Cyberpunk 2080

Если ты хочешь понять кочевников, забудь всё, что тебе пели в рекламе про “романтику пустошей”. Там нет романтики. Есть пыль, сталь, бензин, ржавчина и люди, которые выживают не потому, что удачливые, а потому, что научились держаться друг за друга так крепко, как корпорации держат мир за яйца. И всё равно — именно кочевники выглядят живее большинства “граждан” мегаполисов. Потому что у них есть то, что в городах почти вымерло: настоящие связи и настоящие правила. Не корпоративные инструкции, не прокачанные в мозг слоганы. Правила, которые выстраданы. Итак, что мы знаем о кочевниках? Первое — преданность клану. Не “я работаю в компании”, не “я подписал контракт”, не “я на испытательном сроке”. А именно преданность. Клан — это семья. И это не пафосная фраза для тостов у костра. Это когда ты ночью просыпаешься от звука двигателя и понимаешь: кто-то поднялся, потому что твоя машина заглохла в двух километрах от лагеря, и если тебя оставят там — в пустоши тебя могут найти не только шакалы. Второе — свобода. Кочевник дорожит свободой так, будто это последняя валюта, которую у него не успели отнять. Причём свобода у них не “сладкая”, не как в старых фильмах: “делай что хочешь и кайфуй”. Нет. Их свобода — тяжёлая, грязная и очень дорогая. Она стоит топлива, патронов, ночных караулов, крови, времени и постоянного риска. Но они всё равно её не променяют. Потому что если кочевник отдаёт свободу — он перестаёт быть кочевником. Он становится тем, кого клан презирает больше всего: человеком на поводке. И третье — машины. Самое главное. Машины у кочевников не просто “средство передвижения”. Для них автомобиль — это дом. Это крепость. Это тело клана, его конечности, его кожа, его оружие. Представить себе кочевника без машины так же трудно, как представить нетраннера без нейролинка или корпората без страховки. У кочевника всё завязано на дороге. Машина кормит, машина спасает, машина хоронит, машина даёт смысл, когда смысла больше не осталось. Но вот что важно: кочевые кланы — это не единая масса. У каждого клана свои правила, принципы, традиции. И эти принципы иногда различаются настолько, что кажется, будто это разные виды людей. Альдекальдо, например, живут философией семьи, честности, преданности и взаимопомощи. Их можно назвать наивными — если ты никогда не видел, как они встают стеной друг за друга. Их можно назвать “старомодными” — если ты не видел, как они выживают там, где любой корпорат сдох бы за сутки, потому что привык, что за него решают. Альдекальдо — это “мы”. Даже когда “я” очень хочется. А есть другие. Например, Змеиный Народ. Там философия другая: влияние, контроль, выгода. Они тоже кочевники — но это не значит, что они твои братья. У них “семья” заканчивается там, где начинается сделка. Они не хуже и не лучше — просто их правила другие. И эти правила иногда пахнут так же, как мегакорпорации: холодно, расчётливо, без сантиментов. И вот что забавно: неважно, чем кланы отличаются друг от друга. Можно спорить бесконечно, кто прав, кто “честнее”, кто “правильнее”. Но есть вещь, которая объединяет всех кочевников: клан всегда работает как единый организм. Самый простой пример — организм человека. Лёгкие поставляют кислород в кровь. Сердце гонит эту кровь по телу. Печень фильтрует токсины. Желудок переваривает пищу. Мышцы двигают. Кости держат. И есть мозг, который принимает решения. Ты можешь не думать об этом каждый день — но стоит одному органу начать сбоить, и весь организм чувствует: что-то идёт не так. Ты ещё можешь идти, говорить, улыбаться — но внутри уже ползёт сбой. То же самое случилось в клане Альдекальдо. Не резко. Не со взрывом. Не с нападением рейдеров и не с выжженной колонной на трассе. Тихо. Подло. Как трещина в металле, которую сначала не замечаешь, потому что “да ладно, пройдёт”. Клан стал напряжённым — хотя на функциональность это никак не отразилось. Работа шла чётко. Поручения выполнялись. Заказы от фиксеров закрывались на сто процентов. Караваны ходили. Запчасти доставались. Топливо добывалось. Вахты держались. Вроде бы всё функционировало, но воздух стал другим. Люди начали ловить себя на том, что прислушиваются. Смотрят на старших дольше, чем обычно. Словно организм чувствует воспаление, но ещё не знает, где оно. И началось всё с ветеранов. Панам, Сол, Митч, Боб, Кэссиди, Тедди и Кэрол. И ещё — Сойка. И Джонни. Они узнали от Сойки правду о Ви. Правду, от которой зубы скрипят, а ладони сами сжимаются в кулаки. Правду, которая не укладывается в голове, потому что в голове у них был Ви — не просто “наёмник”. Не просто “легенда”. Для Альдекальдо Ви был… братом. Соратником. Защитником. Человеком, который вытаскивал их из такого дерьма, где шанс выжить был меньше, чем шанс увидеть честного корпората. Ви был тем, кто однажды принёс в клан надежду — а надежда у кочевников ценится дороже золота. И вот они узнали: всё было иначе. Всё было сложнее. Всё было грязнее. Естественно, клан не посвятили. Это был внутренний круг. Ветераны приняли решение: держать эту историю между собой, не тащить её на остальных. Потому что если в клане начинается раскол на теме “Ви”, это уже не напряжение — это катастрофа. И если кто-то из молодняка услышит, что Ви “исчез не просто так” и что в этой истории есть Сойка, Джонни, бойня, выбор — клан начнёт жрать сам себя. Но лучше от молчания не стало. Ветераны перестали нормально общаться. Только по делу. Только сухо. Без костра, без вечернего смеха, без привычных споров, кто в прошлый раз проебал гайки и почему у кого-то опять горел генератор. Они перестали собираться так, как собираются люди, которые прошли войну и умеют радоваться, что вообще ещё живы. Сначала клан не обращал внимания. Все подумали: устали, перегорели, бывает. Потом заметили: ситуация не улучшается. Наоборот, становится хуже. Панам почти ни с кем не разговаривала. Ходила злая, раздражительная, как грозовая туча. Могла сорваться на любого из-за мелочи: кто-то не так поставил инструмент, кто-то слишком громко смеялся, кто-то сказал что-то “не в тему”. Вечерами она уходила одна к океану и сидела там часами. Смотрела на воду так, будто пыталась вытащить из неё ответы. Или утопить в ней мысли. Когда кто-то пытался спросить, что случилось, было только два ответа: “всё норм” и “отвали”. Даже Шон — её парень — не получил объяснений. Он пытался. Сначала мягко. Потом настойчивее. Потом уже с раздражением, потому что мужику трудно, когда его держат на расстоянии, будто он лишний. И однажды он сказал не то. Или сказал то, но не вовремя. Панам послала его в пеший эротический тур так резко, что половина лагеря замолчала, как будто кто-то выключил звук. После этого был скандал. Сильный. Грязный. Такой, когда слова режут сильнее ножа. И клан это услышал. И клан это запомнил. Ветераны отмалчивались или уходили от вопросов. Митч стал работать больше, чем обычно — как будто пытался утопить мозг в делах. Кэрол закрылась в технике и разговаривала в основном с железом. Тедди и Боб держались вместе, но даже их привычный юмор стал каким-то натянутым, словно смешно им было по привычке, а не по-настоящему. Кэссиди курил чаще и дольше. Сол делал вид, что всё нормально, но в глазах у него появилось то выражение, которое появляется у старейшины, когда он понимает: организм клана болеет. Сойка почти не выходила из палатки. Она избегала взглядов. Избегала разговоров. Её не выгоняли — нет, Альдекальдо не такие. Но молчание вокруг неё было тяжёлым. И она это чувствовала. Она знала: её ценят. Ей доверяли. Но теперь доверие треснуло. Не потому что она “плохая”. Потому что она сделала больно человеку, который для них был братом. И это нельзя просто взять и вытереть, как грязь с ботинка. К Джонни никто не подходил. Он выглядел как бешеный зверь. Как человек, который держится только на злости. И эта злость была настолько плотной, что даже воздух рядом с ним становился неприятным. Он ходил по лагерю, будто искал, кому бы врезать, чтобы стало легче. Иногда стоял у костра, но не сидел — просто смотрел в пламя так, будто хотел сжечь там всё, что у него внутри. И в итоге клан начал чувствовать: что-то происходит. Что-то серьёзное. А ответа нет. И когда в клане нет ответа, начинает расти напряжение. Напряжение рождает шёпот. Шёпот рождает домыслы. Домыслы рождают конфликты. И вот это уже может сломать организм. Сол сперва не вмешивался. Несколько дней он наблюдал. Он был не из тех старейшин, которые бьют по столу при первом признаке проблемы. Сол понимал: людям иногда надо дать время. Иногда эмоции должны выйти сами. Но когда к нему начали массово подходить — сначала старшие, потом молодые, потом даже те, кто обычно вообще ни во что не лезет — и задавать один и тот же вопрос: “Сол, что произошло?”, он понял: дальше тянуть нельзя. Ещё немного — и это выйдет из-под контроля. Ночью Сол велел всем прийти в палатку старейшин. Всем — это значит всем, кто был в этой истории: Панам, Джонни, Сойка, Митч, Кэрол, Тедди, Кэссиди и Боб. Палатка старейшин была не “домиком мудрецов”. Это была рабочая зона, место, где принимают решения, от которых зависят люди. Там пахло кожей, пылью, металлом и табаком. На столе лежали карты, старые планшеты, инструменты. Фонарь горел жёлтым светом, делая лица более жёсткими. Когда все собрались, Сол некоторое время молчал, давая им почувствовать вес момента. Панам стояла, скрестив руки, будто защищалась. Митч сидел, сжав челюсть. Кэрол смотрела в стол. Тедди и Боб переглядывались. Кэссиди смотрел куда-то в сторону, делая вид, что ему всё равно. Джонни стоял в тени, как хищник, который не верит никому. Сойка сидела на краю, будто готова была в любой момент вскочить и уйти. Сол наконец заговорил. Голос у него был ровный, но в нём уже звучала сталь. — Мне не нравится ситуация, которая происходит, поэтому давайте решим всё здесь и сейчас. Тедди поднял руки ладонями вверх, будто защищался от обвинений. — Так вроде всё нормально. Сол посмотрел на него так, что Тедди сразу понял: не прокатит. — Не нормально. На ваше поведение уже обратил внимание клан. Они видят, что что-то произошло, а не знают что. И ответ им никто не даёт. Из-за этого растёт напряжение и конфликты. Поэтому давайте разберёмся здесь и сейчас. В палатке повисла тишина. Не “неловкая пауза”, а такая тишина, будто все разучились разговаривать. Минуты тянулись, как провода под напряжением. Никто не хотел быть первым, потому что первый, кто заговорит, откроет шлюзы. Сойка наконец вдохнула, будто перед прыжком в воду. Голос у неё дрогнул. — Я… я не знаю, что мне больше сказать. Я понимаю, вы меня сейчас ненавидите. Мне правда жаль, что так получилось. Простите меня. И опять тишина. Проблема была не в том, что никто не хотел говорить. Проблема была в том, что никто не знал, как говорить. Это то состояние, когда ты злишься на человека и одновременно любишь его. Когда тебя разрывает: ты хочешь врезать ему — и в то же время хочешь защитить. Сойка многим была дорога. Её ценили. Ей доверяли. Но Ви… Ви для них был не просто другом. Он был братом. И именно поэтому сейчас у них внутри всё ломалось. Митч первым нашёл слова. Резкие, честные, без красивых обёрток. — Я не ненавижу тебя, Сойка, но ты очень хреново поступила с Ви. Сойка кивнула, быстро, почти виновато. — Я знаю. Митч сжал кулаки. — И врала нам. — Я знаю. Тедди наклонился вперёд, голос у него стал жёстче. — И врала Ви. Ты хоть слово правды ему сказала? Сойка сглотнула. — Сказала. Мне нужна была его помощь. У меня не было выбора. Кэссиди усмехнулся, и эта усмешка была не злой — усталой. — Выбор есть всегда, малышка. Я думаю, скажи ты ему всё сразу — он бы всё равно помог. Сойка чуть дёрнула губами, будто это больно. — Самое забавное… что он мне сказал то же самое, когда узнал от меня правду. Долго матерился, конечно, но сказал. Панам произнесла тихо, ровно, устало, и от этой усталости слова звучали как нож. — А ты его просто использовала и выкинула. Сойка открыла рот, чтобы ответить, но Джонни её опередил. Голос у него был резкий, как удар по стеклу. — Так, хватит. Сойка поступила плохо, да, но никого из вас там не было, когда Ви услышал правду. Когда он сражался с Солом. Когда сажал Сойку в шатл. Это был его выбор, и знаете что? Он принял его не раздумывая, поэтому… Джонни не успел договорить. Его перебил Боб, и перебил так, что в палатке сразу стало холоднее. — Ты прав, Джонни. Нас там не было. И откуда знать, что вы говорите правду? Джонни резко повернул голову. — Ты сейчас, блять, серьёзно? Кэрол подняла взгляд, и в её голосе было то самое спокойствие техника, который привык говорить фактами, а не эмоциями. — Серьёзно. Всё, что вы говорите, — это слова Джонни. А факты вещь упрямая. А по факту — самовлюблённый рокер и агент ФРУ, которых учат врать как дышать. Сойка дёрнулась, будто её ударили. Несколько секунд она держалась, но потом сорвалась. Она поняла: мосты горят. И тушить их, возможно, уже поздно. — А знаете что… — сказала она, и голос у неё стал твёрже. — Я больше не буду оправдываться. Да, я использовала Ви, потому что хотела выжить… Тедди попытался вставить, почти по-доброму: — Мы понимаем, но… Сойка перебила резко, почти зло: — Нет, не понимаете. Вы не знаете, что такое быть секретным нетраннером ФРУ. Кэссиди покачал головой. — Ты права, не понимаем. Но это был твой выбор работать на них. — У меня не было выбора. Кэссиди повторил спокойно, упрямо: — Выбор есть всегда. Сойка усмехнулась, но это была не улыбка — это была горечь. — Ага. “Работай на нас или сдохни” — вот их выбор. Кэрол спросила ровно: — Почему ты не ушла раньше? Сойка глубоко вдохнула. И теперь она говорила не как “Сойка”, а как человек, который слишком долго жил в клетке и наконец перестал изображать, что там уютно. — Они отличные психологи. Сперва тебе рассказывают, какая это честь — защищать свою страну, её ценности и флаг. Что “мы своих не бросаем” и так далее. И сперва ты правда этим гордишься. Тебя учат, наставляют, говорят о преданности, о долге. Потом начинают давать задания — такие, где всё делится на чёрное и белое. И разумеется “белое” — это ФРУ. Потом задания становятся всё грязнее и грязнее, но тебе говорят: “это чтобы защитить нашу страну, это наш долг”. Ты поднимаешься выше, выше и выше… и вот твоё имя знает президент НСША. И ты думаешь, что это великая честь, когда президент лично знает твоё имя. Только потом я поняла, что это самое ужасное — когда президент знает твоё имя. Она замолчала на секунду, будто снова проживала это. — И мне дали специальное задание от президента: пройти и изучить Чёрный Заслон. Каждый день, день за днём, я начала терять себя. Искин начал пожирать меня изнутри. Мне было страшно. Очень страшно. И когда я узнала, что есть возможность вырваться из этого дерьма — я воспользовалась этой возможностью. И тогда мне было абсолютно плевать на всех, кроме себя. Потому что у меня была одна цель. Выжить. Митч смотрел на Сойку так, будто пытался разглядеть в ней сразу две вещи: ту девушку, которая когда-то сидела с ними у костра и молчала, слушая чужие истории, и того человека, который врал, использовал, вывернул чужую жизнь наизнанку ради своей. Он сжал челюсть и спросил, голосом, в котором было больше усталости, чем злости: — Но ты всё равно рассказала Ви? Сойка кивнула. На секунду она закрыла глаза, будто от этого кивка могло стать легче. — Да, рассказала. Потому что я стала себе противно. Он сражался за меня. Защищал меня. А я… — она выдохнула, — я поняла, что не заслужила этого лекарства. Я была уверена, что когда очнусь, вокруг меня будет какая-нибудь секретная лаборатория ФРУ, белые стены, камеры, допросы… а я очнулась в лаборатории на Луне. После операции. Когда разум начал проясняться, я поняла, что я сделала. И я себя возненавидела. Она говорила быстро, будто боялась, что если остановится — начнёт плакать, а плакать при них было страшнее, чем признавать вину. — Я хотела найти Ви, помочь ему. Поэтому и вернулась в Найт-Сити как могла. Но было уже поздно. Слушайте… — она подняла взгляд, в нём было то самое отчаянное “пожалуйста”, которое взрослые люди ненавидят показывать, — я понимаю, как я поступила и что я сделала. Но я не могу исправить прошлое. Давайте я просто уйду из клана, чтобы… Она не успела договорить. Панам сказала коротко, резко, так, будто выстрелила: — Нет. Сойка замерла, как будто не расслышала. Потом переспросила почти шёпотом: — Нет? Панам встала. В ней всё ещё кипела злость — это было видно по тому, как напряжены плечи, как дрожит подбородок, как кулак сжимается и разжимается, будто ей хочется кому-то врезать, но она держит себя из последних сил. Она подошла к Сойке вплотную и посмотрела ей в глаза. — Нет, — повторила Панам. — Я злюсь на тебя, Соми. Очень злюсь. И на тебя, Джонни, — она бросила быстрый взгляд в тень, где стоял Сильверхенд, — тоже. Но прошлого не изменить. Просто… — голос её дрогнул, и это было страшнее крика, — просто дайте мне время. Она сделала ещё шаг и, будто сама не веря, что делает это, сказала тихо: — Иди сюда. И обняла Сойку. Сойка сначала застыла, потом её лицо перекосило, будто она пыталась удержать всё, что у неё внутри, и не смогла. Она почти расплакалась, судорожно втягивая воздух. Панам прижала её крепче, щекой к голове, и прошептала, будто чтобы услышала только она: — Я тебя прощу со временем. Сойка шмыгнула носом. — Я понимаю. Панам отстранилась ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и добавила, почти зло, как предупреждение: — И временами я буду злиться. Сойка облегчённо улыбнулась сквозь слёзы. — Я знаю. И обняла Панам снова — уже сама, как человек, который держится за спасательный круг. В палатке что-то отпустило. Не исчезло — нет, такое не исчезает, — но напряжение ушло, как спадает жар после лекарства. Кэрол выдохнула и впервые за вечер чуть улыбнулась. Тедди потер лоб, будто у него болела голова, и пробормотал: — Ну, слава богу… Сол тоже позволил себе короткий выдох, и в нём было не облегчение старика, а облегчение человека, который только что предотвратил внутреннюю катастрофу. — Ну слава богу, — повторил он вслух, словно закрепляя. Тедди, уже возвращаясь к обычной “рабочей” логике, почесал затылок. — Кстати… а что скажем клану? Ну из-за чего была эта ситуация. Панам, ещё с мокрыми глазами, с тяжёлым вдохом, будто через силу, выдала: — Ой блять, скажем, что Сойка без спроса взяла мою помаду. И это сработало, как выстрел в тишину: все одновременно фыркнули, потом засмеялись. Не громко, не истерично — по-настоящему. Так смеются люди, которые только что вытащили себя из трясины и на секунду почувствовали землю под ногами. Даже Джонни в тени дернул губой, хотя старался это спрятать. И в этот момент, когда напряжение только начало расползаться прочь, когда они почти поверили, что всё закончилось, из самого тёмного угла палатки раздался голос — спокойный, почти ленивый: — Весело у вас тут. Время остановилось. Девять человек одновременно выдернули оружие. Девять стволов синхронно уткнулись в темноту. Даже Панам, ещё секунду назад обнимавшая Сойку, сделала движение так быстро, что стало понятно: рефлексы у неё не “наёмничьи”, а клановые — те, которые живут глубже, чем слова. Сол не моргнул. Кэрол чуть сместилась, закрывая спину Сола. Митч встал так, чтобы перекрывать вход. Джонни шагнул вперёд, и в руке у него уже был Малориан, тяжёлый, как обещание. У всех в головах пронеслось одно и то же: кто это? Агент? Корпорат? Наёмник? Как он сюда попал? Почему не сработала охрана? Почему не заметили дозорные? Почему, блять, никто не поднял тревогу? Сол сказал негромко, но так, что это было приказом, который не обсуждают: — Покажись и без глупостей. Силуэт в углу пошевелился. Кто-то медленно вышел на свет, слегка подняв руки. И голос, всё такой же спокойный, с едва заметной улыбкой, сказал: — Тепленький примем. Сказать, что все охренели, — это ничего не сказать. Перед ними стоял Ви. ВИ. Живой. Здоровый. Со своими чуть растрёпанными пепельными волосами, с тем самым выражением лица, которое одновременно бесит и греет душу, и с идиотской, но почему-то милой улыбкой, как будто он просто зашёл в гости и опоздал на ужин. — Всем приветик! — сказал Ви бодро, будто не было ни смерти, ни траура, ни Чёрного Заслона. — Если обниматься, то только по очереди. Гробовое молчание накрыло палатку, как крышка гроба. Никто не говорил. Никто не моргал. Никто, кажется, даже не дышал. Они смотрели так пристально, что если бы кто-то сейчас отвернулся, Ви мог бы исчезнуть, как баг, как иллюзия, как слишком хорошая шутка. Это был не “шок”. Это было состояние, когда мозг отказывается принимать реальность, потому что она слишком неправдоподобна. Ви моргнул, оглядел их по кругу и чуть опустил руки. — Слушайте, вы меня пугаете… даже становится как-то не комфо… Он не успел договорить. Митч сорвался первым. Просто подлетел, как снаряд, и сгрёб его в такие объятия, будто боялся, что если отпустит — Ви рассыплется на пиксели. Ви обнял его в ответ, крепко. — Ви… Ви… дружище, ты… ты живой… Митч всегда тепло относился к Ви. Именно Ви спас его от Кан-Тао. Именно Ви помог провести Скорпиона в последний путь. Именно Ви всегда был рядом, когда это было нужно, без лишних слов, без красивых обещаний. И сейчас у Митча голос дрожал так, будто он снова был мальчишкой, который впервые увидел смерть. Сол подошёл следом. Кэрол. Тедди. Кэссиди. Боб. Они начали обнимать, хлопать по плечам, ругаться от счастья, говорить, как чертовски рады его видеть, как они… как они… Панам, Джонни и Сойка стояли в оцепенении. Для них это было иначе. Они не просто “скучали”. Они оплакивали. Они прожили потерю так, будто вырвали кусок из сердца и оставили на песке пустоши. Первым очнулся Джонни. Он молча положил Малориан на стол — жест осторожный, почти церемониальный, будто боялся, что руки сейчас сделают что-то лишнее. Потом медленно подошёл к Ви. Тот повернулся, явно собираясь сказать что-то вроде “ну давай, обнимемся, рокер”, но не успел. Удар. Мощный хук справа прилетел прямо в челюсть Ви. Голова у него дёрнулась, он отступил на шаг. Следующий удар он уже увернулся, потому что даже счастье не отменяет рефлексов. — Ублюдок, кусок дерьма! — выплюнул Джонни, и в голосе его было всё: злость, страх, облегчение, любовь, ненависть. Ви, отступая и улыбаясь сквозь боль, увернулся ещё раз. — Да тише ты, тигр… блин, больно вообще-то! Джонни снова попытался ударить. Ви спрятался за Митчем, как за щитом. И самое смешное: Митч даже не пытался остановить эту сцену. Ему, судя по лицу, нравилось. Остальным тоже. Потому что это был самый Джонни-способ сказать “я живой и мне не похуй”. — Ты чего, блять, завёлся?! — крикнул Ви из-за плеча Митча, ухмыляясь. — Завёлся?! — Джонни рванулся вперёд. — Завёлся, завёлся, блять! Ты сука где был?! Он попытался схватить Ви, но тот снова увернулся, юркнув обратно за Митча. — Я был немного занят! — А смс, сука, написать, что ты жив, ума блять не хватило, тупой засранец?! — Я не мог! Конспирация! — Тебе пизда! Джонни схватил Митча за плечо и отодвинул его в сторону, как мебель. Ви успел только прикинуть, куда будет уворачиваться… но Джонни вместо удара подошёл и обнял его. Крепко. Так крепко, как обнимают самого дорогого человека на свете, когда наконец понимают, что он не исчез. Джонни отодвинулся совсем чуть-чуть, но продолжал держать Ви за плечи. Улыбался. И улыбка у него была такая, от которой хочется то ли смеяться, то ли плакать. — Я всё равно тебя убью, говнюк. Ви улыбнулся в ответ, уже по-настоящему тёпло. — Я тебя умоляю, это уже не актуально. От всех раздался лёгкий смех. Даже Сол хмыкнул. Панам успела прийти в себя, пока Ви и Джонни играли в кошки-мышки. Она стояла чуть позади, тихо, как хищница перед прыжком. Когда Джонни отступил от Ви, Панам подошла. Ви автоматически напрягся. Он реально думал, что сейчас придётся либо снова уворачиваться от ударов, либо прятаться за столом, либо ловить её руку, если она решит разрядить в него обойму или две — чисто на эмоциях. Но Панам просто обняла его. Тихо. Без пафоса. Прижалась щекой к его плечу, как будто проверяла: он тёплый? он настоящий? он не сон? — Панам… — выдохнул Ви. Она шмыгнула носом и сказала таким голосом, что это звучало как просьба и приказ одновременно: — Заткнись, пожалуйста. Ви улыбнулся. И минуту они просто стояли обнявшись. Панам подняла голову и посмотрела ему в глаза. В этих глазах была вся пустошь и вся боль, которую она держала внутри. — Это точно ты? — Конечно. — А скажи что знаем только мы? Ви сделал вид, что задумался, потом ухмыльнулся: — Нууу… наш первый секс в Василиске. Митч резко поднял голову. — Чего?! Вы ахренели? В моей Василиске?! Кэрол, улыбаясь, спокойно поправила: — Вообще-то он клановый. Митч вспыхнул ещё сильнее. — Это не важно! Я ходил голову ломал несколько дней, почему сидения такие липкие и потные! Он посмотрел на Ви так, будто сейчас сам даст ему хук, не хуже Джонни. — Нуу… сорян, — Ви развёл руками. — Ну понимаешь… искра, буря, безумие. — Искра твою мать, — прошипел Митч. — Завтра будешь мыть его тщательно нежно и ласково. — Да понял, понял! Панам ткнула пальцем в грудь Ви, уже возвращаясь к деловому тону: — Ты должен всё объяснить. Ви кивнул. — Конечно. Сойка всё это время стояла в углу. Тихо. Почти не дыша. Она сперва тоже хотела подойти, но мысли били по голове: “а если он не хочет меня видеть?”, “а если он посмотрит так, что я провалюсь сквозь землю?”, “а если…”. Слова не находились. И пока она стояла в этих размышлениях, Ви подошёл к ней сам. Остановился рядом так близко, что Сойка почувствовала его тепло. — Ви… я… я хотела сказать… я… — она запнулась, слова не шли. Ви улыбнулся, положил руку ей на плечо — спокойно, уверенно, без обвинения. — Я рад, что с тобой всё хорошо, Соми. И обнял её. Сойка вздрогнула и расплакалась. Не громко — тихо, как плачут взрослые, которые ненавидят плакать, но больше не могут. Ви повернулся ко всем, будто пытаясь вернуть ситуацию в норму, потому что иначе накроет. — Так, ну всё, это перебор. Бухло взял, в гости пришёл, а они тут сопли развели! Все дружно засмеялись. Даже Джонни фыркнул. Тем временем у палатки начало собираться всё больше народу. Люди шептались, гадали, что там происходит. Но внутрь никто не заходил. Даже Шон — хоть он и был парнем Панам — не был допущен до внутреннего круга. Иерархия в кланах иногда жёстче, чем у корпоратов. Тут “парень” не означает “свой”. Тут “свой” — это тот, кто прошёл огонь, кровь и пустошь вместе с тобой. Когда дверь палатки наконец открылась и ветераны начали выходить, толпа увидела Ви. И лагерь взорвался. — Твою мать, это же Ви! — Да ладно! Нихрена себе! — Да, да, это он! — Не может быть! Клан ожил так, будто кто-то врубил генератор на полную. Те, кто знал Ви лично, бросились к нему, обнимали, жали руки, матерились от радости. Те, кто слышал о нём только по рассказам ветеранов, подходили знакомиться и говорили, что для них это честь. Причём говорили искренне — не как фанаты, а как люди, которые знают цену легендам. Потому что в пустоши легенда — это не сказка. Это человек, который однажды спас тебя, даже если ты тогда был никем. Начался настоящий праздник. Кто-то уже тащил столы. Кто-то доставал лучшую еду. Алкоголь лился щедро — сегодня никто не собирался экономить. Вернулся Ви. Их Ви. Их герой. Их защитник. Тот, благодаря кому клан не загнулся ещё несколько лет назад. И только один человек был не очень доволен. Шон. Он подошёл, поздоровался, улыбнулся, сделал всё “как надо”. Но внутри у него было плохо. Потому что Панам не отходила от Ви ни на шаг. А если ты Шон, а твоя девушка смотрит на другого мужчину так, будто у неё снова появился воздух в лёгких, — ты не радуешься. Ты злишься. Ты ревнуешь. Ты чувствуешь себя лишним. И это чувство мерзкое. Праздник длился несколько часов. Потом люди начали расходиться на боковую. В лагере оставались только самые стойкие и самые “свои”. Ветераны собрались у костра, открыли пиво. Огонь трещал, искры летели в чёрное небо. Ви занял своё законное место у огня — и это было настолько правильно, будто наконец нашёлся нужный пазл и картина снова стала целой. Панам сидела рядом. Джонни — напротив. Сойка чуть поодаль. Сол — так, чтобы видеть всех. Митч, Кэрол, Тедди, Боб, Кэссиди — кругом, как всегда. Они сидели так, пока Сол наконец не спросил то, что давно вертелось у всех на языке. Голос у него был спокойный, но взгляд — старейшинский, тот самый, который говорит: “сейчас будет серьёзно”. — Ну и зачем ты это сделал? Все сразу поняли, что Сол имеет в виду. Не “зачем приехал”. Не “зачем устроил праздник”. А зачем исчез. Зачем дал им похоронить себя при жизни. Зачем оставил их с пустотой. Ви ухмыльнулся. — А я-то думал, когда начнётся допрос. Кэссиди сделал глоток пива и усмехнулся: — Я, конечно, безумно рад тебе, дружище, но неужели ты надеялся его избежать? Ви откинулся назад, глядя в огонь, будто собирался рассказывать байку. Но в голосе его не было лёгкости — только привычка прятать тяжёлое за улыбкой. — Конечно нет. С чего бы начать… В общем, после того как я разнёс всё внутри башни, добрался до Микоши и подключился, впуская туда Альт… она сказала, что провела анализ. Короче, я слишком долго ходил с чипом в башке, и моё тело начало меня же отторгать. Если бы вернулся я — я бы подох максимум через полгода. И смерть эта была бы очень и очень хреновая. Митч нахмурился. — А Джонни? Ви кивнул. — А вот Джонни моё тело приняло бы как родное. Поэтому я решил, что не хочу медленно умирать в луже дерьма и мочи. И отдал своё тело Джонни. Потому что он хотел жить. Очень хотел. Хоть и скрывал это. Вот и всё. Митч смотрел на него так, будто хотел спорить с реальностью. — Всё? А вариантов вообще не было? — Нет, — сказал Ви спокойно. — Поверь мне. А какие были — находились далеко не в зоне досягаемости. Взгляды почти одновременно скользнули к Сойке. Она это заметила. И Ви тоже заметил. — Не надо на неё так смотреть, — сказал Ви жёстче. — Её решение всё равно бы меня не спасло. Сделало бы только хуже. Сойка подняла голову. — Откуда ты знаешь? Ви усмехнулся, но не злорадно. — Скажем так… у меня есть достоверный источник. Поэтому я ушёл вместе с Альт за Чёрный Заслон. Сойка замерла. — Ты видел Чёрный город? Ви сделал глоток пива. — Даа. После того как мы разгромили Микоши. Альт стала королевой искинов. Я честно думал, что мне хана — расплывусь на байты. Но Альт предложила мне работу. Кэрол приподняла бровь. — Работу? — Ага. У неё была проблема: многие искины разбежались, и их нужно было вернуть обратно. И Альт сделала меня виртуальным качком, который мог оторвать яйца любому искину. Так же она укрепила Чёрный Заслон: поставила очень мощного искина, который должен был обнулять тех, кто хочет выйти, и делать больно тем, кто хочет зайти. Сойка побледнела. — Подожди… так это всё из-за тебя? Панам нахмурилась. — В смысле? Что именно? Все посмотрели на Сойку, и она, сглотнув, объяснила быстро, потому что внутри у неё зашевелился профессиональный страх нетраннера: — Последние три года в Сети постоянно появлялась странная информация. Нетраннеры утверждали, что не могли даже на несколько метров подойти к Заслону — их как будто ударяло током и сразу выкидывало из Сети, а потом они ещё несколько часов корчились от сильной боли. Также было много сообщений, что искины начали пропадать. Один нетраннер Сетевого Дозора клянётся, что видел, как искина тащили за Заслон как кота за шкирку. Ви кивнул. — Ага. Боб покачал головой и хрипло рассмеялся: — Ви, твою мать… ты никогда без дела не сидишь. Тедди тоже засмеялся. — Ахах, и не говори. Слушай, а кого там было вообще? Ну… по ту сторону? Ви пожал плечами. — Ну в целом неплохо. Альт сделала так, чтобы в её мире было комфортно. Хотя я понимаю, как странно это звучит. Она создала что-то вроде виртуальной реальности. Я мог создавать себе любое место: город, остров, океан, пустыню. Любую еду. Даже чувствовать её вкус. В общем, скучно не было. Джонни прищурился. — Альт же вернула тебя не по доброте душевной? Ви хмыкнул. — Конечно нет. Кто-то начал ловить искинов и делать с ними всякие нехорошие вещи. Сойка побледнела ещё сильнее, будто услышала имя, от которого хочется прятаться под землю. — Киносура… Ви кивнул. — Практически. В общем, через Сеть их не достать, поэтому она нашла какой-то сверхсекретный проект по воссозданию тел с нуля, нашла мой ДНК — и вуаля. Старый добрый я. Выполню задание и свободен. Ви не стал упоминать Адама. Чем меньше людей о нём знает, тем лучше. Тем более Джонни. У Джонни реакция на Смэшера могла быть не “словами”, а стрельбой. Джонни спросил прямо: — И куда ты теперь? — В Найт-Сити. Кстати, Джонни, а где все мои вещи из квартиры в Уотсоне? Джонни сделал вид, что это очевидно. — Там же. — Не понял. — Ну… — Джонни почесал затылок, явно не любя эту тему. — После того как тебя не стало, в твою квартиру приехала Мисти, я предложил помочь вынести твои вещи. Она сказала — не нужно. Это память. Как и вещи Джеки. Ви выдохнул и улыбнулся, грустно. — Узнаю Мисти… слушай, а ты не помнишь, куда я дел чип вот с таким логотипом? Он показал Джонни картинку. Джонни прищурился, вспоминая. — Кажется, последний раз я видел его в оружейной. Зачем он тебе? Это как-то связано с твоим заданием? — Да. Панам мгновенно напряглась. — Кто это такие? — Не важно. Панам нахмурилась сильнее. — Ви, ты сейчас серьёзно? — Да. Чем меньше вы знаете, тем лучше. Джонни фыркнул. — Давай не пизди, выкладывай. Сойка, тихо, но твёрдо: — Мы можем помочь. — Я сказал нет, — отрезал Ви. — Вы вообще не будете в это лезть. Это слишком опасно. Митч попытался вмешаться, по-доброму: — Да ладно тебе, Ви, мы… Ви резко перебил его. И вот тут они увидели тот самый взгляд, который знают все, кто работал с Ви на серьёзных делах: холодный, чёткий, без вариантов. — Митч, я никогда не сомневался в вашей храбрости или мастерстве, но они действительно опасны. Они держат корпорации и правительство за яйца. По сравнению с ними любой спецназ или агенты — это кучка педиков с пушками. Джонни нахмурился. — То есть ты предлагаешь нам ничего не делать, пока ты там воюешь с какими-то суперсолдатами? — Да. И закроем эту тему. Панам открыла рот: — Ви, знаешь… — Я сказал закроем эту тему. Повисла тишина. Не злая. Тяжёлая. Они хотели помочь. Очень хотели. Но когда у Ви такой взгляд — значит лезть туда не стоит. Там другой уровень. Там высшая лига. Там тебя убьют так, что ты даже не поймёшь, что умер. Немного выпив пива в молчании, Джонни вдруг протянул Ви пистолет. Просто так, без слов. Металл блеснул в огне. — Держи. Это твой. Ви медленно взял пистолет в ладонь. “Угасание ночи”. Оружие всегда олицетворяло наёмников. Малориан Джонни — агрессивный, тяжёлый, неуправляемый, отказ от компромиссов и презрение к последствиям. Как сам Джонни, который всегда шёл напролом. Ла Чингона Дорада Джеки — сияющие золотом, дерзкие, громкие, будто всегда кричали: “всё внимание на меня, пендехос!” У Ви были и пистолеты Джонни, и Джеки. Они ему нравились. Но это было не то. Это как носить чужую одежду или обувь: вроде размер подходит, но всё равно некомфортно. А Угасание ночи был его. Идеально лежал в ладони. Тихий, призрачный, смертоносный. По мощности он не уступал ни Малориану, ни Ла Чингоне. Но ощущался иначе: не как крик, а как шёпот, после которого кто-то падает и уже не встаёт. Ви улыбнулся. — Спасибо. Джонни похлопал его по плечу. Не нежно — по-мужски, но в этом хлопке было больше, чем слова. Сол посмотрел на Ви внимательно. — Ты же останешься на несколько дней? Ви фыркнул, возвращая себе привычную лёгкость. — Пф, конечно. Мне же нужно рассказать, как Джонни пытался трахнуть Бестию в моём теле. Все разом: — Фу! — Да ну нахер! — Мерзость! Джонни посмотрел на Ви так, будто снова собирался дать ему хук. — Ну ты и говнюк. Ви широко улыбаясь — Я знаю.