Заточённые

      Ну что ж…Финальный акт второго акта третьей части одной истории. Апофеоз всего нашего маленького, уютного безумия. Что же поведает на сей раз наша милая, непредсказуемая девочка-пай? Удастся ли ей переплюнуть историю про трагедию кентавра-неудачника или горе-матери? Ставлю на то, что всё началось с сахарной комы.       − Коузи. − голос Тирека пророкотал с притворной, преувеличенной тревогой. − Ты точно не передумала?       − Конечно нет! − её мысленный образ надул щёки в пустоте.       − Точно-точно? − вкрадчиво вплелась Кризалис.       − Мне кажется, или вы оба пытаетесь меня отговорить? − заподозрила Коузи.       − Не-е-ет, что ты! − поспешно отозвался Тирек, но в его ментальной улыбке читалось чистейшее баловство.       − Я же и вправду передумаю! − пригрозила пегаска.       − Ой, всё. − мысленно взмахнула копытом Кризалис. − Тирек, хватит мучать девочку. Давай уже выслушаем ее.       − Но ведь ты же сама... − начал было Тирек.       − Хи-хи-хи... − её сдержанный, тёплый смешок прозвучал как приговор.       Коузи фыркнула, собралась с мыслями, и её голос приобрёл торжественные, драматические нотки.       − Так, ладно... Я начинаю... Эх... Ну что ж... Начать мою нелегкую историю с той летней ночи…С тех дней, когда меня не знали под именем Коузи Глоу.       

***

      Тишина летней ночи в пустыне Мохаве была не пустой, а наполненной жизнью. Стрекотание сверчков создавало непрерывный, убаюкивающий оркестр, изредка прерываемый далёким завыванием койота. Воздух, днём раскалённый и зыбкий, теперь остыл и пах полынью и пылью. Серебряный свет луны заливал бескрайние просторы, отбрасывая длинные, чёткие тени от редких, корявых деревьев и кактусов.       Но чем ближе к подножию гор, тем чаще травянистые пятна сменялись участками голого песка, словно земля здесь была слишком уставшей, чтобы рождать что-либо зелёное. Здесь, на этой неестественной границе между жизнью и увяданием, стояло здание. Одинокое, квадратное, сложенное из потрескавшегося на жаре адобового кирпича. «Золотистые луга» — гласила выцветшая табличка у ворот. В эту ночную пору все его обитатели, юные пони, давно спали, убаюканные тем же монотонным стрекотом за окнами. Их ровное дыхание было единственным звуком в спальных корпусах.       Но на задворках приюта, в отдалении, стояло ещё одно, меньшее по размеру и куда более обветшалое здание — бывшая прачечная или склад, ныне просто сарай для хранения всего, что было не нужно, сломано или просто опасно для жеребят. Именно сюда, преодолев щель в прогнившей двери, пробиралась в ночи маленькая пони.       В её потайном уголке, отгороженном от мира горой старых матрасов и сломанных стульев, светился маленький, дрожащий огонёк. Не светлячок, а пламя свечного огарка, вставленного в жестяную банку. Он плясал и отбрасывал на голую кирпичную стену длинные, живые тени.       Лонли Лайт ― розово-бежевая пегаска сидела на корточках, её большие, задумчивые глаза были прикованы к спектаклю на стене. В её копытах она бережно держала несколько странных фигур, собранных из того, что нашла на свалке: тело из картона, лапы из проволоки, голова из старого деревянного кубика. Они были скреплены жеваной бумагой, капельками воска и надеждой.       На стене разворачивалась история. Тень от картонного силуэта с рогами из согнутых проволочек была грозной Мантикорой.       − Гррр! Никто не смеет проходить через мое ущелье! Я сторожевая тень этой горы, и моя грива из тьмы поглотит любого смельчака! – издала глухое рычание пегаска.       Другая тень, изящная и высокая, с крыльями из обрывка кружева, парила в ответ. Это была Аликорн.       − Но, могущественная Тень, я должна пройти! Я несу зарю для далёкого города, который погрузился во мрак. Без моего света они никогда не увидят друг друга и не узнают, что такое дружба! – послышался более мелодичный голосок в помещении.       Лонли шевелила копытцами, заставляя тени двигаться в танце преследования и увёртливости.       − Дружба? Ха! Это лишь слабость! Сильный не нуждается в других! Я одинок, и я — сила! – снова спародировала голос пегаска.       − Одиночество — это и есть тёмное ущелье, в котором ты живёшь. Дай мне пройти, и я поделюсь с тобой самым ценным — частичкой своего света. Он не ослабит тебя, а покажет тебе звёзды над твоей же горой!       Маленькая пони на секунду замерла, вживаясь в роль Аликорна, в её смелость и веру. Она так хотела, чтобы Мантикора поверила. Чтобы в её истории кто-то сделал правильный выбор.       Лонли также хотела верить в то, что однажды она сама станет тем, кто будет говорить такие слова — полные света, надежды и непоколебимой веры. Но пока её королевством была лишь эта пыльная стена, а подданными — безмолвные тени.       С тяжёлым вздохом, словно прощаясь с самым дорогим, что у неё было, она закончила представление.       − А потом Аликорн поделилась светом, и Мантикора увидела, что звёзды... они ведь тоже одни, но вместе они — целое небо. − тихо прошептала она, уже своим голосом, заканчивая историю для самой себя.       Ей было пора. Аккуратно, с нежностью, которой никто никогда не видел в её глазах, она уложила картонно-проволочных актёров в старую обувную коробку и спрятала её в щель между кирпичами. Задув свечу, мир погрузился в кромешную тьму, пахнущую пылью и воском. Ещё секунда — и её глазки привыкли к лунному свету, пробивавшемуся сквозь щели в кровле.       Крадучись, как мышь, она выскользнула из сарая и направилась обратно к основному зданию. Тёмные коридоры приюта ночью казались лабиринтом из страхов и теней. Она мысленно прокладывала маршрут, минуя скрипящие половицы.       − Главное — не встретить её... только бы не встретить…       Она заворожила за угол и прямо втыкается мордочкой во что-то мягкое, но неумолимо твёрдое. Запах одеколона и пыли. Сделав два неуверенных шага назад, она медленно подняла взгляд. Перед ней, словно ночной призрак, стояла мисс Стэнфорд. Розовая пегаска держала в крыле старомодный фонарь, и его холодный свет снизу вверх освещал её худое, недовольное лицо, отбрасывая на стены густые тени. Казалось, сама тьма служила ей.       − М-мисс Стэнфорд. − пропищала Лонли, чувствуя, как подкашиваются ноги. − Д... доброй ночи.       Голос няни был низким, ровным и безжалостным, как удар лопаты о мёрзлую землю.       − Не могу сказать того же. Почему ты не в кровати?       Мозг Лонли лихорадочно заработал: «Придумать! Сейчас же придумать!»       − Я... я ходила в туалет. − выпалила она первую же мысль.       − Тебя не было пятнадцать минут. Я засекала. − без единой нотки сомнения отрезала мисс Стэнфорд. Её глаза, узкие и пронзительные, буравили девочку, словно видя все её жалкие секреты насквозь.       Лонли почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она была на грани провала. Выдать своё укрытие, свой театр — значило потерять всё, что у неё было. Отчаяние подсказало полуправду.       − Простите... просто я очень часто теряюсь в темноте. − её голос дрожал, но в этом была искренность. Она и правда боялась этих коридоров. − Вот и бродила, не могла найти дорогу обратно. Вы ведь знаете, как темно в коридоре возле столовой...       Она даже не соврала. Полуправда — лучшая ложь. Но мисс Стэнфорд лишь скривила губы в брезгливой гримасе.       − Думаешь, я поверю в твои сказки, маленькая ты врунья? − она произнесла это с ледяным презрением. − Сейчас же марш в постель. Разберёмся с тобой утром.       Слова прозвучали как приговор. Утром будет выговор, лишение ужина, а главное — усиленный надзор. Возможно, обыск. Лонли поникла головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.       − Да, мисс Стэнфорд. − безжизненно прошептала она.       И поплелась в сторону спальни, ощущая на своей спине тяжёлый, неотрывный взгляд, который провожал её до самого конца коридора, словно приковывая цепью.       

***

      Эквестрия. Для всех эти слова значат то место, где творится мир, дружба и жвачка. Яркие открытки с улыбающимися пони, бегущими по изумрудным полям. Вся эта сладкая, приторная магия, где все друг другу помогают, а проблемы решаются за полчаса, да ещё и с песней.       Да... Это было правдой. Но лишь той, что скрывала другую сторону. Самую настоящую.       Как не бывает солнца без тени, а дыма без огня, Эквестрия бережно хранила свои мрачные, неудобные правды, тщательно припрятанные, как старый скелет в самом дальнем шкафу самого красивого замка. И одной из таких правд был он. Единственный на всю страну детский дом — «Золотые Луга». Словно злая шутка, он располагался к юго-востоку от Лас-Пегасуса. Не слишком близко, чтобы быть его частью, и не слишком далеко, чтобы забыть о его существовании.       Первый вопрос, который у всех возникает: откуда жеребята? С родителями что случилось? Попали в беду, потерялись, погибли?       И я киваю: да, конечно. Это же так удобно — красивая, трагичная полуправда. Упаковать боль в симпатичную коробочку с бантиком. На самом деле, чаще всего от нас просто... отказывались. Пока мы ещё ползали и не задавали вопросов. Или же нас привозили сюда уже в сознательном возрасте, когда мы стали «неудобными». Слишком тихими, слишком громкими, слишком странными, слишком дорогими. Просто... ненужными.       А место... А место было выбрано не случайно. Это был гениальный ход. Подальше не только от города контрастов и грязных возможностей, откуда текли и мы, и деньги на наше содержание. Но и подальше от глаз добропорядочных граждан Кантерлота и близлежащих его городов. Чтобы ни одна знатная кобыла не скривила мордочку, проезжая мимо, и ни один добрый жеребец не поинтересовался слишком настойчиво, почему мы здесь, а не в любящих семьях.       «Золотые Луга». Ничего золотого и никаких лугов. Только пыль, выцветшая на солнце краска и высохшая, колючая трава. Наша собственная, маленькая, тщательно замалчиваемая тень под ослепительным солнцем Эквестрии. Самая первая иллюзия, в которую мне пришлось поверить.       «Родители погибли» — официальная версия того, почему я здесь. Казалось бы, это по-своему прекрасно, особенно в этом месте. Ты живешь с мыслью, что не был брошен, что тебя любили бы, если бы могли. Лишь судьба невежественно поигралась с судьбами тех, кто тебя родил, оборвав всё в один миг. Это была удобная, чистая боль. Трагедия, а не предательство.       Но всё ломалось о простой факт — родителей нет. И эта моя «чистая» боль становилась неудобной, колющей занозой для остальных. Все они прекрасно знали, что их родители живы. Что они где-то там, в большом мире, сознательно и добровольно оставили их здесь гнить. А у меня… у меня даже этого не было. Меня никто не оставлял. Со мной просто случилось несчастье. И эта разница злила их до бешенства. Моё существование было немым укором, напоминанием, что их бросили просто так, а не по воле злого рока. И что, возможно, дело было в них самих.       И из-за этого со мной не хотели даже сидеть за одним столом. Настолько всё было серьёзно.       Но главным катализатором этой ненависти был он. Гримсон. Красный пегас, цветом шерсти идеально отражавший свою вспыльчивую, ядовитую натуру. Он был здесь ещё до меня. Его ни разу не хотели брать — слишком уж очевидной была гнильца внутри. И он знал это. А потому решил, что если он не может быть принцем в чьём-то замке, то будет королём в этой помойной яме. Со своими правилами, своими владениями, своей бандой подхалимов и своим списком врагов.       Главной занозой, вечным козлом отпущения и живой грушей для битья была именно я. Это было до смешного удобно — тихая, не даст сдачи, наябедничать не пойдёт, да и никто бы не заступился. Идеальная мишень для выплеска всей его накопившейся злобы. Удобно.       Но… разве никто не желал остановить этот балаган? Взрослые? Нянечки?       Ах, если бы.       Конечно, когда дело доходило до откровенного сумасшествия — до драк с кровью или попыток что-то поджечь — они вмешивались. Но в основном... в основном они просто делали вид, что не замечают. А иногда, я уверена, они тихо наслаждались этим маленьким театром жестокости, что разворачивался у них за спинами. Это скрашивало их скучные, серые дни.       Но дальше всех в этом деле ушла Хлоя Стэнфорд — та самая розовая пегаска с кудрявыми гривой и хвостом неестественно яркого, голубого неба. От одной её внешности казалось, что ей самое место на какой-нибудь гламурной вечеринке в Лас-пегасусе, а не в этой запылённой глуши. Но она здесь. От её ледяного, отстранённого поведения веяло такой тоской и неприязнью, что казалось — это не её дело. Но она здесь. Даже её кьютимарка — два пера, одно из которых будто тлело угольком, а второе — обледеневшее — словно кричало, что её стихия не забота о жеребятах. Но, повторюсь, она здесь.       Она словно ненавидела всех нас разом, но держала себя в железных тисках, не показывая свою ярость на полную мощность. Всех, кроме меня. На мне она отрывалась. Славно.       Она была для меня страшнее любого чудовища из моих сказок. Потому что её жестокость была не слепой яростью, как у Гримсона. Она была... методичной. Целенаправленной. Холодной.       Она делала вещи, которые не оставляли синяков, но врезались в память навсегда:       Например, она могла подойти ко мне, когда я что-то рисовала, и, глядя на рисунок, равнодушно бросить: «Бесполезное занятие. Тратить время на то, чего никогда не будет. Убери это». Она не кричала. Она просто уничтожала одним предложением.       Или когда я особенно провинилась, она не кричала и не ставила в угол. Она заводила меня в пустой кабинет, сажала на стул напротив себя и... молча смотрела. Минуту, две, пять. А потом задавала один вопрос тихим, спокойным голосом: «И как твои выдумки помогут теперь? Они накормят тебя? Защитят? Сделают тебя нужной? Нет. Они делают тебя слабой. Помни это».       Я также уверена, что она знала про мой театр. И иногда, в наказание, она отправляла меня вечером мыть полы именно в том крыле, где был мой сарай. Я видела дверь. Я знала, что мои куклы там. Но я не могла к ним пойти. Она заставляла меня физически находиться рядом с тем, что я любила, но не могла иметь. Это была изощрённая пытка.       Она не просто била или орала. Она системно ломала меня, пытаясь вытравить из меня всё, что, как она считала, было слабостью — мечты, фантазии, надежду. Она была садовником, выпалывающим сорняк, которым она меня считала. И от этого было в тысячу раз страшнее, чем от тупой злобы Гримсона. Потому что в её глазах я видела не просто злость. Я видела... разочарование. И что-то ещё, чего я тогда понять не могла.       Казалось, что это место должно было сломать меня быстро и окончательно. Заставить стать такой же колючей, злой и закрытой, как все остальные. Но даже в самые тяжёлые дни, когда все ранили больнее укусов муравьёв, а ледяные взгляды мисс Стэнфорд пронизывали до костей, со мной оставалось одно — мои мечты. И мой маленький театр.       Он был единственным, что я по-настоящему любила. Единственным местом, где я чувствовала себя в безопасности и спокойствии. Единственной тайной, которую я готова была охранять ценой чего угодно, даже если для этого придётся соврать.       Хотя... если вы хотите знать правду, то я просто не умела врать. Не всегда, конечно. В мелочах — да, могла промолчать или что-то недоговорить. Но в основном я была той самой тихой, сжавшейся в комочек правдой, которая раз за разом рушила мне жизнь.       Я наивно верила, что если буду честной, то меня наконец поймут. Увидят не «странную» девочку, а просто ту, которая не хочет обманывать. Возьмут к себе. Ведь моим самым заветным желанием было обрести семью и навсегда уехать отсюда.       Казалось бы, почему такую маленькую, тихую и, как мне тогда казалось, милую пегасочку, которая ещё и не врет, не разбирали как горячие пирожки?       Так и было. Разбирали. Но все относились ко мне именно как к горячему пирожку — брали в копыто, обжигались, и тут же бросали обратно на тарелку.       К нам в приют приходили самые разные пони: и богатые в дорогих шляпках, и бедные, с потрёпанными крыльями. И обычные пары, светящиеся от счастья, и одинокие пони с пустотой в глазах, которые пытались вернуть хоть каплю тепла. Выбор, хоть и мал, но был.       Однажды меня взяла довольно обеспеченная семья из самого Лас-Пегасуса. Казалось, вот он — шанс. Жизнь и будущее обеспечены. У меня была своя комната, красивые платья, игрушки... Но они были постоянно заняты. То работой, то бесконечными светскими раутами. Я скучала и пыталась привлечь их внимание, как могла.       А потом я начала замечать странности. Шепотки за закрытыми дверями кабинета. Обрывки фраз вроде «...никто не проверит...», «...подписать надо до четверга...». Ко мне приходили в гости важные на вид пони, и разговоры сразу же затихали, едва я входила в комнату.       Моё дурацкое, наивное желание помочь, быть частью семьи, сделать что-то хорошее... сыграло со мной злую шутку. Я старалась быть внимательной, запоминала детали, думала, что смогу понять, чем живут мои новые родители. Как-то раз один из гостей оставил на столе папку. Я, желая быть полезной, отнесла её в кабинет. А по пути... заглянула. Там были сложные схемы и цифры, но среди них я узнала название известной фирмы и подпись своего приёмного отца под каким-то документом, который, как я случайно слышала утром, он «точно не подписывал».       Позже, когда этот гость снова пришёл, я в своей детской прямоте, желая похвастаться своей внимательностью, спросила: «А вы нашли ту папку, что потеряли? Там, где документ, который папа не подписывал?»       В комнате повисла мёртвая тишина. Взрослые переглянулись. Улыбки на их лицах застыли, а потом растаяли, словно ине́й на солнце.       На следующий день меня везли обратно в приют. Приёмный отец не смотрел на меня вообще. А его супруга, уже у ворот «Золотых Лугов», сквозь зубы бросила: «Никто не любит ябед и тех, кто сует нос не в своё дело».       Другой случай. Молодая пара. Именно такая, о какой я мечтала: обычная, небогатая, но с тёплыми глазами. Они не могли завести своих детей и искренне, казалось, хотели дать любовь тому, кому её не хватало. Я парила от счастья. Наконец-то у меня будет настоящая семья, а не картинка из журнала.       Но моя проклятая привычка замечать детали снова всё разрушила. Я стала свидетельницей случайной встречи на улице: мой новый «папа» нежно обнимал какую-то кобылку, явно не свою жену. Я не хотела никому делать больно. Я просто, с тревогой в голосе, спросила его вечером: «А кто та милая тётя, с которой ты сегодня гулял?» Невинный вопрос ребёнка, который видел что-то непонятное.       Разразился скандал. Крики, слёзы, обвинения. Крест на их отношениях. Крест на моей ещё не начавшейся семейной жизни. Меня вернули с формулировкой «не сошлись характерами». Но я-то видела взгляд жеребца — полный ненависти. Я разрушила его удобную ложь.       Самым ужасным был один жеребец. Он с самого начала показался мне необычным. В его доме пахло тайной и старыми фокусами. Как оказалось, он был иллюзионистом в отставке. Из-за неудачного номера, где чуть не пострадал зритель, его выгнали из всех уважаемых шоу. Он впал в депрессию и решил взять себе помощницу — чтобы вернуть былую славу. Вот так тоже бывает.       Я не была против! Да даже в восторге. Наконец-то моя любовь к историям и представлениям могла найти выход! Я с жадностью интересовалась его реквизитом, трюками... до того момента, пока его депрессия не сменилась чем-то тёмным и ядовитым. Он начал срываться. Кричал, что я всё порчу, что я неуклюжая, что из-за меня у него ничего не получается. Однажды во время репетиции сложного трюка с летающими ножами он промахнулся. Или не промахнулся? Его взгляд был пустым и безумным. Он начал швырять в меня не только заточенными лезвиями, но и всем, что попадалось под копыто: тяжёлыми книгами, подсвечниками, крича что-то невнятное о предательстве.       Я не стала дожидаться, пока он не запустит в меня чем-то по-настоящему смертельным. Я просто сбежала. Просто выпрыгнула в окно и бежала, не оглядываясь, пока не увидела знакомые ворота «Золотых Лугов». Меня вернули на следующий день. Он даже не пришёл меня искать.       И так было... девятнадцать раз. За пять лет. Мой личный антирекорд. С ним мог сравниться по количеству только Гримсон со своими пакостями.       Это не могло не оставить следа. По приюту поползли слухи. Шёпотки за спиной. «С ней что-то не так», «Это она во всём виновата», «Наверное, вредит приёмным родителям, а те боятся в слух сказать», «Просто монстр, который притворяется тихоней». Моя правда, моя неловкая честность превратилась в глазах других в ужасную ложь. За мной прочно закрепилась кличка — Лгунья.       А ведь это все было правдой. Я пыталась доказать это, рассказать, что на самом деле произошло в каждом из тех девятнадцати домов. Но мне не верили. Или не хотели верить. Гораздо проще было думать, что я проблема, чем признать, что мир за стенами приюта такой же жестокий и лживый, как и внутри.       Казалось, так будет продолжаться вечно. Пока я не вырасту и меня просто не вышвырнут за порог. Или пока меня не возьмёт какой-нибудь совсем уж отчаянный дурак, который не слушает сплетен.       Но всё изменилось, когда у нас случилось пополнение.