Находя своё счастье среди тьмы

Рон вел маленькую процессию по знакомым, но сегодня особенно нарядным коридорам поместья Хенитьюз. Кейл шагал впереди, едва сдерживая нетерпение, его огненно-рыжие волосы казались факелом в свете закатного солнца. За ним семенили Эрик, то и дело подталкивая очки на носу и старательно копируя важную походку отца, Гилберт, чей взгляд жадно ловил детали интерьера, и Амиру, чье розовое платье шуршало по паркету, а глаза блестели от предвкушения. — Вот здесь потише, молодые господа, леди, — предупредил Рон, останавливаясь перед дубовой дверью с резной черепахой. Легкий, сладковатый запах молока и детской присыпки витал в воздухе. — Леди Элоиза, возможно, отдыхает. — Она не спит! — уверенно прошептал Кейл, уже чувствуя себя экспертом по сестринскому расписанию. — После вечернего молочка она всегда немножко гулит! Рон мягко улыбнулся уголком губ, приоткрыл дверь и жестом пригласил детей войти. Детская, купавшаяся в теплом золоте заката, встретила их тишиной и уютом. Воздух был напоен ароматом свежести и чего-то безмятежно-младенческого. У окна в кресле-качалке сидела Анна, няня, тихо напевая песенку. Но центром вселенной, мгновенно приковавшим четыре пары глаз, стала резная колыбелька из светлого дерева посередине комнаты. Кейл первым рванул вперед на цыпочках. — Смотрите! Вот она! Моя Элли! — он прошептал, и его лицо озарила такая яркая улыбка, что стало понятно – для него в этой комнате сейчас и находилось самое главное сокровище графства. Амиру осторожно подкралась следом, затаив дыхание. — Божечки… Какая малюсенькая прелесть! — выдохнула она, заглядывая в колыбель. Ее голубые глазки стали огромными. — И волосики… Рыженькие-рыженькие! Прямо как у тебя, Кейл, и у госпожи Джули! Элоиза действительно не спала. Завернутая в мягкую пеленку с вышитыми черепашками, она лежала на спинке и размахивала крошечными кулачками, словно пыталась поймать солнечные лучики, пробивавшиеся сквозь кружевные занавески. Ее большие, пока еще неопределенного оттенка глазки были широко открыты и с любопытством следили за кружащейся подвеской с фарфоровыми птичками. — Красивая, правда? — прошептал Кейл, распираемый гордостью. — И умнющая! Она меня уже узнает! — Узнает? — скептически фыркнул Гилберт, протискиваясь вперед, отодвигая даже Эрика. — Да она же пупс еще! Она на всё буркает одинаково! — Неправда! — парировал Кейл, надувая щеки. — На меня она смотрит по-особенному! Правда, Элли? — он склонился над колыбелью, его рыжие пряди чуть не касались края. — Правда же? Я твой оппа, самый лучший! И тут случилось маленькое чудо. От которого Амиру ахнула, прижав руки к щекам, а Гилберт замер с открытым ртом. Элоиза, услышав голос брата, медленно-медленно повернула головку в его сторону. Ее взгляд, казалось, нашел фокус на знакомом лице и ярких волосах. И вдруг – уголки ее маленького ротика дрогнули, растягиваясь в самой настоящей, беззубой, но осознанной улыбке! Она даже протянула к нему ручонку и что-то радостно загулила: «Агу-у!» — Видите?! — торжествующе, но все еще шепотом, воскликнул Кейл. Его сердце колотилось, как птичка в клетке. — Она меня узнала! Она улыбнулась! И говорит! — Вау… — вырвалось у Эрика. Он так стремился получше рассмотреть, что чуть не ткнулся носом в прутья колыбели, очки съехали на кончик носа. — Направленная реакция на знакомый аудиальный и визуальный стимул! Это же… это же почти научно доказанный факт распознавания! — Его глаза за стеклами горели азартом исследователя, нашедшего редкий экземпляр. — Эрик, хватит умных слов! — тихо засмеялась Амиру, толкая его локтем. — Это просто чудо! Она тебе улыбнулась, Кейл! Значит, ты и правда – лучший оппа на свете! Гилберт сдался, разведя руками. — Ладно, признаю, — буркнул он, но в уголках его губ заплясала улыбка. — Может, и узнает. Чуточку. За рыжину твою, наверное. Кейл, окрыленный, осторожно просунул указательный палец в колыбель. Элоиза тут же ухватилась за него своими крохотными, но удивительно цепкими пальчиками. — Видал, Гил?! Держит! Крепко! — прошептал он, сияя. — Это значит… значит я ей нужен! Значит, она мне доверяет! Рон, стоявший в дверях, наблюдал за сценой с обычной сдержанной улыбкой. Но в глубине его карих глаз теплилось что-то мягкое, почти отеческое. "Счастлив щенок. Искренне. И ведь так мало ему для счастья надо..." Его взгляд скользнул по безмятежному личику Элоизы. "А ты, маленькая леди... Ты уже вплетена в ткань их жизней. Постарайся не разорвать ее, когда придет твой час..." Мысль оборвалась. Он почувствовал на себе спокойный, понимающий взгляд Анны. Няня едва заметно кивнула в сторону детей, ее взгляд говорил: "Смотрите, какая благодать..." — Можно… можно я тоже? — не удержалась Амиру, ее пальчики уже тянулись к пеленке. — Только чуть-чуть погладить ручку? — Осторожненько, леди Амиру, — мягко предостерег Рон. — Только ручку, и очень-очень нежно. Они такие хрупкие в этом возрасте. — Обещаю! — Амиру с благоговением коснулась кончиком пальца крошечного кулачка Элоизы. — Ой! Какая тепленькая! И мягкая, как перышко! — Эй, а мне? — вызвался Гилберт, забыв про скепсис. Его прикосновение было чуть неуклюжим, но полным искреннего умиления. — Привет, Элли! Я Гил, друг твоего оппы! Будешь большая – научим тебя ездить верхом! Эрик, после секундного замешательства (как бы не нарушить стерильность?), тоже решительно протянул палец. Он сделал это с серьезностью ученого, ставящего решающий эксперимент. — Тактильный контакт установлен, — констатировал он, стараясь сохранить важность, но в его голосе прорывалось волнение. — Температура поверхности в пределах нормы. Мышечный тонус… ого, достаточно сильный для такого возраста! Интересно, как развиты хватательный и сосательный рефлексы в сравнении со среднестатистическими данными… — Он замолчал, поймав на себе взгляд Гилберта, который корчил ему рожицу, изображая «черепашьи мозги». — Эрик, ты зануда! — зашептал Гилберт, но уже смеясь. — Я просто констатирую факты! — возмущенно прошипел Эрик, краснея и поправляя очки. — Он просто так говорит, Гил, — заступился за друга Кейл, не отрывая глаз от сестры. — Это его фишка. Правда, Элли? Ты же не против? Все рассмеялись, включая Анну. Элоиза, окруженная вниманием и тихим смехом, гулила что-то веселое и неразборчивое, сжимая и разжимая кулачки, явно наслаждаясь компанией. Кейл чувствовал себя на вершине мира. Его сестренка, уже покоряла его друзей без единого слова. В этой залитой солнцем комнате, наполненной смехом, умилением и детским любопытством, казалось, нет места ничему плохому. Стены поместья были крепки, а любовь – нерушимым щитом. Он и представить не мог, что тени будущего уже крадутся по краю этого солнечного островка. — Молодые господа, леди Амиру, — мягко, но не допускающим возражений тоном, прозвучал голос Рона. — Ваши родители завершают беседу. Пора возвращаться в сад. Негоже заставлять ждать. Раздались хором разочарованные «о-о-о!» и «уж-ж-же?!». — Но мы только начали знакомиться! — заныла Амиру. — Пять минуточек еще! — взмолился Гилберт. — Правила посещения строги, — невозмутимо парировал дворецкий. — Леди Джули разрешила лишь краткий визит, чтобы не тревожить леди Элоизу. Кейл взглянул на сестру. Она зевнула, ее глазки начали предательски слипаться. Столько внимания явно утомило кроху. — Ладно, — вздохнул он, нежно погладив Элоизу по щечке на прощание. — Спи, солнышко. Скоро я приду. И принесу тебе… самую блестящую пуговицу от моего праздничного жилета! — пообещал он шепотом. — И мы придем! — поспешно добавила Амиру. — Когда ты чуть-чуть подрастешь! Мы поиграем! — Обязательно, — улыбнулся Кейл, отходя от колыбели. Его голова была полна планов: куклы, мячики, первые шаги вместе… — И тогда мы все вместе… Рон жестом указал на дверь. Дети, еще раз оглянувшись на засыпающую Элоизу, пошли за ним, слегка понурившись. Анна снова завела свою тихую колыбельную. Как только дверь закрылась, в детской воцарилась глубокая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием младенца. Анна поправила одеяльце, улыбаясь. Рон же, уже в полутемном коридоре, ведущем обратно в сад, внезапно замер. Его добродушная маска на мгновение сползла. Он резко обернулся, его взгляд, острый и холодный, пронзил сгущающиеся в углу тени. Там было пусто. Но ощущение... Ощущение мимолетного, ледяного сквозняка, едва уловимого *шелеста* пергамента промелькнуло и испарилось. "Слишком рано для тебя, ублюдок," — пронеслось в голове Рона, пальцы неосознанно сжали скрытый в кармане фрака рукоять тонкого, как игла, стилета. "Или это просто сквозняк из архива? Бумаги, говорят, шелестят громко, когда их слишком много..." Он тряхнул головой, снова став образцом сдержанности, и зашагал за удаляющимися детьми. Банкет окончен. Наступала ночь.