулся. — Здорово, старик. Нет. Нужно было кое-куда заехать, ничего такого. Проходя мимо Адама, он уже собирался войти в дом, как услышал за спиной: — Воспоминания — это яд. В малых дозах он может быть лекарством, в больших — болезнью. Следи за дозировкой. Ви ничего не ответил. Лишь кивнул и вошёл внутрь. Дом внутри оказался светлым и неожиданно уютным. Никакой роскоши, никакого пафоса — обычный греческий коттедж, со скрипучими деревянными полами, с белыми стенами и большими окнами, через которые заливался солнечный свет. Воздух пах морем, жареным мясом и специями. На кухонном столе возле окна стояли тарелки с едой. Пар ещё поднимался, заполняя комнату ароматом, от которого у Ви моментально заурчало в животе. — Ни хуя себе… — пробормотал он, бросив сумку на кресло. — Кто тут у нас, мать его, шеф-повар? Следом зашёл Адам, стряхивая пепел в стоящую у двери пепельницу. — Душ там, — кивнул он в сторону боковой двери. — Приведи себя в порядок. Потом будем обедать. Ви прищурился. — Минуточку… Ты сам это приготовил? — Да. — Адам сказал это так буднично, словно речь шла о том, что он купил пачку сигарет. — Ахуеть. Слушай, ты, часом, макраме вязать не умеешь? Адам скользнул на него взглядом, холодным, как лезвие ножа. — Умею. Ви чуть не поперхнулся воздухом. — Да ну нахер… — он рассмеялся. — Кто бы мог подумать. Ещё скажи, что ты торт печь умеешь. — Умею. — абсолютно серьёзно ответил Адам. Ви уставился на него несколько секунд, потом рассмеялся ещё громче. — Ебать… Вот это поворот! Ну чё, может испечёшь нам сладенького? Адам щурился, глядя на него с таким видом, словно прикидывал — кинуть в него ножом или просто сломать шею. — Клоун. Иди в душ. — Как скажешь, мамочка, — отозвался Ви и направился в сторону душа. — Ахренеть… ну надо же… Вода в душе была горячей, с лёгким запахом морской соли. Ви чувствовал, как усталость последних дней смывается вместе с грязью. Каждая капля будто выжигала из него напряжение. Он поймал себя на том, что впервые за долгое время позволяет себе расслабиться. Когда он вышел, настроение заметно поднялось. Он прошёл на кухню, где Адам уже сидел за столом. Еда выглядела чертовски аппетитно. Мясо на гриле, овощи, хлеб, даже какое-то вино в кувшине. Ви уселся и, не дожидаясь приглашения, взял вилку. Сделал первый кусок — и застыл. — Бля… слушай, а вкусно. У тебя, наверное, от баб отбоя не было? Адам спокойно затянулся и выдохнул дым прямо в сторону окна. — Ешь молча. Ви ухмыльнулся. — Ладно, ладно. Но серьёзно, ты меня удивил. Никогда не думал, что в тебе есть что-то… человеческое. Адам не отреагировал. Он ел спокойно, размеренно. Прошло несколько минут в молчании, пока Ви не решил нарушить паузу: — Альт сказала, твоя операция прошла успешно? — Да, вполне. — короткий ответ. — А откуда ты знал, что будет второй стрелок? — Ви говорил с набитым ртом, жестикулируя вилкой. Адам не поднял глаз. — Я не знал. Просто предположил. — Предположил? — Ви усмехнулся. — Ну да, конечно, ты же у нас, блядь, Ванга в киберпанковской обёртке. — А я слышал, что тебе пришлось импровизировать? — спокойно парировал Адам. Ви чуть не поперхнулся вином. — Ага. Кто же знал, что Платов — двойной агент? Пришлось действовать. — Возможно. — Адам на секунду задержал взгляд на нём. — Но если бы ты продолжал играть свою роль, смог бы внедриться. У нас было бы гораздо больше информации. Ви опустил вилку и уставился на него. — Ты сейчас серьёзно? Во-первых, я не какой-то псих, который будет расстреливать гражданских ради «игры». А во-вторых… Он не успел договорить — Адам перебил его. — Понимаю. Ты действовал вслепую. Риск раскрытия был слишком высок. Просто это была соблазнительная возможность. — «Соблазнительная возможность»? — Ви резко рассмеялся. — Да, оказаться в мешке для трупов — очень, блять, соблазнительно. Ещё этот Орлов со своей «империей». Анархист, сука. Адам медленно стряхнул пепел. — Он не анархист. Он революционер. — А что, есть разница? — Ви склонил голову набок, ухмыляясь. — Разумеется. — ответил Адам с ледяным спокойствием. — Анархист борется за свободу во всех её проявлениях. Революционер — за смену власти. — Как скажешь, профессор. — Ви усмехнулся, поднося бокал ко рту. — Только вот на практике и те, и другие заканчивают одинаково: с дыркой в голове и кучей трупов вокруг. Адам никак не отреагировал. Лишь продолжал спокойно жевать. Ви некоторое время молчал, потом откинулся на спинку стула. — Слушай, а меня один вопрос мучает. Что у тебя за сделка с Альт? Адам поднял глаза. Взгляд — холодный, тяжёлый, как бетон. — Это не твоё дело. — Да ладно, — Ви усмехнулся. — Просто любопытно. — Любопытство не порок. — медленно сказал Адам. — Но, как я уже сказал: это не твоё дело. — Зануда. — хмыкнул Ви, вертя бокал в руках. — В восемь часов с нами свяжется Альт. — сказал Адам, поднимаясь из-за стола. — Есть время на отдых. Ви встал, потянулся, криво улыбнулся и бросил: — Отлично.