Cyberpunk 2080

Сон не шёл. Не “плохо шёл”, не “ломался”, не “уходил от него”, как любят говорить некоторые. Его просто не существовало. Никаких предательских провалов в полудрему, никаких мягких провалов в теплую темноту, даже обычной усталой тупости, когда мозг сдаётся и выключает свет. Только ясность. Трезвая, холодная. Как будто Адам снова включил режим боевой готовности и забыл выключить. Он пролежал с закрытыми глазами почти час — не потому что надеялся уснуть, а потому что упрямство всё ещё было одним из немногих человеческих качеств, которые он сохранил. Потом открыл глаза и уставился в потолок. Там шла трещина — тонкая, извилистая, похожая на границу давно исчезнувшей страны. На карту, которую когда-то учили в школе и потом выкинули вместе с остальными иллюзиями. Он тихо выдохнул сквозь зубы и сел. Постель скрипнула. Новое тело реагировало иначе, чем механика: суставы не щелкали сервоприводами, мышцы не гудели усилителями, кожа не была панелью, которую можно заменить. Оно было… живым. И от этого иногда становилось странно, будто он жил в чужой оболочке, которую ему выдали по ошибке. Комната тонула в полумраке. Лишь тусклый свет с улицы просачивался сквозь шторы, разрезая стены полосами грязно-фиолетового и синеватого света. Где-то глубоко в здании гудели системы вентиляции: ровно, мягко, почти убаюкивающе. Для кого угодно — но не для него. В такой тишине всегда слышишь себя слишком хорошо. А себя он слышать не любил. Он поднялся, прошел к столу и взял планшет. Экран ожил сразу, распознав хозяина. Файлы от Альт были разложены так, как любила Альт: без эмоций, без лишнего, с холодной, почти изящной логикой. Структуры. Схемы. Архивы. Перехваты. Списки контактов. Псевдонимы. Точки входа. Красные зоны. Маршруты. И сверху — метка, от которой Адам невольно усмехнулся краешком рта: СССР. Задача была интересной. Сложной. Даже по его меркам. Провести разведывательную работу на территории СССР так, чтобы на тебя обратили внимание те, кто тебе нужен, и при этом не заметили те, кто тебе совсем не нужен. Вариант “вломиться и всех положить” был привычным, но здесь он работал плохо: если начать ломать двери, за тобой придут не те люди. А надо было, чтобы пришли другие. Внимание — точечное. Управляемое. Идеально дозированное. Как яд. И при этом сделать всё так, чтобы не попасть под каток местной службы безопасности, которая исторически умела две вещи лучше всех на планете: ждать и ломать. В мире, где корпорации могли купить правительства, а правительства могли купить корпорации, СССР держался на удивление упрямо. Не идеальный, не святой, не “страна мечты” — но живой, жесткий, с памятью. И с аппаратами, которые не любили, когда кто-то чужой суёт нос в их дела. Сделать это под их носом — задача со звёздочкой. С жирной красной, которую ставят на доске только тем, кто либо слишком хорош, либо слишком туп, чтобы отказаться. Он пролистывал документы медленно, вдумчиво. Он умел работать с информацией. Всегда умел. Просто раньше предпочитал решать вопросы иначе — проще, быстрее, кровавее. Но годы, даже если ты киборг, а потом энграмма, а потом снова человек, учат одному: сила — это не только кулак. Сила — это знание, время и правильный момент. Особенно когда ты играешь против тех, кто всю жизнь живёт в паранойе как в родной постели. СССР… странно, но эта аббревиатура не вызывала в нём отторжения. Скорее — глухое далёкое эхо, как звук, который ты услышал в детстве и потом внезапно узнаешь во взрослом возрасте. Уважение? Возможно. В какой-то мере. Потому что его мама была русской. И мысль о ней всплыла сама, без приглашения. Точно так же, как в последние недели и месяцы — слишком часто, слишком навязчиво, будто кто-то внутри него наконец снял блокировку и начал выгружать то, что копилось десятилетиями под броней. Мама. Единственный человек, которого он когда-либо по-настоящему любил. Добрая. Мудрая. Великодушная. В ней было редкое качество, почти вымершее в мире, где всё продаётся и покупается: она умела не только говорить, но и слышать. И ещё — умела подобрать правильные слова, даже когда слов, казалось, не существовало. Она говорила так, что внутри что-то переставало болеть. Хотя бы ненадолго. Она умела улыбаться, когда была уставшей. Умела готовить, когда сил почти не было. И никогда — никогда — не смотрела на него как на ошибку, как делал отец. Адам откинулся на спинку стула и на мгновение выключился из реальности, глядя в пустоту. В последние месяцы прошлое преследовало его с издевательской регулярностью. Он знал почему. Альт вернула им тела. Новые. Живые. И вместе с телом вернулась не только боль. Вернулись запахи. Температура. Тяжесть рук. Вкус. Возвратились какие-то дурацкие, человеческие вещи, которые он не просил, не покупал, не заказывал. Ностальгия. Сентиментальность. Вина. Слабость. А может, не слабость — а просто плата за то, что ты снова человек. Он снова был человеком. Не машиной. Не ходячей платформой для оружия. Не легендой, обросшей страхами и мифами. Человеком. С мозгом, который умеет не только рассчитывать траектории убийства, но и вытаскивать из памяти лица, запахи, голоса. И иногда — делать так, что эти лица и голоса болят сильнее, чем любая пуля. Адам Смэшер родился в Нью-Йорке. Если быть точным — в Бронксе. В самом его сердце. В районе, который по жестокости и правилам жизни был ближе к Найт-Сити, чем любой “нормальный” мегаполис”. Уличные банды, разборки, перестрелки, наркотики, дешёвый синтетический алкоголь, грязные подъезды, запах мочи и гари, и вечное ощущение, что смерть ходит за тобой по пятам. Если ты доживал хотя бы до шестнадцати — считай, тебе крупно повезло. Если не попадал в тюрьму — тебе вообще нужно было ставить свечку. Только он тогда не ставил ничего. Он тогда даже не верил, что существует место, где можно просить о помощи. Его детство пахло гарью, кровью и дешевой едой. И матерью. Она работала много. Слишком много. Иногда по две смены подряд. Иногда возвращалась под утро — с потухшими глазами, с плечами, которые будто стали тяжелее на килограммы, но всё равно улыбалась, когда видела его. Иногда приносила домой пакеты с продуктами, которые выглядели как трофеи: чуть мяса, немного муки, рыба — настоящая, не синтетика. И тогда она готовила. Его любимое: блинчики с жареной рыбой. Простая еда. Странное сочетание. Но для него это было вкусом дома. Вкусом безопасности. Вкусом того, что мир иногда может быть не только кулаком по ребрам. Отец был другим. Он не пах безопасностью. Он пах потом, алкоголем и злостью. — Миром правит сила, — говорил он. Он повторял это постоянно. Когда Адам был маленьким. Когда подрастал. Когда делал что-то “не так”. Когда отец его бил. Когда кричал. Когда ломал мебель. Когда ломал мать — не только руками, но и словами, унижениями, взглядом. И в тот день, когда он ударил её так, что она больше не поднялась, он сказал то же самое. — Миром правит сила. Адам запомнил эти слова. Не как мудрость. Как проклятие. Как правило, которое тебе вбивают в голову вместе с кулаками. Он запомнил их, когда стоял над телом отца, сжимая его шею. Он помнил звук — сухой хруст, будто ломают ветку. Помнил, как отец дернулся, как глаза расширились, как воздух кончился. И помнил, что не чувствовал сожаления. Ни грамма. Только холодную ясность, почти облегчение. Миром правит сила. И если ты не хочешь, чтобы тебя раздавили — стань тем, кто давит. С этого момента он гнался за силой. Не романтично. Не красиво. Не “становление героя”. Это было как болезнь, которая растёт в тебе и требует пищи. Сначала — в банде. Улица быстро учит, что правила простые: либо ты, либо тебя. Потом — в армии, где силу начали упаковывать в форму и устав, но по сути это всё равно была сила. Потом — наёмники. Контракты. Деньги. Кровь. Он становился всё более жестоким и эффективным. Убийства. Пытки. Резня. Никаких сомнений. Никаких угрызений совести. Только результат. Только контракт. Только “выполнено”. В голове бился ритм, как барабан: сила, сила, сила. Будто сила могла заткнуть пустоту. Он считал себя неуязвимым. Неудержимым. Он был на вершине. Лучшие заказы. Лучшие деньги. Лучшие люди рядом — если их вообще можно было так назвать. Он чувствовал себя богом. И как любой бог из дешёвых легенд, он забыл, что у богов тоже бывают падения. А потом был тот заказ. Он не помнил всех деталей. Только вспышку. Взрыв. Боль — такую, какой он раньше не знал. Не “больно”, не “очень больно”, а так, будто тебя перемалывают целиком, по молекуле, и ты при этом всё чувствуешь. Потом — тишина. Он выжил. Частично. Напарники вытащили то, что от него осталось. А осталось немного. При взрыве у него не осталось ног. Левой руки. Правая — была частично отсутствующей, как издевательство. Он ослеп на левый глаз. Большая часть тела была покрыта ожогами. Мясо. Кости. Обугленные остатки того, что раньше называлось человеком. Он очнулся на больничной койке у рипера. В самом дальнем и полумрачном помещении. Не палата — скорее склад. Как мусор, который пока не вынесли, что доживает свой срок, прежде чем его окончательно утилизируют. Мир сжался до потолка, стены, запаха антисептика и металлического привкуса во рту. И вот тогда он понял: за несколько минут он потерял всё. Влияние. Деньги. Уважение. Людей. Контракты. Репутацию. И самое главное — он потерял силу. И это сводило его с ума. Часы перетекали в дни, дни — в недели. Его забыли. Выбросили. Место на вершине занял другой. Свято место пусто не бывает. Мир, в который он верил, оказался тем же миром, где он рос: если ты слаб — ты мёртв. Даже если ещё дышишь. Адам лежал как зверь в клетке. Он ничего не мог делать. Только сходить с ума и представлять, каким жестоким способом он будет убивать всех этих лживых, лицемерных ублюдков, которые вчера улыбались ему, а сегодня даже не вспомнили имя. Он прокручивал сценарии, как фильмы: чьи-то крики, чьи-то глаза, кровь на полу. Это было единственным, что держало его сознание в форме. Ярость вместо сна. Ненависть вместо дыхания. Он лежал и смотрел в окно. Нью-йоркский дождь. Серый. Грязный. Бесконечный. Не было ничего противнее. Даже неон снаружи казался больным, будто город сам плевался светом. И однажды дверь его палаты открылась. Адам не сразу разглядел вошедшего — силуэт на фоне света, спокойные шаги. Тот подошёл ближе, и на его лицо упал свет. Сабуро Арасака. Адам слышал это имя. Все слышали. Оно было не просто именем — это было слово, от которого люди начинали потеть. Сабуро осмотрел его так, как смотрят на сломанный инструмент: без жалости, без презрения, без эмоций. Пустой, оценивающий взгляд. Как на вещь, о которой ты думаешь: “нужна ли она мне или проще выбросить”. — Я могу помочь тебе, — сказал Сабуро. Он говорил спокойно. Буднично. Адам почти рассмеялся. — Забавно, — прохрипел он. Голос ещё был слабым, но в нём уже жила злость. — Цена? Сабуро чуть наклонил голову, будто признавал вопрос правильным. — Ты перестанешь быть человеком. Цена была простой. Кристально ясной. Не “немного изменишься”. Не “получишь импланты”. Не “станешь сильнее”. Нет. Ты перестанешь быть тем, кем был. Адам усмехнулся. Медленно. Сухо. — Я уже не человек, — ответил он. И согласился, не раздумывая ни секунды. Сабуро Арасака никогда не был меценатом. И уж точно не был добрым самаритянином, который спасает покалеченных наемников из жалости или ради красивой истории. Когда он говорил о помощи, в его голосе не было пафоса, вдохновения или обещаний. Это был сухой расчёт человека, который всю жизнь привык покупать, ломать, перестраивать и выкидывать — людей, города, страны, идеи. У Сабуро не было сантиментов, и это в нем пугало больше всего: он не ненавидел, не любил, не восхищался. Он оценивал. Смотрел на мир как на инвентарь. Адам лежал на койке рипера и видел этот взгляд чётче любых медицинских ламп: пустой, внимательный, как у человека, который выбирает себе оружие. Надвигалась Четвертая корпоративная война, и Сабуро это знал заранее — не потому что ему кто-то “донес”, а потому что он был одним из тех, кто её приближал, кто тихо подталкивал мир к краю. Он чувствовал войну так же ясно, как хищник чувствует запах крови. Солдат у него было достаточно. Героев — тоже. Людей, готовых умереть за логотип на груди, хватало с избытком. Но с монстрами всегда был дефицит. Тот, кто не думает о цене. Тот, кто не боится стать грязным. Тот, кто превращает страх в инструмент. Сабуро не нужен был человек. Ему нужен был инструмент. Оружие. Существо, которое не будет сомневаться, колебаться или задавать вопросы. Адам Смэшер подходил идеально. Он уже тогда был почти монстром — просто в человечьей упаковке. Сабуро оставалось снять упаковку, выбросить лишнее и усилить то, что осталось. И операция началась. Она длилась долго. Ему резали кости, заменяли, укрепляли каркас, ставили системы, которые делали из плоти лишь оболочку вокруг механизма. Мясо переплавляли, перестраивали, вживляли импланты, о которых обычные люди даже не слышали и которые обычным людям никогда бы не поставили — потому что обычный человек не выдержал бы такой нагрузки. Его сознание то уходило в чёрную бездну, то всплывало обратно, захлебываясь болью и яростью. Иногда он кричал так, что срывал голос, и крик превратился в хрип. Иногда смеялся — коротко, безумно, как человек, который понимает, что уже перешёл границу. Иногда просто молчал, стискивая зубы так, что трещала эмаль. Его держали в медикаментозном тумане, но он всё равно ощущал: его разбирают и собирают заново. Не лечат. Делают. Когда всё закончилось, в мире появился Адам Смэшер. Не человек. Не киборг в привычном смысле. Не “улучшенный солдат”. Это было нечто между — живое воплощение корпоративной войны, ходячее напоминание о том, что технологии не делают тебя гуманнее, а просто дают тебе больше способов быть чудовищем. Он убивал. Сначала — на учениях, как проверка. Тела мишеней рвались так легко, будто были из бумаги. Потом — на реальных операциях. Убивал солдат. Убивал наёмников. Убивал охрану корпораций-конкурентов. Убивал гражданских, если те оказывались в неправильном месте в неправильное время. Ему было всё равно. Кровь лилась рекой. Нет — морем. И он шёл по этому морю, как Моисей, раздвигая волны. Новые контракты. Новые трупы. Новые легенды. Он стал тем, чем его хотел видеть Сабуро: монстром, которого запускают туда, где нужен страх, а не переговоры. Там, где нужно, чтобы противник сломался еще до того, как услышит первый выстрел. Десятки лет он служил Арасаке. И чем дольше служил, тем сильнее понимал: ему плевать на корпорацию. На ее идеалы. На ее лозунги. На “честь семьи”, “будущее Японии”, “традиции”, которыми любили прикрываться те, кто продавал смерть как бизнес. Ему было плевать. У него была сила. И он был на вершине пищевой цепочки. Он ощущал себя выше людей, потому что люди были хрупкими. Они ломались от боли, сомнений, голода, страха. Он — нет. Он ломал их сам. Его боялись. Безумно. И свои, и чужие. Когда он шёл по коридору, разговоры затихали, как будто кто-то выключал звук. Люди отводили взгляд. Кто-то задерживал дыхание. Кто-то делал вид, что очень занят экраном или документом, лишь бы не встретиться с ним глазами. Никто не хотел оказаться “замеченным”. Потому что “замеченным” значило — стать целью. А он мог убить по настроению. По раздражению. По прихоти. Даже если Сабуро не отдавал приказа. Даже если не было “нужды”. Потому что он был монстром. И монстры не живут по человеческим правилам. Многие легенды умерли от его руки. Люди, о которых слагали истории на улицах Найт-Сити, в барах, на стримах. Те, кого называли “неубиваемыми”. Те, кто пережил десятки контрактов. Они заканчивались одинаково: вспышка, металл, кровь, имя, которое потом произносили шёпотом. Имена, которыми пугали детей, заканчивались одним словом — Смэшер. Пока одна из этих легенд не оборвала его жизнь. Ви. Сначала Адам не обратил внимания. Очередной выскочка. Очередное жалкое ничтожество, которое пытается забраться наверх. Таких он видел сотни. Тысячи. Они все кончали одинаково — быстро и кроваво. Он даже не запомнил бы имя, если бы оно не начало звучать всё чаще. Слишком часто. Слишком громко. Слишком уверенно. Будто кто-то специально поднимал волну, чтобы она докатилась до него. Адам слышал: “Ви сделал то”, “Ви вытащил того”, “Ви выжил там, где никто не выживал”, “Ви дерзнул против корпораций”. И сперва это вызывало в нём только раздражение. Потом — азарт. Потом — почти удовольствие. Потому что наконец-то в мире появился кто-то, кого можно было сломать показательно. Чтобы остальные снова вспомнили своё место. Он уже представлял, как оторвёт ему тупую башку и выкинет на Площадь Корпораций. Чтобы все видели. Чтобы все знали: вершина занята. И только им. Ему нравилась эта мысль так же, как раньше нравились любые мысли о демонстрации силы. Миром правит сила. Это правило он выучил еще в Бронксе, и оно работало в Арасаке ничуть не хуже. И когда Адам бежал по башне Арасака, как хищник, преследуя добычу, он предвкушал. Адреналин кипел. Системы работали на пределе. Он чувствовал, как каждая часть его тела, каждая железка, каждая прошивка поёт от нагрузки. Он хотел рвать. Ломать. Уничтожать. Он слышал выстрелы, крики, сирены, ощущал запах дыма и электричества, и это было для него как музыка. Он был создан для этого. Он был войной. Он недооценил Ви. Тщеславие и гордыня — худшие союзники. Особенно когда ты привык, что мир всегда ломается под тобой. И вот он стоял на коленях. Разбитый. Изрешеченный. Истекающий синтетическими жидкостями. Его системы давали сбои: где-то искрило, где-то глохло, где-то ломалось прямо внутри него. Мир плыл. Шум в голове превратился в вой, как будто тысячи голосов кричали в одном канале. Он пытался подняться — и не смог. Он попытался активировать резерв — и получил ошибку. Он впервые за очень долгое время почувствовал слабость так, как чувствуют её люди: беспомощно, унизительно, страшно. Он видел, как Ви медленно приближается. Как акула. Спокойно. Хладнокровно. Без суеты. Не бегом, не с истерикой победителя, а так, будто всё уже решено, и осталось только поставить точку. Ви держал оружие уверенно, без дрожи. В этом было что-то особенно злое: он не наслаждался, не красовался. Он просто делал работу. Страх. Адам почувствовал страх. Такой настоящий, животный, забытый, как запах старого дома, который ты не вспоминал десятилетиями. Страх, который он считал слабостью, который давил в других, который высмеивал. Он вспыхнул внутри него коротко и ярко, как сигнализация. Потому что он узнал пистолет в руках Ви. Малориан. Этот ствол был не просто оружием. Это был символ. История. Пощёчина. Он знал, что он значит. Ви остановился на шаг ближе и посмотрел сверху вниз. В его лице не было радости. Скорее — усталость. И что-то ещё, тёмное, личное. — Тебе привет от Джонни Сильверхенда, — сказал Ви. Говорят, за секунду перед смертью жизнь проносится перед глазами. Это правда. Время замедлилось так, будто кто-то включил очень дорогую, очень мерзкую замедленную съёмку. Адам увидел, как палец Ви нажимает на спуск. Увидел микродвижение металла. Увидел, как пуля выходит из ствола. Увидел её полёт. И вместе с этим увидел всё. Не войну. Не убийства. Не башню. Не контрактные отчёты. Маму. Её лицо. Улыбка. Тёплые руки. Запах кухни. Как она наклоняется над плитой и ругается тихо по-русски, потому что масло брызнуло. Блинчики с жареной рыбой. И в этом воспоминании было больше жизни, чем во всех его десятилетиях силы. Он подумал, что отдал бы всё, чтобы снова почувствовать этот вкус. Выстрел. Тьма. Чёрный заслон. Он не удивился, когда понял, что стал энграммой. Это была голубая мечта Сабуро — бессмертие, только не человеческое, а корпоративное: жить как код, служить как код, быть собственностью как код. Верные подданные, цифровые призраки, которые будут существовать вечно, пока есть серверы и питание. Для Сабуро это была религия. Для Адама — просто еще одна форма жизни. Без тела, без боли, без крови. Пустая. Холодная. И потом появилась Альт. Она не “пришла” как человек. Она проявилась, как явление. Как сила другого уровня — не корпоративного, нечеловеческого, не “вот я с пушкой”. Её предложение было простым и одновременно абсурдным: отлавливать искинов, которые прорвались или спрятались, и возвращать их за Заслон. Закрывать то, что люди открыли, потому что были жадными, тупыми и самоуверенными. Альт не просила. Она ставила условия. Как Сабуро. Только без театра и без пафоса. Она была честнее. И от этого страшнее. Адам согласился не из-за страха смерти. Не из-за угрозы стирания. Ему было плевать. Почему-то… просто согласился. Даже сейчас он не мог точно сказать — почему. Возможно, ему надоело быть чьей-то игрушкой. Возможно, он хотел доказать себе, что даже будучи кодом, он всё ещё может быть силой. А может, это была та самая странная, невозможная тяга к чему-то, что хоть отдаленно напоминает смысл. Он бы сам за такие слова себе раньше голову открутил. Но факт оставался фактом: он согласился. Альт была довольна. Два самых лучших наемника у нее на поводке. Идеальная комбинация. Ви — дипломат, манипулятор, тот, кто мог уговорить, подкупить словами, сыграть на страхе так, чтобы жертва сама пошла куда надо. Ви умел говорить так, что люди начинали верить, будто у них есть выбор. Адам — грубая сила. Он действовал просто: если искин сопротивлялся, он брал его за шкирку и тащил. Если начинал умничать — ломал. Если пытался вырваться — давил. Он уводил искинов за Заслон как баранов в стойло. Грубо, эффективно, без лишних разговоров. Альт это устраивало. Ему тоже была доступна виртуальная реальность, как Ви. Только если у Ви в симуляциях были пляжи, солнце, гонки по пустошам, горы и ощущение свободы, то у Адама была маленькая квартира в Бронксе. Тесная, грязноватая, с облупленной краской. Там всегда витал запах блинчиков с жареной рыбой. Он мог стоять посреди этой симуляции и слушать, как за стеной кто-то ругается, как капает вода из крана, как город дышит ночью. Он мог закрыть глаза и почти поверить, что всё ещё жив. Что мать где-то рядом. Что всё можно вернуть. И вот однажды Альт предложила ему новое задание. Не очередной “отлов” искина, не зачистку, не перетаскивание чужого разума в клетку. Это было другое. Грязнее. Опаснее. С последствиями, которые могли ударить не только по ним, но и по тем, кто вообще не должен был оказаться в этой игре. Раньше он бы отказался. Старый Адам Смэшер сказал бы “нахер” и пошёл бы ломать дальше то, что ему покажут. Потому что он ненавидел сложности, где нельзя стрелять. Ненавидел тонкие игры. Но узнав кое-какие факты, он согласился. С условием. Адам не заметил, как за окном окончательно стемнело. Вечер ушел без спроса. Он сидел на подоконнике, опершись спиной о стену, которая была холодной даже сквозь ткань футболки, и курил. Медленно, без удовольствия, скорее по привычке. Вдумчиво. Седьмая сигарета подряд тлела между пальцами, и дым лениво расползался по комнате, цепляясь за потолок, растворяясь в полумраке. Свет с улицы был не агрессивным неоном, а более мягким, европейским — жёлто-белым, будто город пытался притвориться, что живёт не в эпоху корпораций, а в эпоху людей. Да, он курил. И да, Ви об этом не знал. Адам предпочитал, чтобы некоторые вещи оставались при нём. Не потому что стыдился — он давно перерос такие категории, — просто не всё нужно вываливать наружу. Особенно сейчас, когда он и так ощущал себя человеком, которому вернули слишком много лишнего: запахи, вкусы, тяжесть тела, странную тягу к воспоминаниям и ещё более странное желание иногда… не быть одному. Он смотрел на ночной город и пытался понять, почему ему от этого не легче. Машины проезжали редко, шурша шинами по мокрому асфальту. Где-то вдалеке звучала музыка — живая, не синтетическая. Адам не знал, можно ли доверять Ви. Хотя если честно, доверять ему было особо некому. Их отношения нельзя было назвать дружбой — слово слишком тёплое и слишком человеческое. Они не стали ближе, не начали понимать друг друга “с полуслова”, не превратились в напарников из дешевого боевика. Но они хотя бы перестали пытаться убить друг друга. Для таких, как они, это уже было почти прогрессом. Почти. Он затушил сигарету о край подоконника аккуратно, почти бережно, как будто не хотел оставлять лишних следов, и поднялся. Решение созрело окончательно. Он слишком долго тянул, слишком долго прокручивал в голове варианты, риски, последствия. Пора было говорить. Коридор был тихим, и его шаги тоже были тихими — старая привычка, от которой он не избавился даже после того, как получил новое человеческое тело. Подходя к комнате Ви, он услышал странные звуки, и на секунду у него в голове мелькнула автоматическая мысль: “угроза”. Но тут же реальность поставила всё на место. — Ну нет… сука ну куда… стой стой… влево… влево блять посмотри… вот мазила сука! Адам остановился. Поджал губы. Выражение лица у него стало таким, какое бывает у человека, который услышал что-то настолько идиотское, что даже злиться лень — остаётся только принять, что мир, к сожалению, так устроен. Дверь комнаты Ви была не заперта. Он заглянул внутрь и увидел картину, которая всё ещё умудрялась его удивлять, хотя, казалось бы, удивляться в их ситуации уже нечему. Ви сидел перед экраном, с геймпадом в руках, напряженный и сосредоточенный так, будто от этого зависела его жизнь. На экране мелькали вспышки, стрельба, взрывы. В динамиках кто-то орал, матерился, визжал, и всё это выглядело до смешного абсурдно на фоне того, что они пережили. Игровая приставка. Чёртова приставка. Откуда он её взял, Адам не имел ни малейшего понятия. Ви вообще обладал странным талантом доставать вещи из воздуха. Как таракан: выживает в любых условиях и при этом умудряется устроиться с комфортом. Из одного из лучших контрразведчиков корпорации и профессионального наемника он в одно мгновение превращался в подростка в пубертате — и делал это с пугающей лёгкостью, как будто переключал маски одним движением. Адам кашлянул. Максимально громко, демонстративно, чтобы даже самый увлеченный игрок понял: в комнате появился кто-то, кто не собирается ждать, пока этот цирк закончится. — Кхм. Ви дернулся, едва не уронив геймпад. Пальцы соскользнули, персонаж на экране получил очередь и эффектно рухнул, и Ви сразу же вспыхнул, как порох. — О, здорово, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана, уже пытаясь оживить “этих дебилов” в меню. — Разбудил? Сорян, просто эти дебилы… ну как можно промазать с упор из дробовика, там же сука картечь, хоть компас вешай вместо прицела! Адам медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. — Тебе что, шестнадцать? Ви фыркнул, поставил игру на паузу и повернулся. В его лице было то самое раздражающее “давай быстрее, у меня тут важное”, только важное у него сейчас было не задание Альт и не выживание, а то, что NPC в игре оказался криворуким дебилом. — Иногда в каждом мужчине появляется ребёнок. — Ага, — сухо ответил Адам. — Только в тебе он, походу, поселился. — Да пошел ты, — отмахнулся Ви, как будто это была не обида, а привычный обмен ударами. — Каждый снимает стресс как может. И вообще, че ты приперся? Адам посмотрел на него несколько секунд, оценивающе. Он видел эту маску “смешного засранца”. Видел, как она держится на зубах, на сарказме, на привычке говорить быстрее, чем начинаешь думать. И видел, что под ней — усталость и напряжение, которые не вылечишь ни виски, ни приставкой. — Ты когда в Найт-Сити? — спросил он. — Через пару недель, — ответил Ви и на секунду прищурился. — А что? — Съездишь со мной во Флоренцию? Ви моргнул, будто у него в мозгу перезагрузился интерфейс. — Сейчас? — Да. — Есть зацепка по Этиону? — Нет. Это личное. Ви усмехнулся, прищурившись сильнее, и в этой ухмылке уже снова проснулся привычный подкол. — А-а-а… по бабам? Адам даже не изменился в лице. Только голос стал чуть суше. — Клоун. Собирайся. Жду в машине. Он развернулся и вышел, не давая Ви времени устроить стендап или выторговать себе “пять минут еще пройти миссию”. Он не стал ждать ответа, потому что ответ и так был очевиден: Ви любил приключения так же, как любил болтать, а если к этому добавлялся шанс узнать чужую тайну — он вообще не мог устоять. Первые минуты в машине они ехали молча. Редкий подарок. Адам держал руль, смотрел на дорогу, слушал, как шины шуршат по асфальту. Ви сидел рядом, сначала притихший — видимо, все еще переваривал слово “Флоренция” и “личное”. Но молчание у него было, как плохая заплатка: держится минуту, максимум две, потом рвётся. — Я тебе честно скажу, — начал он, лениво постукивая пальцами по панели, — если бы у меня был выбор, я бы в жизни не брал тачку с итальянским интерфейсом. Он вроде красивый, но иногда такое чувство, что он тебя троллит. Типа: “я мог бы тормознуть, но давай посмотрим, как ты вспотеешь”. Адам бросил на него короткий взгляд. — Ты не умеешь молчать? — Умею, — тут же ответил Ви. — Но не люблю. Молчание — оно как тишина перед выстрелом. Всегда ждёшь, что сейчас начнется пиздец. Я предпочитаю, чтобы пиздец начинался под звуковое сопровождение. — Тебе это помогает? — спросил Адам, не из любопытства, а как будто проверял гипотезу. Ви на секунду замолчал. Редкий момент. Потом хмыкнул, глядя в окно. — Я же сказал — каждый снимает стресс как может. Адам ничего не ответил. Он понимал. Понимал лучше, чем хотел бы. Потому что у Ви хватало своего дерьма, хватало демонов, и он прятал их за маской смешного саркастического засранца. Так было легче. Так было безопаснее. Для окружающих и для него самого. Адаму это напомнило старый анекдот, услышанный в армии от идиота-лейтенанта, который любил выглядеть умным, рассказывая то, что сам до конца не понимал: мужчина приходит к врачу, жалуется на депрессию, говорит, что жизнь груба и жестока и он чувствует себя одиноким; врач предлагает простой рецепт: “Великий клоун Пальячи сегодня в городе, сходите, это вас подбодрит”; мужчина взрывается слезами: “Но доктор… я и есть Пальячи”. Тогда в казарме ржали так, будто это верх философии. А Адам не смеялся. Он запомнил. Потому что в этой шутке было что-то мерзкое и правдивое: иногда ты правда играешь роль, чтобы не сдохнуть внутри. Ви был таким Пальячи. Адам пару раз проходил мимо его комнаты ночью и слышал, как Ви кричит во сне. Не громко — как человек, который пытается не разбудить остальных, — но достаточно, чтобы понять: кошмары не отпускают. Демоны не спят. И он прячет это за болтовней, шутками, подколами, бесконечным сарказмом. Как будто если держать рот занятым, тьма не успеет пролезть внутрь. До Флоренции они добрались быстро — не “пять минут и мы на месте”, конечно, но и не та изматывающая вечность, которую приносили поездки по НСША, где одна пустая трасса сменяет другую, и только рекламные голограммы. Здесь всё было иначе. Флоренция ночью выглядела почти неприлично красивой: камень, свет, узкие улицы, старые фасады, пережившие войны, корпорации, кризисы и все еще стоящие так. Они остановились неприметно, недалеко от здания, похожего на университет или исследовательский центр. Не суперсовременная башня, не стеклянный куб, а аккуратная постройка с колоннами и сдержанной архитектурой — словно кто-то ещё верил во вкус и пропорции. Адам заглушил мотор. Тишина в салоне стала плотной. Он смотрел на двери, будто хотел прожечь их взглядом. Ждал. Ви сперва тоже молчал, но долго не выдержал. Он вообще долго не выдерживал. — Ты знаешь… — протянул он и скосил глаза на Адама. — Мне не нравится, что мы занимаемся сталкерством. — Мы здесь не за этим, — ответил Адам и коротким движением указал на вход. — Смотри. Двери распахнулись, и наружу потёк поток людей — студенты, сотрудники, какие-то гости. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то утыкался в линзы, не поднимая головы. И тогда появилась она. Красивая молодая девушка со светлыми волосами и ярко-голубыми глазами, слишком чистыми для мира, где взгляд обычно прячут. Она шла в компании подруг, что-то рассказывала и озорно смеялась, запрокидывая голову. В этом смехе было что-то раздражающе живое, будто жизнь ещё не успела научить её всему тому, чему обычно учит слишком рано. Ви посмотрел. Потом медленно перевел взгляд на Адама. И на его лице появилось выражение человека, который только что нашел золотую жилу для подколов. — Опа, — сказал он с такой интонацией, будто увидел редкую зверюшку. — Так у тебя свидание? Это многое объясняет. И ты, наверное, меня позвал, чтобы я тебе дал несколько советов. Что ж, ты правильно сделал, старикан… На первом свидании нужно соблюдать несколько правил. Итак, правило номер один, нужно— — Это моя внучка, — перебил Адам. Ви завис так резко, что даже воздух будто остановился. Он моргнул не сразу. Потом глаза распахнулись так широко, что казалось, сейчас вылезут из орбит. — Чего? — Ты меня услышал, — спокойно сказал Адам. Слишком спокойно. — Как… — Ви запнулся, на секунду потеряв весь свой фирменный блеск. — Ну то есть понятно как… но… откуда? В смысле… бля… ахуеть. Адам сидел неподвижно, как статуя. Только пальцы на руле чуть сильнее сжались. — Слушай, — сказал он наконец. — Давай поедем в бар и поговорим. Ви сглотнул. — Полностью согласен, — выдохнул он. — На трезвую этот разговор не пойдет. Бар нашелся недалеко от собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Небольшое место с тёплым светом, деревянной стойкой и запахом алкоголя вперемешку с кофе, который здесь всё еще варили настоящий, а не синтетический. На стенах висели старые фотографии города — не рекламные постеры и не агитка, а просто память. Ви, проходя мимо окна, задержался на секунду, разглядывая силуэт собора в ночи. Ему всё чаще бросалось в глаза, что среди неона и синтетического дерьма некоторые города Европы сумели сохранить историю. Свою кость. Свою правду. В отличие от НСША, которые просрали всё, что можно, и теперь пытались компенсировать это голограммами и очередной жвачкой для мозга. Они сели в самом дальнем углу. Не потому что прятались — просто так было проще говорить. Тише. Без лишних глаз. Заказали бутылку виски. Первый стакан ушел молча. Второй — тоже почти молча. На третьем Ви не выдержал, потому что терпение у него было хуже, чем уличный имплант китайской сборки. — Ладно, — сказал он, крутя стакан в пальцах. — Я, конечно, люблю сюрпризы. Но этот… даже для тебя, Смэшер, перебор. Давай по порядку. Внучка? Серьёзно? Адам посмотрел на янтарную жидкость в стакане, будто там были ответы. — Я узнал об этом несколько месяцев назад, — начал он ровно. — Тащил за Заслон одного искина. Он загрузил в себя столько терабайтов данных, что, если бы у него было тело, оно бы лопнуло. Внутри были архивы. Старые базы. Данные о людях, которые давно должны были исчезнуть. Ви молча кивнул. Он слушал. Настоящий, внимательный Ви — без клоунады. — И мне попалась информация, что многие копаются в моём прошлом, — продолжил Адам. — Ищут что-то. Мне стало интересно. Я начал копать в ответ. И узнал, что у меня был сын. Ви чуть приподнял бровь. — Ты даже не догадывался об этом? — Откуда? — Адам пожал плечами. — Это был просто секс на одну ночь, когда я был ещё в Нью-Йорке. Я даже имени этой девушки тогда не знал. Ви присвистнул тихо, без издевки. — А где твой сын? Адам ответил не сразу. Он не любил паузы, но некоторые вещи требовали паузы. — Умер. Ви на мгновение опустил взгляд. — Соболезную. Адам кивнул один раз — чётко, как будто поставил точку. — А причем здесь эта девушка? — осторожно спросил Ви спустя минуту тишины. — Хочешь ей всё рассказать? Кстати… как её зовут? — Виктория, — сказал Адам. Имя прозвучало непривычно мягко. Как будто язык у него на секунду стал человеческим. — И нет, — добавил он. — Конечно нет. Я не собираюсь врываться в её жизнь и рассказывать, что ее дед — бывший корпоративный монстр, который купался в крови. Я здесь по другой причине. Ви прищурился. — По какой? Адам медленно выдохнул. — Даже после моей смерти остались враги. И я так понял, они хотят найти хоть кого-то, кто имеет ко мне отношение. Видимо, хотят отыграться. — О ком мы говорим? — спросил Ви уже серьёзно. — О многих, — сказал Адам так, будто перечислял погоду. — Корпорации. Банды. Наёмники. Убийцы. Те, у кого я отнял деньги. Те, у кого я отнял людей. Те, у кого я отнял жизнь. Ви мрачно хмыкнул. — То есть… половина планеты. — Примерно, — согласился Адам. — Понимаешь… И он начал говорить. Не сразу — сначала коротко, будто проверял, не сорвется ли голос. Потом глубже, ровнее, как будто в какой-то момент понял: если уж начал — то лучше сказать всё. Он говорил о детстве, о Бронксе, о матери, о том, как она умерла, о том, как он убил отца, о банде, армии, первых контрактах, о том, как гнался за силой, пока не потерял всё, о Сабуро, о войне, о том, как стал монстром. Он не украшал. Не оправдывался. Не делал из себя героя. Он просто говорил правду — ту самую, от которой обычно хочется отвернуться. Ви не перебивал ни разу. Он слушал, иногда делал глоток, иногда стискивал стакан так, что костяшки белели. Потому что это был не просто рассказ. Это была исповедь. И Ви понимал: иногда единственное, что можно сделать — быть рядом и молчать. Когда Адам закончил, воздух между ними стал тяжелым, как бетон. Такой тяжестью хочется либо закурить, либо разбить что-нибудь об стену, лишь бы не чувствовать. Ви первым нарушил тишину: — Я так понимаю… это и есть твоя сделка с Альт? Адам кивнул. — Да. Она подчищает хвосты, чтобы никто не узнал о ней никогда. И особенно — чтобы никто не узнал, что она связана со мной. Ви медленно покачал головой. — А если устроить тех, кто копает под тебя? Альт, конечно, крутая… но они продолжат пытаться. Адам усмехнулся коротко, без радости. — Тогда придётся начать Пятую корпоративную. Ты знаешь, кто я, и поверь мне: за несколько десятков лет я скопил миллионы врагов. — Понятно, — тихо сказал Ви. Адам наклонился чуть ближе, и голос у него стал ниже. — Она не должна отвечать за мои грехи. Но также я не хочу, чтобы она знала, кто я. Задание от Альт становится намного опасней, чем мы ожидали, и у меня нет уверенности в счастливом финале. У меня просьба именно к тебе: если я сдохну — присмотри за ней. Ви допил виски одним глотком, поставил стакан и опустил голову. Его голос стал тихим, почти злым: — Гавнюк ты, Адам. Адам вопросительно посмотрел на него. Ви поднял глаза и улыбнулся — криво, но искренне. — Ты отбил у меня всякое желание сворачивать тебе шею. Адам ухмыльнулся. Тоже искренне, насколько он вообще умел. — Взаимно, малой. Взаимно. Ви выпрямился и стал максимально серьёзным. — Даю тебе слово. Адам протянул руку. Ви пожал её крепко, по-настоящему, без игры. — Не, ну подумать только… — Ви всё-таки попытался вернуть привычную маску, потому что иначе было бы слишком тяжело. — Ты дед. Дедуля Смэшер. — Заткнись, — буркнул Адам, но без злобы. Они посидели ещё немного, допили виски и вышли в ночь. Дорога обратно была длиннее. Или так казалось — потому что после разговора в баре пространство между ними стало другим. Не враждебным, нет, но тяжелым, густым. Виски уже не согревал, он просто сидел в груди тупым теплом, и чем дальше они отъезжали от собора и тех узких улиц, тем сильнее ощущалось: они оставили там не только бутылку и пустые стаканы. Каждый думал о своём. Молчали. Слов было слишком много в баре, и теперь они закончились. Ви смотрел в окно и временами будто “проваливался” куда-то внутрь, в ту тихую яму, из которой он обычно выпрыгивал сарказмом. Адам держал руль спокойно, ровно, без суеты, но его плечи были напряжены. Он не любил зависеть от людей. Не любил просить. И всё же попросил. И теперь, когда слово было дано, становилось чуть легче и одновременно страшнее. На светофоре Ви вдруг заметил небольшую, но очень ухоженную церковь. Она стояла чуть в стороне от дороги, как островок спокойствия посреди города — не “достопримечательность для туристов”, не “брендовая точка”, не очередная витрина для продаж, а просто место, где камень дольше живет, чем люди. Белесые стены, аккуратные ступени, скромный крест над входом. Никаких голографических вывесок, никаких рекламных дронов, никакого “заходи и получи скидку на спасение души”. Просто тишина. — Останови машину, — сказал Ви. — Хочу зайти. Адам не задал вопросов. Не спросил “зачем” и “нахуя”. Просто включил поворотник, припарковал. В его мире вопросы задают либо те, кто сомневается, либо те, кто контролирует. Он сейчас не хотел быть ни тем, ни другим. Он просто дал Ви возможность сделать то, что ему нужно. Они вошли. Внутри было тихо, как будто здесь воздух специально держали вежливым и спокойным. Пахло воском, старым деревом и камнем — запахи, которые не подделаешь синтетикой и не купишь за евроды или эдди. Ни музыки, ни лишних голосов. Никого. Что неудивительно: в наше время люди редко приходят к Богу, а Бог просто заебался их ждать. Но старенький священник, увидев их, немного улыбнулся. Не широко, не театрально — просто тепло, будто давно никто не заходил, и он обрадовался, что хоть кто-то пришёл. В этом взгляде не было осуждения, не было любопытства. Адам сел на скамейку тихо, почти незаметно, как будто церковь была еще одной точкой наблюдения, а он не хотел оставлять следы. Он смотрел вокруг не как верующий, а как человек, который привык оценивать пространство: выходы, углы, расстояние. Старые привычки не умирают, даже если ты снова в человеческом теле. А Ви подошёл к алтарю, где стоял крест с распятым Иисусом. Он никогда не был верующим. Даже не задумывался толком — вера в Найт-Сити была либо товаром, либо инструментом, либо отчаянием. Падре — Себастьян Ибарра — пытался что-то ему объяснять, иногда по-доброму, иногда с тем самым хитрым взглядом фиксеров, которые любят читать лекции, будто это часть сделки. Но слушать наставления от человека, который живёт по принципу “кровь, пули и гнев божий”, было… странно. Особенно когда ты сам только что пережил смерть, стал энграммой, вернулся в тело и продолжаешь жить так, будто смерть — это просто очередной контракт. Ви смотрел на распятие и думал. Не красиво, не поэтично, а резко, грубо, как он думал всегда, когда снимал маску. Чувак пожертвовал собой, чтобы искупить наши грехи. Примирить нас с Богом. Сделать души бессмертными. И чем мы ему ответили? “Чувак, спасибо, конечно, но иди нахер”. Может, и не стоило искупать наши грехи. Может, стоило, чтобы человечество ебнули чем-то потяжелее, чтобы оно наконец поняло: за свои грехи нужно отвечать, а не искать козла отпущения, на которого удобно свалить всё дерьмо. И в этот момент в памяти всплыл Джошуа Стивенсон. Тот самый. Который хотел искупить грехи. Хотел что-то донести. Образумить. Он верил. Реально верил, по-настоящему, не как корпы в отчёты и не как фиксер в репутацию. Даже тогда, когда Ви поколачивал его к кресту, в его глазах не было страха — только вера. И эта вера бесила и пугала одновременно, потому что в ней было что-то, чего Ви не мог купить, украсть или выбить. А корпы, как всегда, превратили это в шоу. Для фриков. Для рейтингов. Для “контента”. Как говорил Джонни: “Тупое потреблядство победило”. Ви подошёл ближе к алтарю. Руки у него были спокойные, но внутри что-то скребло. Он взял свечу, поднес к огню, дождался, пока фитиль поймает пламя. Воск начал медленно таять, капая на подсвечник. И он тихо сказал: — За Джошуа. Священник где-то в стороне перекрестился, не задавая вопросов. Они вышли из церкви. Ночь встретила их прохладой. Сели в машину. И поехали. Но в груди у Ви было что-то тяжёлое и больное. Как будто он проглотил камень и теперь этот камень давил на ребра изнутри. Альт вернула им тела. Но, видимо, кто-то вернул им ещё и… душу. Или хотя бы её суррогат, который умеет болеть ровно так же. Ехали долго молча. Мотор гудел ровно, дорога тянулась, фонари мелькали, как кадры старого фильма. Адам думал, что доедут спокойно, без очередного цирка, пока Ви не открыл рот. Ви не мог не открыть. Это было сильнее его. Даже когда ему тяжело — особенно когда тяжело. — Ты знаешь, — сказал Ви вполне серьёзно. — Я тут подумал. Адам устало вздохнул, даже не повернув головы. — О чём? Ви посмотрел на него боковым взглядом, и в этом взгляде было то самое озорство, которое всегда предвещало проблемы. Тот самый момент, когда ты понимаешь: сейчас он либо скажет что-то гениальное, либо что-то такое, за что хочется дать ему по башке. Обычно второе. — Альт вернула нас в новые тела, — начал он, как будто читал отчёт. — Никаких дефектов. Чистенькие органы. Кожа гладкая, как попка младенца. Адам уже почувствовал подвох. Этот тон. Эта “торжественность”. Это всегда кончалось хернёй. — И? — спросил он, заранее усталый. Ви улыбнулся шире, уже наслаждаясь собственным выступлением. — И это наводит меня на мысль… что наша невинность до сих пор при нас. Адам вздохнул — уже раздраженно — и повернулся к нему. — Да твою ж мать… ты сейчас— — И я не собираюсь мириться с этой вопиющей несправедливостью, — торжественно продолжил Ви, будто читал речь в парламенте. — Поэтому я предлагаю пойти к прекрасным жрицам любви, которые подарят заблудшим путникам вроде нас нежность в наши сердца и гармонию в душе. Адам уставился на него. Несколько секунд просто смотрел, как на багнутую программу, которая решила внезапно выдать поэтический монолог вместо нормальной команды. — В смысле к шлюхам? Ви смущённо улыбнулся, но не отступил. Даже наоборот — сделал вид, что ему стыдно ровно настолько, чтобы выглядеть милым. У него это получалось раздражающе хорошо. — Ну да. И тут, к его удивлению, Адам ухмыльнулся. Не широко, не весело — но в этой ухмылке было что-то человеческое. Что-то вроде: “ну ладно, хрен с тобой”. Может, потому что после церкви и виски он тоже почувствовал тяжесть, и ему тоже хотелось сбросить её хоть на минуту. А может, потому что ему просто нужно было услышать живой смех, даже если он будет пахнуть дешёвыми духами и чужими руками. — Ну поехали. Ви расплылся в победной улыбке, поднял руку, как дирижёр, и выдал на итальянском: — Madonna, sarà una serata meravigliosa