Вопль в тиши

— Сколько мы уже плутаем? Не прошло и пяти часов, как группа из шести человек шла по густому и опасному туману. Каждый шаг словно приближал к бездонной яме, готовой тебя поглотить. Ёсан вспоминал про ловушки, которые могли здесь находиться — его тело вздрагивало вслед за мыслями. Чонхо шёл рядом, изредка поглядывая на блондина, чтобы тот не отстал, пока они продвигались. В этот раз участники миссии были расположены по-другому — расстановкой занимался Минги, и теперь все стояли на новых местах. Чонхо и Ёсан шли позади как самые чуткие и внимательные. Сан был нужен для поражения обращённых, так как оказалось, что он неплохо стреляет, наравне с Уёном, а Юнхо был его запасным — на случай, если мужчина сцепится с какой-нибудь тварью и не заметит другую, нападающую на него сбоку. Впереди шли Хонджун и Минги. Первый шёл почти напролом, казалось, очень стремился к поставленной цели, а Минги сверял всё с картой, которую и так было плохо видно, но он пытался направлять друга, чтобы все не сбились с пути. За пять часов ходьбы и единственного вопроса: «Сколько нам ещё идти?» — все абсолютно устали, вымотались, выложившись на максимум. Каждый дышал через раз, чтобы сохранить влагу и сдержать жажду, которая постепенно подступала к горлу, моля о капле воды. Каждый был готов искать Сонхва до последнего, до самого конца и последнего вздоха, но человеческие возможности всегда ограничивают огромные цели и грандиозные планы. Вода, которая у них была, мгновенно закончилась, когда шестёрка прошла несколько километров. За два часа была выпита вся жидкость, которая была в дефиците, — теперь все боролись не только за поиски старшего брата Минги, но и за свой рассудок, который из-за долгого путешествия без воды и отдыха мог выдать любую чепуху, способную свести с ума. Ёсан через четыре часа начал говорить, что вокруг кто-то ходит, шепчет и как будто специально путает следы, чтобы кто-то из группы отбился от остальных. Минги упомянул, что, возможно, это жажда играет с блондином, и в моменты, когда он снова что-то услышит, но ничего не увидит, лучше не доверять своему разуму — вылечиться от безумия почти невозможно. Есть вариант, но его никогда не одобряли врачи, так как считали опасным не только для тех, кто лечил, но и для пациентов, страдающих безумием. — Мы прошли большой километраж, доберёмся до места, где меньше тумана, и остановимся на передышку, — сказал Минги, глядя на идущих позади. Каждый продолжал дышать через раз, пытаясь бороться с усталостью и жаждой. Минги тоже их понимал — сам был готов свалиться прямо сейчас на землю и отбросить все мысли о том, что надо куда-то идти. Чонхо иногда помогал идти Ёсану — тот продолжал слышать голоса, пытаясь сражаться с ними, но, похоже... Зло пока побеждало. — А потом мы куда?.. — Сан смахнул пот с лица, который почти градом тек с него. Мужчина пытался охладить себя дыханием, но оно тоже было горячим. Дерьмо. — Потом на запад. Там третий округ — до него потом рукой подать, — откликнулся Хонджун, прокашливаясь. С того дня, как он вернулся обратно, видеть чётко он больше не мог и опасался потерять зрячий левый глаз. Из-за ловушек, пыли и всего, от чего стоило защищать глаза, Хонджун лишился зрения на правый глаз и часто ошибался, так как не привык видеть только одной стороной. Непривычная левая сторона и то, что Хонджун не мог чётко видеть боковым зрением, каждый раз заставляли его сдаваться, но Минги, замечавший худшие времена мужчины, подбадривал, говоря, что тот не один и в любой момент может положиться на него. Хонджун много раз благодарил парня, был рад, что Минги снова начал открываться людям, пытаться доверять и отличать врагов от друзей. Потенциальных врагов у Минги не было — вокруг были друзья и знакомые. Но Юнхо... Он был никем. Они друг для друга были никем — пустыми местами, на которые каждый не хотел смотреть. Сколько бы вздохов, тяжёлых раздумий ни было, никто не мог заставить мужчин поговорить. Хонджун получал буквальный удар в лоб от Минги, так как отказывался даже слушать про Чона, а Юнхо уклонялся или избегал разговоры Сана о Минги. — Зачем ты снова трогаешь мою зажившую рану? Корочку мою хочешь снять? Сан и Хонджун чувствовали себя свахами, пытаясь помочь двум оболтусам понять, что они творят и что упускают. Любой союз сейчас был важен, и плевать на то, что этот союз мог потом перерасти в ссоры и войну. Людей было мало — каждый мог быть врагом, так как в каждом было сомнение, не обращённый ли кто-то из них. Люди научились доверять, но не научились говорить правду о себе. Человечество не доверяло друг другу. Даже близкие друзья могли скрывать свои самые большие секреты, которые каждый не мог рассказать в подробностях. Доверие — качество важное, но не до конца изученное людьми. Возможно, прошло часов семь-восемь, но по спавшей температуре и тому, что жажда больше не била, как отбойный молоток, жить стало легче, и это помогало держать путь. Участники миссии слегка расслабились, избавившись от мучительных пыток жары. Сан даже слегка приободрился. — Привал! Только одно слово. Только одно слово, которое заставляло сердце петь серенады, заставляло всех шестерых сбросить тяжёлый камень с плеч. Ёсан и Сан почти повалились на землю. — Самые уставшие... — попытался пошутить Минги, чтобы хоть немного снять напряжение. И двое поняли его настроение — хихикнули. — Мы будем ночевать в открытой местности... — выбил троицу из веселья Чонхо, его брови встали домиком, а руку он запустил в волосы, о чём-то раздумывая. — Да. Звучит опасно, но сейчас мы отыщем всё необходимое, чтобы спрятаться от голодных глаз, — встрял в диалог Хонджун, привлекая внимание. Юнхо кладёт руку на его плечо, кивая. — Я, Сан и Чонхо пойдём за всем необходимым. Располагайтесь пока, а мы что-нибудь поищем. Двое названных мужчин смотрят на Юнхо как на предателя, особенно Сан, который пытался перевести дух после невыносимых нескольких часов. Чонхо кивает головой с вопросом, но Чхве что-то шепчет под нос и поднимается на ноги, Чонхо подходит к нему, и все трое исчезают в тумане. — Хорошо, что наши маски не повредились, когда мы сражались с обращёнными. Если бы это случилось... Не знаю, как бы мы отправились в это путешествие... — Ёсан слегка дрожал от табуна мурашек, а потом пришёл в себя. Минги рядом кивнул, поймав его мысль. Хонджун берёт свою сумку. — Не знаю, что бы было, но лучше об этом не думать. Мы избежали этого, но пришлось поплатиться. Все трое вспоминают об оставленном в доме Уёне, который не мог теперь делать свои любимые вещи из-за повреждённой ноги. Как сказал Юнхо, мужчине придётся восстанавливаться больше девяти месяцев, если проходить полный курс. Но если тот хотел встать на ноги гораздо быстрее — а брюнет хотел, — то Юнхо упоминал про быстрый курс из пяти месяцев, где Уёну придётся часто колоть препараты в ногу, чтобы разгонять спазмы и узлы, которые должны расплетаться, а уже потом постепенно вставать и ходить самостоятельно. Короткий курс хоть и быстрый, но не сможет полностью вернуть силы Уёну — он, наверное, будет дрожать и не сможет так хорошо держать арбалет, как если бы прошёл полное лечение. Но препаратов ужасно не хватало, времени тоже — приходилось выкручиваться, и Юнхо и Уён пошли на этот отчаянный шаг. Уже неделю как мужчина колол брюнету нужный препарат, чтобы повреждённая нога расслаблялась и не тревожила спазмами и отёками. Уён был благодарен, что всё так происходит, и он сможет скоро встать на ноги, но когда перед его глазами нога превращалась в бесформенный кусок мяса для голодных тварей, Уёну становилось страшно, что он таким и останется, так как на полное восстановление ни у кого времени не было. Если бы не эта тварь... Если бы не её огромная рука... Уён был бы не ранен и не переживал такую боль. Но у судьбы были свои планы и идеи насчёт Уёна. И насчёт каждого здесь. — Не сидите просто так, помогите с сумками. Наша сильная троица пошла на поиски, — разбудил их из задумчивости Хонджун, заставляя вернуться в реальность. Минги потянулся, в руках хрустнуло, а затем парень поднялся на ноги вместе с Ёсаном. Все трое начинают сбрасывать сумки в одну кучу за широкую балку, чтобы они не привлекали внимание. Остановились возле заброшенных многоэтажек, которые ушли под землю или были разрушены при нападении обращённых. Те самые высотки превратились в груду камней и мусора, в которых люди жить просто не могли — высокие этажи теперь лежали на земле, а первые находились под землёй. Крышей над головой служил длинный балкон, который, возможно, являлся пятым или шестым этажом, но это было совсем не важно — жизнь сейчас была на первом месте. Когда Минги закинул за балку последний рюкзак, Хонджун зевнул, откинув голову, — он дня три точно не спал, пытаясь искать и исследовать. После истории Минги про Сонхва Хонджун загорелся целью найти старшего брата парня и помочь обоим наконец встретиться. Каждый диалог или мысль заканчивался словами о Сонхва, о том, что он скоро отмучается и выйдет на свет к живым людям. Слов было много, движений тоже, но итога не было. Был только страх и неуверенность, перед которыми стояло огромное слово «цель», которая заставляла рвать кожу, покрываться мурашками и идти до победного. Хонджун всё это делал, старался сделать всё, не задумываясь о своём здоровье. Минги много раз оттягивал мужчину от его единственного дела, чтобы тот отдохнул, нормально поел и наконец поспал, но: — Минги, мы скоро его найдём, я обещаю! Я чувствую это, не нужно останавливаться на пути, который мы почти преодолели! То ли Минги ничего не понимал, то ли Хонджун и вправду чувствовал его старшего брата и пытался идти к нему. Идти по тонкому следу, который Сонхва пытался донести до мужчины. Туман усложнял ситуацию — множество мест и коротких путей было отрезано и перекрыто обращёнными, знакомым туманом. Чувствовать себя комфортно в этой среде никто не мог — просто никто не мог с точной уверенностью сказать, что они не заблудились. Карты были, но то, что каждый видел впереди, — сплошная мгла и густота. В этот раз вечерело медленно, так как лето всегда делилось тёплым краешком. Страха, что никто ничего не увидит, больше не было, фонарь лежал, кажется, в самой глубине сумки, или же у Хонджуна был один на всякий случай. Чёткие и быстрые шаги дали понять, что пришли Юнхо, Сан и Чонхо. Они принесли немного дров для костра, а Ёсан достал картофель, который они так старательно пытались сохранить. Его было слишком мало — дай бог хватит на шесть порций, придётся есть из двух, а то и из трёх мисок. Когда блондин принимается за готовку, а огонь постепенно разгорается, Минги подсаживается поближе к огню, чтобы согреть руки. Лето было жарким: днём ужасно пекло, а вот ночью можно было замёрзнуть, словно зимой, поэтому все продолжали ходить в закрытой одежде, несмотря на дневные путешествия и погоду. Хонджун сел рядом, наклонив голову на плечо парня, Минги не был против. — А что будет, когда всё закончится? Такой вопрос Минги не ожидал. Хонджун никогда не поддавался таким мыслям и словам. Мужчина часто горел желаниями и мотивацией идти вперёд, несмотря на ужас вокруг, но сейчас перед Минги сидел тихий и ранимый Хонджун, который каждый год на протяжении пяти лет поминал свою сестру. — Всё наладится. Не сразу, но наладится. Сначала будет тяжело — множество зданий и вещей придётся отстраивать и переделывать. Избавляться от разрухи в стране и истреблять обращённых. Врачи найдут ответ на вопрос, почему туман был таким опасным, не таким, какой мы видели ранее. Всё постепенно вернётся на круги своя, и мы снова заживём тихой и спокойной жизнью, без страха, что завтра мы умрём или ещё что-то. Всё будет хорошо. — А мы останемся друзьями? — Друзьями?.. Вопрос хороший и очень далёкий для Минги. Сначала он думал, что после завершения апокалипсиса каждый его знакомый разъедется в разные части страны, чтобы начать новую жизнь. Все желали большего, желали избавиться от воспоминаний о тихих ночах и громких днях и начать жить без страха за свою жизнь. Минги не думал, что он увидится с друзьями снова, так как новый и спокойный мир должен был разделить их, дать начать с чистого листа. Минги просто не знал ответ на этот вопрос, он просто соврал, не расстраивая Хонджуна. — Останемся. Может, мы и не будем вместе, но друзьями останемся. Когда-нибудь сможем снова собраться вместе и пообщаться, но я не буду загадывать. Мы останемся друзьями. Минги закрывает глаза. Нет, это не слёзы, это просто мысли, которые начинают постепенно заполнять голову. Перед глазами проносятся дни, когда Минги только познакомился с Хонджуном. Сначала они не ладили — только из-за упёртости Минги и языкастости Хонджуна. Со временем, когда приходилось уживаться вместе и когда мужчина остался с парнем не на одну ночь, Минги старался доверять Хонджуну. Да, они ссорились, когда отправились за едой в торговый центр, чуть не разругались окончательно и, возможно, разошлись бы, если бы не вовремя появившийся Ёсан. Да, Минги много раз думал о том, как люди вокруг него появлялись и как он их находил. Много раз он задумывался об этом — мысли об этом не покидали. Судьба решила так подшутить над ним, потому что он не умел толком общаться, или же всё-таки судьба дала шанс? Дала шанс... Точно именно это. — А с остальными? — Хонджун смотрел на горящий огонь, тепло грело щёки. — И с остальными. Я никогда не забуду каждого, и все точно останутся в моём сердце. — Даже Юнхо? Что-то треснуло? Минги изменился в лице, когда услышал знакомое и до боли противное его ушам имя. Тысяча трещин покрыла его сердце, а сам парень постарался завернуть уши в трубочку, чтобы не слышать про мужчину. — Ничего про него не говори... — бубнит Минги, глядя на огонь, языки пламени танцуют в его глазах. — А что? — Хонджун поднимает голову, пытаясь привлечь внимание парня. — Ну, это не дело сидеть и молчать, вы ничего не разъяснили! — А какое тебе дело, разъяснили мы что-то или нет? Да, мы поссорились, выговорили друг другу нелестные вещи, но теперь нас ничего не держит. И не так плохо, не сидишь в коконе сомнений. — Но это неправильно. Вы просто оскорбили друг друга, подумав, что это выход, — даже не думай говорить, что это так, — тебе нужно с ним поговорить. — А ещё что? — Минги поворачивает голову к взволнованному Хонджуну, двигая челюстью. — С меня хватит, и я не собираюсь унижаться перед человеком, которому абсолютно на меня плевать. Если бы он хотел что-то расспросить обо мне, он бы подошёл. — Ага. Прямо как ты, если бы у тебя были проблемы и претензии? Юнхо почти такой же упёртый, как ты. Вы бараны, которые бьются об забор загона, не пытаясь найти к нему вход. — Спасибо, очень приятно. — Минги, но я серьёзно! Вы оба ведёте себя как малые дети, хотя тебе двадцать три, а ему двадцать восемь, но такое чувство, что гораздо меньше. Вы ругаетесь, но даже не собираетесь разбираться в словах, которыми закидываете друг друга. Думаете, что это выход? Нет, это просто продолжение игры в кошки-мышки, где рано или поздно кто-то из вас покажет настоящие когти и зубы. Эту проблему нельзя тянуть. — Арх, как же вы надоели с Юнхо! Юнхо то, Юнхо сё, надоело! Я сказал, что не хочу с ним общаться, так и не буду! Мы ненавидим друг друга, и эта ненависть взаимна, не влезайте туда, куда не следует! Минги поднимается со своего места, вокруг тишина, только Ёсан провожает злого парня взглядом, переводя глаза на Хонджуна. Тот словно статуя не двигается несколько секунд, а потом просыпается ото сна. Блондин пересаживается к нему. — Опять? — Опять... — с грустью выдыхает Хонджун, закручивая свою кудрявую прядь. — Я бьюсь и бьюсь, бьюсь и бьюсь, а они... Никогда не думал, что обычная ссора может превратиться в катастрофу... Юнхо может и спокойнее реагирует, но Минги... — Хонджун закрывает лицо руками. — Он не готов вообще переваривать информацию, связанную с Юнхо. Минги просто не хочет слышать даже его имя! Ну вот что я могу сделать! — Если так смотреть, то пока ничего, потому что это бесполезно, — двигает губами Ёсан, почёсывая подбородок. Он оборачивается на несколько секунд на Чонхо, который отдаёт свою порцию Сану. — Они так и будут продолжать молчать и избегать друг друга. — Ну, избегать они перестали друг друга, — поправляет Хонджун блондина. Ёсан на мгновение удивляется, а потом продолжает мысль. — Но всё равно молчат, не пытаясь даже что-то с этим поделать. Минги избегает любой диалог про Юнхо, а Юнхо пытается просто пропускать мимо ушей имя Минги. Юнхо тихий и рассудительный, не в его компетенции игнорировать людей, поэтому просто вычёркивает ненужное имя. — Эх... С ними тяжело будет... Да уже тяжело, как же я устал смотреть на это... Ёсан вздыхает вслед за старшим, поглаживая его по спине. Хонджун согнулся в три погибели, пряча лицо, он слегка качался из стороны в сторону, пытаясь успокоить свою неспокойную голову. Блондин внутри со всем соглашался — не один Хонджун страдал из-за этих двоих, остальные тоже были готовы помочь, но... Смелость была только у Хонджуна и Сана, который после признаний, что любит Уёна, теперь ничего не боялся. Вот бы такую же смелость, как и у этих двоих... Сан в свою очередь поедал уже третью порцию — всё-таки хватило на три миски, и все шестеро делили их между собой. Самым голодным оказался именно священник, и остальные просто не могли его оставить голодным — отдавали недоеденное и смотрели на довольное лицо. Чонхо как раз отдавал последнюю порцию, получая добро от мужчины в виде сияющих от еды глаз. Рядом сидел Юнхо, он что-то снова записывал в свой блокнот, изредка перечитывая прошлые записи. — Ты хоть раз выбираешься из своих фантазий и мира сказок? — говорит Сан, пытаясь одновременно жевать. Юнхо расслабленно поворачивает голову к другу, слегка улыбаясь — у него не было мысли злиться, священник ничего не понимал в сфере врачей и лечения, как он ничего не знал о священниках и церквях. — Это не фантазии и мир сказок. Это мои рабочие записи, которые могут пригодиться мне в будущем. — А, да? Ты здесь записываешь всё то, что произошло? — Не совсем... — Юнхо показывает страницу, которая вдоль и поперёк исписана пометками, примечаниями и важной информацией. — Большинство записей — это справочник по обращённым. За всё время я смог поймать и исследовать пятерых людей, которые подверглись обращению, и это всё, что я смог записать. Внимание полностью было завладано, Сан отложил миску с едой и, как самый любопытный ребёнок, смотрел на Юнхо как на мудреца. — И что получилось узнать?.. — Только то, что у обращённых три стадии обращения. — Юнхо пролистывает несколько страниц назад, бегая глазами по странице. — Вот... Первая стадия — после попадания заразы через нос или рот обращение начинается с заражения и преобразования человеческих клеток. Живые клетки умирают, заменяясь на заражённые, те быстро распространяются по телу. Первую стадию заметить на самом деле невозможно, так как преобразования происходят внутри, в организме, и человек может подумать, что у него недомогание. Вторая стадия — после полного преобразования клеток в заражённые человек совсем теряет силы — он слабеет, мгновенно сбрасывает вес и чувствует, что внутри как будто всё ломается, как будто его ломают, и он ничего не может сделать. Попросту сильная ломота. Кости постепенно выворачиваются в неестественную сторону, начинается отслаивание кожи. Третья стадия — окончательное отслаивание кожи, кости принимают неестественную форму — человек этого не чувствует, он вообще больше не чувствует боли, глаза закатываются и остаются только белки. Эта стадия последняя — человек теряет способность говорить и совершать какие-то здравые действия, им движет теперь неутолимая жажда и голод, от которых нужно избавляться каждый день. Юнхо смотрит на Сана, поджав губы. Он закрывает блокнот, откладывая его, а Сан быстро моргает, пытаясь переварить услышанное. — А можно ли вылечить человека на первой стадии? — Пока нет. Ещё не существует лекарства, которое бы помогло прекратить распространение вируса и снизить риск обращения... Люди всё ещё подвергаются мучительным изменениям... — И у тебя были догадки, что можно сделать, чтобы спасти людей? — Конечно были! Я врач, и у меня всегда есть мысли о человеческих жизнях и о том, что с ними будет, если я что-то не сделаю. Мыслей много, а действий... Их нет, просто нет из-за ограниченного количества ресурсов и опыта. Я один, Ёсан самоучка, а была бы группа врачей, всё было бы иначе. — Но ты всё равно трудишься. Даже если ты один и тебе тяжело. — Да. Люди — первое, что мне нужно. Мы все живые, мы все имеем право на жизнь, и она не может оборваться из-за какой-то неизвестной заразы, которая враз перечёркивает все твои планы и задумки на будущее. Я хочу, чтобы люди жили, хочу, чтобы эта зараза закончила своё распространение, но... Это лишь слова, действия, которые я делаю, ничтожно малы. — Но ты же прилагаешь усилия! — Сан всплёскивает руками. — Ты не сидишь сложа руки, пытаешься найти выход, это уже делает тебя сильным человеком! Создать лекарство, которое спасёт миллионы, миллиарды жизней, вещь тяжёлая и непосильная, но для тебя она по силам! Ты пробуешь, падаешь, снова встаёшь и делаешь! Это и делает тебя врачом, который борется не только за свою жизнь, но и за остальные тоже. Юнхо молчит. Ему как будто... Стыдно?.. Мужчина опускает голову вниз, пытаясь спрятаться в себе, нырнуть вглубь, чтобы никто не смог его тронуть или заговорить. Смерть вокруг, ужас, который врачи наблюдали в больницах, стал настоящим кошмаром наяву, который теперь видел каждый — каждый, кто терял свои семьи и любимых людей. Юнхо старался, он выкачивал все свои умения на максимум, чтобы в один из дней крикнуть: «Я нашёл лекарство!» — чтобы спасти людей, чтобы прекратить массовую смертность. Он хотел, чтобы люди были счастливы. А затем и он станет счастлив. — Ты всё время работаешь? — Сан всё-таки вытягивает Юнхо из его гнетущих мыслей, пытаясь привести в чувства. — Да. Пока мы ходим, расчищаем путь от обращённых, я не трачу ни минуты, чтобы не записать что-то и не подумать над тем, что я мог забыть. — И ты из-за этого не отдыхаешь? Юнхо снова молчит. В этот раз стыдно за постоянную работу, которую он заставляет себя делать, но она же во благо? Ничего же не будет, если Юнхо вымотается в хлам и не сможет потом встать? Сан не разделял с ним такого мнения. — Если будешь так продолжать, то здорового тела тебе не видать. — Сан, ну не шути. — Я не шучу! Если решил себя угробить, то за такие старания тебя не погладят по голове, ну, только если за то, что ты нашёл бесценное лекарство. Твоё лечение и психологическое состояние никто не оплатит, будешь потом сам выкарабкиваться. — А когда ты так бойко начал разговаривать? Сан отодвигается немного от Юнхо, приподнимая бровь в удивлении, он откладывает ложку. — Если для тебя учение о жизни означает бойкое обращение, то прости, ты всю жизнь разговариваешь хуже меня. Я пытаюсь тебя направить на хороший путь, где тебе и твоей душе будет хорошо. — Понимаю твои волнения, но... Я сам знаю, как и что мне делать, спасибо за совет. — Который ты не используешь, ага. Как делать записи о лечении мы можем, как наладить отношения с Минги... — Что? — Что? Сан слегка наклоняет голову вбок. Он не ожидал завладеть вниманием Юнхо после упоминания имени, от которого парню хотелось уйти на несколько метров, — священник видел, как большой палец на карандаше белел, а сам карандаш начал потихоньку гнуться в другую сторону. — Ты упомянул Минги... — Да. Не спрашивай, зачем — мне надоело, как вы избегаете друг друга. — Ну так не смотри, это не твоё дело. — Не моё, конечно, но... Такое чувство, что и не ваше — как будто вам плевать друг на друга. Юнхо мычит с лёгким удовольствием. — Умеешь читать людей, удивительно для обычного священника. — Юнхо пытается успокоиться, но стучащий в голове адреналин заставляет подавить агрессию, разрастающуюся внутри. — Да, мы поссорились, да, мы поругались при вас всех, облив друг друга грязью, какой бы никогда не услышали, но этого уже было не избежать — знаешь же, что бомбы замедленного действия всё равно взрываются. — И ты будешь продолжать его обходить стороной под предлогом, что «вы всё решили»? — А о чём ещё говорить? Минги ненавидит меня, ненависть взаимна, и это тупик, из которого невозможно сделать новый проход. — Ты просто не пробуешь. — Сан окончательно убирает с колен миску с едой, предупреждая Чонхо, что рядом еда. — Ты получил как таковой сигнал, что вы поссорились, и подумал, что эта большая ссора расставила все точки над «и», но ты-то сам подумай — ничего вы не решили, вы даже поговорить нормально не смогли, не предъявили претензий, которые хотели выговорить друг другу... У вас получилось только оскорбить личности и разойтись по разным берегам. — Ты мне тут морали не читай. — А ты не отрицай. Вот если бы у тебя был ещё один шанс, ты бы поговорил с Минги? Нормально. Юнхо хмурится, растягивая губы в раскисшую улыбку. От темы не отвернуться, не перепрыгнуть — Сан снова вернётся к ней, пока всю душу не вымучает. Мужчина закрывает лицо руками, тихо рыча. — Поговорил бы. Да, звучит странно, потому что я не хочу его видеть, я не хочу слышать его противный голос, и множество причин, почему я не хочу находиться с ним рядом, но... — Юнхо через силу и злость говорит, глядя на довольного Сана — всё-таки смог разговорить Юнхо. — Но этого не будет. Минги отворачивается, я отворачиваюсь, тема закрыта. Теперь Сан хмурится, складывая руки на груди. По его взгляду видно, что он хочет так и щёлкнуть мужчину по носу. — Никогда не говори никогда. Ты почему всё время сдаёшься? Сейчас же пытаешься найти лекарство, трудишься, но от обычного диалога отказываешься? Ты же никогда не сдаёшься, почему сейчас это происходит? — Я просто ненавижу его, ненавижу его сучью натуру. Он тварь, которую невозможно понять — он прикрывается за спиной Хонджуна, и это прекрасно видно. — А без ругательств и оскорблений? — Сан заставляет Юнхо почти что свернуться от своих собственных слов, когда мужчина пристально на него смотрит. Не думал, что священник так на него повлияет. — У него сложный характер... Он не хочет открываться людям и как будто не собирается это делать. «Сделайте всё сами, и я подумаю» — вот его настоящее эго. — Но как ты видишь... Он ладит со всеми, кроме тебя. — Потому что со мной он разговаривать не хочет. — Как и ты с ним. — Сан, отстань от меня! — Юнхо срывается, подскакивая. Кажется, внимание, которого он избегал всё это время, приковано к нему. — Мне надоело слушать, как ты пытаешься корыстным путём заставить меня поговорить с Минги. Мы всё решили, и если мы не общаемся и не ищем диалоги, то это конец! К-О-Н-Е-Ц! Юнхо ещё некоторое время смотрит на Сана, сжимает покрепче блокнот и перешагивает через остальных, пытаясь скрыться в летней темноте, куда до этого ушёл Минги. Сан поворачивает голову к Чонхо, остальные, кажется, тоже подхватывают настроение священника. — И он? — кивает Ёсан, глядя на Сана. — И он... — на выдохе говорит священник, начиная шептать молитвы. Ночь обещает быть интересной, особенно когда два человека становятся для всей команды одной общей целью. *** Тишина. Ужасная и давящая тишина. Вокруг было тихо, нелюдимо, каждый шёл молча, почти опустив головы. Хонджун держался рядом с Минги, сжал плечо парня, чтобы не отстать, остальные медленно и молча двигались за Минги. Внутри тоже было пусто — впервые настолько пусто, как будто в первый раз, когда Минги узнал, что такое одиночество. Но эта пустота — она была совсем другой?.. Не той мучительной и душераздирающей, а молчаливой и монотонной? Минги не знал, ему было тяжело объяснить, да даже понять, с чем он сталкивался сейчас. В кругу друзей расцветала любовь — пламя, которое загоралось снова и снова в самые опасные и экстренные ситуации. Здесь все друг друга любили — Ёсан и Чонхо давали надежду, что любовь существует, что настоящие чувства никогда не умирают после начала катастрофы. Минги верил, что у него будет также, верил в новую жизнь, которая его встретит, когда всё закончится. Его мучения закончатся. Он найдёт Сонхва, и они заживут счастливо. — Минги, — Хонджун посильнее сжимает плечо Минги, он оглядывается к нему, кивая. — я не знаю, почему у меня это неожиданно всплыло в голове... — Что такое?.. — такой тихий и спокойный тон Хонджуна всегда пугал. Он мог предвещать только одну вещь — плохую новость, которая прокатит всего Минги на американских горках. — Я много говорю тебе о Сонхва, много кричу о том, что мы сможем, что мы найдём его, и ты снова увидишь своего брата. — Хонджун... — Минги старается скрыть нарастающий темп сердцебиения — не это он хотел слышать прямо сейчас от Хонджуна, не это он ожидал от самого близкого друга. — Пожалуйста... Хонджун поджимает губы, он морщится от, возможно, прокушенной губы — так часто он их зажимал в зубах, дабы успокоиться и перестать нервничать, но мужчина не мог не говорить. — Я знаю, что ты можешь мне не поверить, и я разрешаю в это не верить... — шаги становятся тяжелее, дышать становится почти невозможно, невидимый камень встаёт поперёк горла, чтобы окончательно не расчувствоваться. — Я боюсь, что мы не успели. Сонхва мог погибнуть за такой промежуток времени, я боюсь... — Хонджун старается совладать с эмоциями, чтобы не закричать, так тяжело ему давались такие диалоги. — я боюсь, что мы его не найдём. Что он погиб, и его давно съели... Внутри, может, снова что-то треснуло, но Минги этого не чувствует, он привык ощущать на себе боль, особенно мысленно засаженный в сердце осиновый кол, который так старательно прокручивают по кругу. Парень пытается дышать, пытается держаться — снова Сонхва, снова ужасные мысли о нём и нагнетающие мысли Хонджуна со всех сторон. Он погиб. Мы его не найдём. Он не выжил. Сонхва мёртв. Его не найти. Он навсегда стал пленником тумана. Навсегда. — Минги! Уже потом, когда белый шум увеличивается в разы, а вокруг себя Минги ничего не слышит, его дёргает Сан. Он крепкой хваткой хватает парня за руки, пытаясь привести в чувства. Возможно, он чуть не упал от переполненных эмоций, от убивающих его внутри мыслей, но Минги было плевать — считали ли его вокруг теперь слабаком и эмоциональной миной, которая на самом деле ничего не может, Минги пытался задышать снова — задышать без камня в груди и прийти в себя. Через некоторое время Минги услышал нашёптывания — молитвы Сана, которые священник всегда читал и о которых Минги так хотелось узнать, потому что мужчина всё время читал одни и те же молитвы, а потом закрывал на несколько секунд глаза в глубоком молчании. — ...Отпусти грехи его, душу его грешную, дай почувствовать землю нашу, воздух всевышний и отпусти его из хватки темною. Верни былой цвет и краску, защити его от болезней и невзгод и защити сына своего родного и рождённого перед твоими глазами. Стань его солнцем и луной, скрой от глаз опасных, сбереги сердце ясное, дай разум чистый, но не убивай дитё своё, отпусти гнев и прими его душу и сердце нелёгкое... Минги молчит, он не замечает, как страх и паника отступают, руки и всё тело перестают дрожать, отступают мысли, и парню даже кажется, что слова Сана хорошо на него действуют. Священник выдыхает, а потом Минги слышит его голос. — Он в порядке, обычный обморок. — Слава богу... — Ёсан словно камень с плеч бросает, когда Сан успокаивает всех вокруг. Хонджун оказывается вскоре рядом, когда Минги открывает глаза. — Минги... — Ничего не говори... Я должен был это когда-нибудь услышать и столкнуться с этим. Если бы не ты сказал, то кто-то другой бы... Но от других губ я бы не пережил эти слова. — Не драматизируй, — Юнхо даёт о себе знать, и Минги становится снова неприятно от общества врача. — Да, извините, надо идти дальше. — Минги бьёт себя по щекам, поднимается с рук Сана и поправляет одежду. Минги пересекается взглядами с Юнхо, на секунду, на ту секунду, которой хватает, чтобы Минги ещё сильней хотел бы наговорить мужчине пару ласковых, но успокаивает себя, потому что Юнхо в прошлом, всё в прошлом — они чужие люди. — Идём, идём. Дорогая и любимая тишина. Но уже не такая гнетущая и мучительная. Все также находятся на своих местах, Хонджун держится рядом, а Минги внимательно осматривает местность впереди. Сегодня не так тепло, как было раньше, — либо же группа продвигалась дальше, и чем дальше, тем холоднее и опаснее. Туман становился всё гуще, и никто не знал, что он мог показать, когда вокруг тихо и нет никого живого, кто мог бы крикнуть или помахать рукой. Мёртвая и таинственная тишина. — Минги... Прости меня, пожалуйста. — Не извиняйся. Ты просто хочешь, чтобы я был готов к любому исходу, моё сердце ещё не готово к этому. — Но я не должен был налегать на тебя с этими словами... — Ты сделал, что сделал. Мне надо жить реальностью. В какой-то степени Минги прав. Он всё это время жил в иллюзиях, жил в коконе безопасности, чтобы предостеречь себя от опасности и повреждения психики, так как потеря старшего брата сильно ударила по нему, когда парню пришлось столкнуться с ответственностью и силой воли. Остальные не так страдали от этого, разве что Уён, который иногда разделял боль Минги, но тот не был с ними, он не мог сесть и поговорить с ним, чтобы заглушить боль и перестать ярко чувствовать все связанные события с Сонхва. Но ещё одной проблемой не только для Минги, но и для остальных были натянутые, как нить, отношения с Юнхо. Парни вроде и смотрели друг на друга, каждый день виделись, но их мысли друг о друге, их разговоры... Ни к чему хорошему не приводили. То Минги поругается с Хонджуном из-за врача, который неправильно выполняет свою работу. То Юнхо переводит тему, чтобы не разговаривать с Чонхо о парне, который только и был у себя на уме. Оба были как малые дети. Но даже четверо человек, что пытались их подружить и заставить поговорить, не могли ничего сделать — два прямых барана бились рогами о закрытый забор. Много было разногласий и много противоречий — вокруг туман, который путал сознание, и разум, ухудшающий ситуацию, был ещё одной причиной. Юнхо пытался побольше разузнать о таинственности его происхождения, а вот сам Минги пытался его оттянуть от этого, ссылаясь на то, что если они потеряют ещё одного человека, то это будет на его совести. — Ну и пусть. Тебе легче станет, и такой большой груз ответственности спадёт с твоих слабых плеч. В такие моменты Минги всегда хотелось язвить, ругаться, но тот понимал, что Юнхо просто подливал масла в огонь, защищая себя и свой организм — каждый защищался по-своему. Возможно, у Минги исчезли негативные мысли в сторону Юнхо, а возможно и нет, он сам не знал, но злости или же чувства драки он не испытывал и испытывать не хотел. То же самое можно было сказать и об Юнхо, который чаще молчал рядом с младшим, много работал, и если они пересекались взглядами, то только уставшим. Они отбросили всю злость и агрессию друг к другу, зарыли такой большой и тяжёлый топор войны, который давно хотели закопать и не трогать больше. И остальные это почувствовали, когда вокруг стало неожиданно спокойно и тихо. Раньше аура ссор и неприятностей веяла от врача и защитника, но в итоге этой атмосферы больше не было — никто никого не хотел убить или проклясть за работу. Продолжался только стёб и сарказм, от которых две противоположности не отказались. — Ну что, мистер «я всё знаю», что у тебя там? — Минги подошёл к Юнхо, чтобы разглядеть, что он там пишет. Мужчина прижал блокнот к груди, с недоверием. Они ещё не были настолько близки, чтобы Юнхо мог показать свои записи. — Ничего, тебе показалось. Иди проспись, а то с глазами, полными песка, ты ничего не увидишь, уже не видишь. — Посплю на том свете, сейчас не время. — Смотри, чтобы это время не наступило прямо сейчас, командир. И так каждый раз, каждый момент, когда кто-то из них подходил к другому. Чистый сарказм, стёб, но ничего большего. К счастью, оба повзрослели за такой малый промежуток времени или же они просто осознали, что дракой и криками ничего не докажешь. Но и обычными плохими шутками ничего не разъяснить? Если бы Минги был чуть смелее и не размышлял о миллионных исходах, и если бы Юнхо запихнул свою гордость, которая всё-таки преобладает у обоих, в самый желудочный тракт и предложил поговорить, то всем бы здесь стало легче. Но как мы помним... Люди все здесь разные, и к каждому нужен подход. К глубокому сожалению, только у врача и защитника не было подходящего метода для общения. Либо же они просто не хотели лишний раз открывать рты, а остальные хотели и горели желанием помочь. — Я объявляю новую операцию — помочь нашим друзьям наконец отпустить все прошлые споры и наконец поговорить в спокойной обстановке! — в один из вечеров Ёсан зовёт всех, кроме Минги и Юнхо, ссылаясь, что это разговор, который будет пустой болтовнёй, и неприглашённым лучше не стоит там присутствовать — эти бараны не любили пустой болтовни. — Легко говорить, но сложно сделать... — шумно выдыхает Сан, потягиваясь на месте. — За всё время, что мы ходим по туману, а это, извините меня, уже целый месяц, а то и больше, мы разве не пытались их свести? Заставить поговорить?.. — Пытались, — тихим низким голосом говорит Чонхо. Он почти зевает, так как режим сна, который был в его организме, предупреждал, что он опаздывает на целые минуты. — Но что тот, что другой... Пока не видели, я замечал их нездоровый огонёк, они, если бы были одни, давно перегрызли глотки друг другу. — Они мысленно это сделали, — добавляет Хонджун, как будто опустив мысленно руки. Мужчина был первым, кто хотел подружить своего близкого друга с врачом. — Но когда мы увидели, что они перестали ругаться, а просто шутят рядом друг с другом, это уже целые усилия! Скажи, сколько нам на это потребовалось? — Так... Почти полгода, — загибает пальцы Сан, глядя на мужчину. — Бинго! — Так, ребята, стоп-стоп-стоп... Полгода, конечно, большая цифра, но что если мы сократим следующие полгода на два-три дня, чтобы волшебным образом привести этих голубков к обычному разговору? — Волшебным образом? Нацепить им крылья и взмахнуть волшебной палочкой? — Чонхо, вот сейчас эта шутка никак сюда не вписывается. Магазины давно не работают, а денег у нас нет, — Хонджун морщится, не разделяя странную шутку. — Ну, я имею в виду, мы молниеносно их воссоединим, исчезнем куда-нибудь, а они поговорят! — А ты не думаешь, что Минги убежит, если поймёт, что он остался наедине с Юнхо? У него привычка избегать его и этот разговор, когда они одни, — Сан попутно зевает за Чонхо, кажется, он тоже скоро уснёт. Ёсан теряет терпение. — Какие же вы тормозы... — Так, а на оскорбления мы не переходим. — Я не оскорбляю, а заставляю вас пробудиться ото сна! Я что, один должен думать над планом их чудесной дружбы? Мне одному не наплевать на их отношения? — Ёсан, ты всегда был нежным и чувствительным по отношению к людям, и это понятно, почему ты сильнее нас хочешь, чтобы Минги или Юнхо поговорили, — Хонджун смотрит на блондина уставшими глазами. — Но я согласен с тобой. Мы можем куда-то волшебным образом исчезнуть и заставить их поговорить. — Но как мы их приведём в одно место для разговора? — Чонхо смотрит на Ёсана. — Придумаем отговорку, что Ёсан хочет поговорить с Минги, а Чонхо с Юнхо, а сами исчезнем, — диктует Сан, словно выученный текст. Остальные обдумывают услышанное и кивают. — Тогда мы единогласно согласны с тем, что начинаем операцию по разговору наших друзей? — заключает Ёсан, выставляя руку вперёд. — Да, — подтверждает Хонджун, накрывая руку блондина, остальные делают то же самое. Вскоре дни по обыкновению становятся... лёгкими и даже быстрыми по сравнению с теми, когда каждый пытался морально выжить. Четверо человек в тайне собирались по вечерам, пока остальные спали, и обговаривали, как правильно свести Минги и Юнхо в одном месте, чтобы у них не было подозрений, что это именно они всё спланировали, но Хонджун каждый раз говорил, что ребята всё равно догадаются, так как четвёрка была единственной, которая хотела дружбы между двумя несовместимостями. — Не витаем в облаках и понимаем, что мы в реальности, и нам нужно внушить эту реальность нашим двум глупым друзьям. И так всё время: Минги с Юнхо только встречались взглядами, а Сан, как самый главный по поиску информации, докладывал об этом остальным, чтобы знать, как двигаться и какие ошибки могут ждать впереди. Было много идей, как свести Минги с Юнхо — сказать, что Хонджун очень ждёт Минги, а Сан очень ждёт Юнхо, но такая идея уже давно не работала, и мужчины могли до всего догадаться. Оставить двоих на разговор неожиданно после обсуждения плана тоже входило в задумку, чтобы Минги и Юнхо поговорили, но такая тактика тоже не подействовала — у обоих было свойство сбегать сразу же, когда от них ничего не требовалось, а держать их за шкирку было тоже не очень. Лёгкость жизни и завершение июля шло хорошо, даже когда Сан, Ёсан, Чонхо, Хонджун решили объединиться ради общей цели — помирить и окончательно подружить защитника и врача. А также жить становилось легко из-за спада температур — август обещал быть прохладным и не таким убийственным, как два первых месяца. По делам с Сонхва ни у кого не было мыслей и слов — словно замкнутый круг, который Хонджун проходил каждую ночь, когда ложился спать, когда осознавал, что сегодня они снова уснули ни с чем и не сдвинулись с мёртвой точки. Минги понимал волнения друга, понимал, как тот рвался к истине и ответам, но туман, главный враг людей и всех выживших, насылал беды и обращённых, которые были раньше обычными людьми. Чем дальше группа двигалась, тем хуже была видимость — аномалия звала к себе, поглощала каждый периметр и уголок, лишь бы странники навсегда заблудились в этом опасном для жизни лабиринте. — Если мы не выберемся отсюда, то это путешествие будет для нас последним... — Юнхо навевал больше страха, но он был таким, он не верил в чудо, которое ждал все эти пять лет — он потерял веру в хорошее, которое у него отняли, и зачем думать об этом, если у тебя нет шанса? Обращённые продолжали бродить вокруг, издавая неприятные, противные звуки. Голод был первым, что хватало их за твёрдые и вывернутые кости, существа хотели жить, пусть даже жестоким и мучительным способом. Минги не разделял понятия тварей, не любил, ненавидел их, хотел истребить, но туман, ставший матерью для адовых созданий, никуда не исчезал и не испарялся, продолжал создавать орду смерти, населяя планету. Как оказалось вскоре, не только Южную Корею охватила неизвестная зараза, но и постепенно она начала двигаться на запад, захватывая государства поблизости. Никто не знал, когда и во сколько туман стал смертельным для остальных, но мир и вертолёты, пролетавшие над разрушениями убитой страны, давали понять, что теперь и мир спустя столько лет был в большой опасности — никто всё ещё не знал лекарства против заражения, и никто не мог уничтожить туман, который каждое утро пугал детей и взрослых. Мир постепенно уходил на дно, утонул в чёрной дыре, которая только расползалась по земному шару, но в густом тумане шестеро людей шли на поиски мужчины, надеясь, что он всё ещё жив, между тем пытаясь подружить двух мужчин, ставших друг для друга скалой и не подпускающих друг к другу. Тяжело было. Но это происходило всегда. Независимо, как, когда и почему — тяжесть на плечах была всегда, и от неё не избавиться. По подсчётам Чонхо, наступил август — самый добрый благоприятный месяц в году. Все из него искали пользу: новую жизнь, удачу, которой было так мало, и надежду на лучшее, что всё скоро закончится. Минги просил у Бога сохранить жизнь Сонхва — благодаря Сану он начал молиться по вечерам, хотя священник также советовал это делать вместе с ним по утрам, но мужчину итак радовало, что младший согласился на вечерние молитвы. Минги просил помощи, молился, чтобы Всевышний дал знак и оградил безопасностью его брата, чтобы тот выжил, и они смогли найти его. Молитвы для парня всё ещё были пустой тратой времени, но он продолжал верить и доверять Сану, который каждые утро и вечер молился, уверяя, что Бог скоро их услышит. Пусть сейчас это так трудно и тяжело, но всё будет хорошо. — Минги, у меня к тебе важная просьба, — однажды в один из дней Сан подошёл к Минги, удивив младшего. Священник редко подходил к нему и разговаривал только когда ему было одиноко и когда он волновался насчёт Уёна. Минги отогнал от себя мысль, что Сан собирался использовать его в корыстных целях, и кивнул, что готов слушать. — Слушаю тебя. — Тут это... Хонджун просил передать, что пока мы на привале, можешь сходить за камнями? — Камнями?.. Сан лишь двигает плечами, сам не понимая, что говорит. — Я сам не понял, зачем они ему нужны, но он сказал, что прям срочно и чтобы ты их набрал, так как он... — Он доверяет мне. — Да. Сан переминается с ноги на ногу, смотрит куда-то вперёд, Минги прищуривается. — Что-то ещё?.. — Неа. Поторопись! Сан подталкивает Минги вперёд, не поднимая на него голову. Парень хмурится, но идёт за камнями, куда его послали. Священник выдыхает, а потом встречается с Ёсаном, подмигивая. — Уже отправил? — Ага. С ним не тяжело было, у него даже подозрений не было. — Это хорошо... Он часто сомневается, когда появляются неожиданные для него дела. — Но это же Хонджун, а ему он помочь не откажет. Блондин кивает, священник наклоняет голову вбок. — Чонхо пошёл к Юнхо? — Да. Сказал, что сам придумает что-нибудь, что Юнхо ему сразу поверит. Надеюсь, в этот раз мы сможем их подружить... — Согласен. Я уже устал смотреть на их молчание и глаза, которые они не отводят друг от друга, хотя могут же поговорить! — Ну, ты же знаешь... — Не продолжай, — бурчит Сан, отводя взгляд в пустоту. Повезло, что туман ещё не пришёл сюда, все могли пока обходиться без масок. Чонхо почти падает на землю, тяжело дыша. Юнхо, как врач, сразу подходит к нему. — Чонхо, что с тобой? — параллельно осматривает друга. Чонхо отмахивается. — Всё хорошо, просто я не мог тебе не сказать... — Чонхо жадно глотает воздух, горло мгновенно пересыхает, мужчина начинает слегка кашлять, но потом выпрямляется, чтобы привести пульс в норму. — Ёсану нужна твоя помощь. — Помощь? — Да... Он сказал, что ты врач и поможешь ему разобраться с кое-чем, но я так и не понял с чем... — Чонхо, не томи. — Он хочет поговорить с тобой наедине и сказал, чтобы ты шёл к нему. — К развалившимся домам? Чонхо больше ничего не говорит, кивает, прежде чем свалиться на землю, чтобы отдышаться. — За меня не волнуйся, иди к нему. Сказал, что срочно. Юнхо берёт свой блокнот, ещё раз оглядывается на Чонхо, чтобы оставить наедине с самим собой, а потом выдвигается на встречу к «Ёсану», который его ждал. Шаги быстрые, размеренные быстро притащили мужчину до места встречи, но блондина пока нигде не было видно. Тишина и лёгкое головное гудение разбавляло нарастающее безумие. Пока Юнхо пролистывал свой блокнот, смотрел на записи, природа, которая давно замерла, пыталась жить и показывать мужчине свои оставшиеся силы. Туман вскоре подействовал и на растения — всё вокруг начало вымирать, деревья перестали украшать себя нарядами, цветы не уживались в родной почве, а птицы давно улетели, чтобы спастись. Гнетущая тишина убивала, даже родное пение птиц никто больше никогда не услышит, так как туман забирал не только людей, но и красоту планеты. — Ну и где эти камни?.. Голос неподалёку возвращает в жестокую реальность, настоящее время. Юнхо сначала не понимает, кто рядом с ним бродит, но потом, когда неизвестный снова выругался про неудачные поиски камней, лицо быстро превратилось в выжатый лимон. Юнхо не ожидал его здесь увидеть и услышать. Уж точно не его. Такую точку зрения разделял и Минги. Когда он дошёл до развалившегося дома, до которого, как обещал Сан, будет нескончаемое количество камней, он поднял голову. От долгой ходьбы почти на четвереньках парень не сразу сфокусировал взгляд на человеке в его поле зрения. Когда глаза встали на место, а всё вокруг прекратило плавать, Минги фыркнул, подойдя к Юнхо поближе. — Не ожидал я, что мы вот так снова встретимся... — Минги складывает руки на груди, пытаясь вести себя дружелюбно. Юнхо сжал покрепче блокнот. — Я тоже. Сначала подумал, что мне просто померещился твой голос, а потом... — Что, я уже в твоих мыслях нахожусь, что кажусь тебе каждый раз? — Минги подцепляет злосчастную удочку чувств, которую Юнхо пытался закинуть куда подальше. Врач закатывает глаза. — Если бы. В моих мыслях ты маленький и беспомощный. — А ты храбрый и сильный. Спасаешь меня от опасностей, держа на руках. Юнхо молчит. Где Минги успел набраться такой храбрости и говорил всё, что думает, ему в лицо? До этого он просто вёл себя как ребёнок, стараясь показаться взрослым, а сейчас... — Бесишь, — бубнит Юнхо, костяшки на руках белеют от сжимания блокнота. Минги улыбается одним краешком губ. — Взаимно, Юнхо, очень даже взаимно. И снова тишина. Если бы они и были друзьями, то смогли бы наговориться вдоволь, но внутренняя борьба каждого, подбор подходящих слов друг к другу всегда заставляла замедлиться, а потом уже действовать. Ну, так всегда было у Юнхо. Минги никогда не закрывал рот, когда это нужно было делать. За это, возможно, Юнхо его и ненавидел. Открытый, всё время разговаривает, не затыкаясь, так ещё и успевает вставить свои пять копеек даже в те моменты, которые не стоит. Минги бесил, страшно бесил, но, возможно, эта злость была из-за самого себя? Юнхо ненавидел Минги только из-за его не закрывающегося рта и табуна мыслей, которые вырывались из открытого загона, а сам он... Сам он не умел так? Не выражал открыто мысли, всегда уходил в себя, часто исчезал в спорах, когда они начинались, чтобы не стать эпицентром. Юнхо по сравнению с Минги был мудрее и обдумывал каждый шаг, но даже за такие хорошие и сильные качества он себя корил и ненавидел Минги за то, что тот может говорить, а он нет. У него не было того, что есть у младшего. Минги тоже ненавидел Юнхо не просто так. Активная позиция в команде и помощь, которую он мог предоставить, всегда устраивала каждого. Но не Юнхо. Мужчина всегда был один, привык молчать и размышлять, прежде чем говорить. Их самая первая и последняя ссора была на эмоциях, и это было впервые, когда Юнхо разговаривал сразу, ничего не обдумывая. Может, врач себя за это не любил, так как дал волю гневу, но Минги думал наоборот — он смог выговориться и также задеть его. Сам Минги иногда замечал в себе, что часто смотрит на Юнхо, когда тот работал. Нет, это был просто интерес, ничего более, да и как парень мог иметь симпатию к человеку, который открыто его ненавидел?.. Минги видел, как Юнхо сидел на земле, что-то писал в своём блокноте, изредка черкал записи и поверх, наверно, писал новые. Парень, наверное, и завидовал, что Юнхо может расставить свои мысли по полочкам, а он не может, и, возможно, потому и ненавидел мужчину за его сдержанность, пока сам он был целой ударной волной. У него не было того, что есть у старшего. И у обоих не было того, чего они хотели. Поэтому решили ненавидеть друг друга и качества, которыми так хотели владеть. — Ты всё время молчишь и сидишь со своим блокнотом, — прерывает тишину Минги, указывая на сжатые листы. Юнхо расслабляется, когда парень перед ним рассеянно переводит взгляд с предмета на него. — Он — важная часть меня. Я не могу его оставить. — Ты там записываешь свои невыплеснутые мысли? — Нет. С чего ты вообще взял, что у меня могут быть невыплеснутые мысли! — Ты всё время молчишь. Говоришь, когда надо, а когда не надо... Ты исчезаешь. — А сам-то? Только и можешь, что говорить и говорить. Как у тебя язык не отсох? — Не. Просто я всю жизнь говорю много. Сонхва часто засиживался только из-за меня до поздна, потому что я много говорил. Мне нельзя было держать всё в себе — я взрываюсь, когда меня переполняют эмоции. — Я это заметил... — в голове всплывает ссора, в которой как раз таки Минги наговорил много лишнего. — Извини. — Извини?.. — Юнхо теряется в пустоте и словах. Парень рядом смотрит на врача, пытаясь прочитать его по глазам, но в них читается недопонимание и растерянность. — Извини, — Минги шумно вдыхает, делая паузу, и выдыхает, глядя на Юнхо. — Я много раз про это думал, много раз обдумывая исход событий, но мне надо было это сказать. Извини, что я своими действиями тебя злил и бесил. Из-за меня всё-таки каждому приходится много нервов потрепать, а ты врач... У тебя итак было много людей, которых пришлось вынести, а тут я... Минги морщится от сказанных слов. Непонятное, но в то же время приятное чувство. Чувство лёгкости, которое расцветает после сказанного. Юнхо кусает губу. Больно кусает, что металлический привкус прокатывает по языку, мужчина окончательно расслабляется. — Я не злился на тебя. Только если завидовал... — Завидовал? — Минги почти смеётся, глядя на врача. — Чему ты завидовал? Только если моему характеру, который не самый лучший среди нас всех. — Завидовал твоей говорливости. Ты всегда можешь говорить о чём думаешь, и ты всегда выражаешь свою точку зрения через слова. А я... Я скрываю это всё в себе, разжигая каждый раз вулкан, который долго будет изливаться лавой. Если бы блокнот был не только рабочим, то, возможно, я бы смог выражать свои мысли и чувства через бумагу, не забивая голову. — А ты попробуй. — Как? У меня нет отдельного листа, где бы я смог его расписать, расчеркать чернилами и разорвать. Мне приходится молчать о своих мыслях, приходится мириться со своей неуправляемой агрессией! — Но я здесь же. — Ты?.. За всё это время... Минги кивает. Даже не понятно, что он чувствует, какой происходит анализ в его голове после сказанного, его глаза показывают решимость. — Знаю, мы с тобой много раз ругались, шутили оскорбительно, пытаясь тем самым вывести на злость и гнев, но мы не понимали. Не понимали, что ведём себя как дети в телах взрослых людей. Понимаю, как я звучал глупо, как пытался тебя оттолкнуть, задев неприятными словами, но... Ладно, я не умею красиво говорить, я просто хочу нормально с тобой поговорить и прекратить молчанку. Хватит игры глаз и пустоты. — Мы можем теперь... Быть друзьями?.. — А не видишь? Я протягиваю тебе свою руку и уже кричу, что готов тебя принять. Я готов работать над дружбой и навсегда зарыть топор войны. Я хочу быть твоим другом.