Заточённые

      В абсолютной, давящей темноте воцарилась тишина, настолько густая, что её, казалось, можно было резать. Даже вечный циник, как я, на время притих.       Коузи Глоу потеряла дар речи. Её юное, но уже искушённое жестокостью сознание пыталось переварить услышанное и отказывалось верить. Тирек, видевший на своём веку немало, молчал. Услышать о такой методичной, почти что ритуальной жестокости со стороны пони − тех самых, что славятся своим миром и добротой, − было на уровне когнитивного разлома. Для воина, привыкшего к честной схватке, это было… немыслимо.       Голос Коузи Глоу прозвучал тихо, крошечно, потерянно, будто доносился из очень глубокого колодца.       − Это… это так ужасно… − в нём не было ничего, кроме чистого, недетского ужаса и прорывающегося сквозь него сочувствия. Она представляла это. И это было невыносимо.       Тирек молчал дольше. Когда он наконец заговорил, его низкий, хриплый голос, обычно полный сарказма или ярости, был необычно мягким и… почти что почтительным.       − Мне очень жаль, что такое случилось с тобой. Правда.       Кризалис ответила не сразу. Её сознание, обычно такое колючее и плотное, сейчас казалось тонким, почти прозрачным.       − Да. Это было очень тяжело… − её голос был тихим, ровным, но в нём чувствовалась тяжесть тысячелетий. − Одно из самых тяжёлых событий, что со мной случались… Это событие сильно изменило меня…       

***

      Эти пони… они уничтожили мой дом. Убили мою семью. Не оставили ничего, кроме горя и всепоглощающего желания отомстить им. Разве я не имела права на жизнь? Мои дети не имели права на жизнь?!       Гнев мой не прекращался. Он пылал, как тот самый огонь, что спалил всё, что я любила. Он лишь усиливался с каждым днём, с каждой минутой одиночества, ибо приходило страшное понимание − я осталась одна. Дерево, что дало нам жизнь, было уничтожено. О других таких… я не слышала. Я была последней.       Я собиралась мстить. Задумала глупую, отчаянную задачу − ворваться в ту деревню и высосать из каждого жителя все-все эмоции до последней капли. Не жалеть никого. Не щадить. Мои мысли были импульсивными… Эмоциональными… Слишком эмоциональными.       Тогда я списывала эту слабость, эту дрожь в конечностях и туман в голове на последствия горя. Но однажды я заметила… изменения. Внезапно увеличивающийся живот дал понять, что дело в чём-то ином, куда более внутреннем. Я отложила месть — ярость сменилась на время холодным, животным любопытством и страхом. Что со мной опять происходит?       Он становился всё больше, тяжелее… Пока однажды зов природы, тот самый древний инстинкт, что когда-то заставил меня выйти из пещеры, не подсказал мне правду. То, что внутри меня… просится наружу.       Я буду откровенна: то, что было тогда, не следует рассказывать в подробностях из-за… своеобразных обстоятельств. Скажу одно — я снова стала не одна.       Десять маленьких, тёплых яиц, покрытых тонкой перламутровой плёнкой, лежали передо мной в укрытии, что я быстро соорудила. Они были так похожи на те, что когда-то висели на том дереве, только намного меньше.       Как? Почему? Что этому способствовало?       Хоть я и обладала некоторыми знаниями пони, мне было ещё не ведомо само понятие размножения, всех этих… тонкостей, требующих участия двух. Только позже, много позже, я сложила кусочки пазла и поняла, что это было за чудо. Та мать, чьи эмоции я поглотила… ведь была беременна. Её безграничная любовь к растущему в ней ребенку, её мечты, её надежды — всё это было поглощено мной вместе с её светом. И эта украденная жизнь… зародила жизнь во мне. Так я это поняла. Так это потом и подтвердилось.       И вот я уже лежала, окружая своим телом моих новых, хрупких детей, прислушиваясь к тихому шелесту жизни внутри скорлупы. И да. В тот миг, заглушая боль утраты, стирая ярость и жажду мести… я снова почувствовала себя счастливой. Это было странное, украденное, невероятное счастье. И оно было моим.       Но за счастьем всегда следует беда. Послышались отдалённые, тихие шаги. Это были они.       Я убью их.       Подпустив этих пони чуть глубже в пещеру, завлекая их в ловушку собственного любопытства и триумфа, начала вычёркивать их по одному. Я впилась в них словно жалом, поглощая всё, что они чувствовали. Сначала − ликующее, пьянящее счастье охотников, празднующих победу над «монстром». Потом − стремительный, леденящий страх, когда из их глаз уходила вся жизнь, оставляя лишь пустую, безвольную оболочку.       Пришло всего десять пони. Все они теперь были пусты. Лежали неподвижно, уставившись в потолок пещеры стеклянными глазами. Маленькая месть. Первая ласточка.       После этого я сразу же помчалась обратно, к яйцам. Глядя на эти бездыханные тела, стало ясно: здесь опасно. Слишком опасно.       Немного повозившись с их вещами — с этими сумками и плащами — я додумалась соорудить из них большой, плотный мешок. Чтобы забрать всех. Аккуратно, с нежностью, которой я, казалось, не должна была обладать, я уложила каждое яйцо в импровизированную колыбель, проложив тканями. Небрежное движение − и мой сын или дочь могли умереть. Этого я допустить не могла.       Мною было принято решение: убраться подальше. Туда, где пони нас навряд ли достанут. Где можно будет вырастить новую семью. Новую армию.       Так начался мой путь. С мешком за спиной, полным будущего, и с холодом в сердце, полным решимости.       На моём пути лежало множество опасностей и необычностей. Новые виды пони, что отличались не только наличием крыльев или рогов, но и чьи эмоции имели иной привкус. Новые хищники, с которыми приходилось бороться уже не силой, а хитростью и внезапностью. Новые растения, некоторые − ядовитые, другие − дурманящие. Новые возможности.       То первое превращение не было случайностью. Это был дар, данный природой для выживания. Им нужно было пользоваться. После множества проб и ошибок я постигла его механизм. Также мне удалось, к своему удивлению, овладеть простой магией единорогов − особенно после того, как я встретила нескольких и сопоставила тот факт, что у меня и самой был рог. Теперь я могла добывать пищу ещё легче. В облике пони это не составляло никакого труда.       Среди всех существующих эмоций моим главным приоритетом стала именно любовь. Она была самой питательной, самой… чистой. И единственной, что порождала во мне новую жизнь. Я стала искусной охотницей за нежностью.       И вот мы достигли неких земель. Ещё тогда − бескрайних цветущих полей, утопающих в зелени и солнечном свете. А в центре возвышались холмы, испещрённые пещерами. Тихие. Заброшенные. Защищённые.       Это стало нашим новым домом.       И именно к тому моменту яйца достигли своего пика. Я чувствовала их шевеление изнутри, слабые, настойчивые толчки. И вот, в тишине нашей новой пещеры, раздался первый, едва слышный щелчок. На одном из них появилась тонкая трещинка. Потом на другом. Скорлупа начала трескаться, осыпаться, и изнутри пробился тихий, жужжащий писк.       Маленькие… Беззащитные… Я не могла отвести от них взгляда. Но вместе с этой теплотой, этой всепоглощающей нежностью, не уходила другая, болезненная эмоция − леденящий страх. Я не могла повторить судьбу прошлых детей. Не могла.       Я поклялась в тот день, стоя над их колыбелями из пещерного мха. Поклялась себе и им: я сделаю всё, чтобы они выжили. Сделаю всё, чтобы мы процветали. И сделаю всё, чтобы пони за всё поплатились. Это была не просто месть. Это была клятва.       На первое время, я старалась не уходить далеко, что стало проблемой − пони в этих землях жили обособленно, их деревни были далеко. Пищей служили эмоции животных да некоторых странных растений, что отличались своей примитивностью и своеобразным, горьковатым привкусом. Но ради блага моего потомства я обходилась этим. Их сытость была важнее.       И вот, я стала наблюдать, как они растут. Как их хитин крепчает, как в глазах загорается огонёк познания. Пора бы им, как бы мне ни хотелось держать их в безопасности, и мир познать. Знания, что я приняла от пони и что познала сама в скитаниях, я передавала молодому поколению. Они были неугомонны, шумны, но послушны и схватывали всё на лету. И вот, они уже научились питаться самостоятельно. Смотреть на это было… гордо. Мои дети. Моё продолжение. Моё оружие.       Теперь мне требовалось повторить это. Увеличить нашу численность. Укрепить наш род. Я вновь отправилась на поиски, изучая новые земли, впитывая новые знания и адаптируя свои навыки под изменившиеся реалии.       Как бы я ни жаждала мести, я понимала: убивать пони мне не следовало. Во-первых, это быстро привлекло бы ненужное внимание, нас бы снова выследили. Во-вторых, хоть это и давало мгновенный, мощный приток эмоций, оно меркло в долгосрочной перспективе. Не станет пони − не станет и нас. Мы сами перережем себе источник пищи. Нужно было менять тактику. Эволюционировать.       Я разработала новое правило. Новый закон. Высасывать не всё подряд, оставляя после себя лишь пустую оболочку, а лишь определённые эмоции, в строгом соотношении. Силу радости, оставляя лёгкую грусть. Жар гнева, оставляя холодное безразличие. Самую сладкую, насыщенную любовь, оставляя лёгкую, едва уловимую тоску.       Это требовало куда большего контроля, тончайшей настройки. Но результат того стоил. Жертва оставалась жива. Она могла снова и снова производить нужные эмоции, даже не подозревая, что стала… пастбищем. Её «провалы в настроении», внезапные приступы апатии или беспричинной грусти списывались на усталость, на погоду, на что угодно. Только не на невидимого паразита, пьющего из неё жизнь по каплям.       Это происходило почти без её ведома. Тихо. Эффективно. Безопасно. Так родилась новая эра для нашего вида. Эра скрытности и устойчивого развития. Эра, когда мы стали не охотниками, а… фермерами.       С ростом численности мне стало попросту невозможно управлять всем в одиночку. Естественный ход вещей взял своё. Те, кого я когда-то носила в мешке и учила охоте, сами стали учителями для новорождённых. Их пищащие голоса сменились уверенными, поучительными интонациями.       Те, кто раньше ютился в скромных гнёздах из мха, теперь возводили сложные структуры из камня и спрессованной глины − ульи, галереи, залы, инстинктивно подражая тому, что видели в украденных воспоминаниях.       Те, кого я защищала от лёгкого ветерка, теперь сами с лёгкостью отражали атаки волков или медведей, действуя слаженно, как один организм.       Это стало походить на общество. На цивилизацию. И, как у любой цивилизации, у них должен был быть лидер. Вожак. Король. Королева.       Я ею и стала.       Сначала это было неосознанно. Дети, хоть и понимали, кто я, стали называть меня не «мать», а «Королева». Это прозвище пришло само собой, рождённое их растущим пониманием иерархии и моей непререкаемой роли в ней.       Я даже не заметила, как всё изменилось. Меня поглотили другие заботы. Я почти не охотилась − мне приносили собранные эмоции в специальных сосудах, словно дань. Я перестала лично защищать пещеры − теперь меня окружала целая армия преданных солдат. Я не строила и не изучала мир − теперь за меня это делали целые касты рабочих и учёных моего маленького подземного королевства.       Я лишь… командовала. Принимала решения. Смотрела вдаль, планируя будущее всего нашего вида. Из матери-защитницы я превратилась в монарха. И этот новый груз власти был ничуть не легче старого. Но он был иным. И он был моим.