Заточённые

      Солнце ярко освещало каменные каньоны улиц, но в переулке, куда свернули две пони, было прохладно и тенисто.       − Мама, скорее, мы опоздаем! − жеребёнок-единорожка тёмно-синего цвета с фиолетовой гривой подпрыгивал на месте, не в силах сдержать нетерпение.       Его мама, спокойная земная пони с усталым, но добрым взглядом, лишь покачала головой.       − Дестини, театр за поворотом. Куда мы торопимся?       − Ну, а вдруг без нас начнётся? − настаивал Дестини, уже подпрыгивая на месте.       − Не начнётся. Театры всегда следуют графику. До положенного времени не начнут.       − Ну тогда... тогда...       − Ладно тебе. − мама мягко толкнула его вперёд. − Вот он.       Пройдя поворот, они увидели небольшое четырёхэтажное здание, стоящее среди таких же, но выкрашенных в другие цвета. Единственное, чем оно выделялось, так это большой, стилизованной под старину вывеской над входом: «Теневой Театр». Рядом на изящном переносном стенде афиша извещала о названии программы — «Сказка Лунного Света» — и времени сеансов.       Мама и её дочь быстренько забежали внутрь, показав билеты капельдинеру — старому пони в жилетке. Они прошли короткий, затемнённый коридор и попали в уютный, небольшой зал. Несмотря на скромные размеры, он был продуман так, что в нём спокойно умещалось около пятидесяти зрителей. Внутри было ещё светло, и несколько запоздавших семей пытались пройти к своим местам, извиняясь перед теми, кто уже сидел в мягких креслах-мешках и с нетерпением ждал начала. Две пони нашли свои места в третьем ряду.       Через пару минут капельдинер появился у двери, звеня в маленький серебряный колокольчик.       − Дамы и господа! Большая просьба соблюдать тишину во время представления, а также не использовать никакие способы создания света — будь то рог или фонарик. Это нарушит магию теневого театра. Большое спасибо и приятного вам просмотра.       Он вышел, закрыв за собой дверь. Последние голоса затихли. И вот — погас свет.       Полная, бархатная темнота окутала зал.       Из темноты раздался низкий, мелодичный голос, казалось, исходящий отовсюду сразу:       − В далёкой стране, где тени длинны, а звёзды близки, жил-был юный пегас. Он грезил небом, но крылья его были слабы, а дух — полон сомнений.       Зажегся мягкий голубой свет, что освещал всю сцену и даже часть потолка, создавая иллюзию лунной ночи. На стене появился маленький, одинокий силуэт пегаса. Он сидел на краю утёса и грустно смотрел вниз, его крылышки беспомощно обвисли.       Внезапно, свет на сцене плавно сместился, и из-за «луны» — большого круглого источника света — стала медленно проявляться другая тень. Она росла, становилась всё больше и величественнее, пока не заполнила собой почти всю стену, нависнув над крошечной фигуркой пегаса. Это была тень Лунной Богини.       Тихий, но властный голос прозвучал в тишине:       − Я ― Лунная Богиня. Та, что дарит ночь и желания, что снятся всем только во снах. Я вижу твое смятение и печаль. Так скажи, что ты хочешь, маленький пегас?       Тень пегаса вздрогнула и подняла голову. Она сделала небольшой шаг вперёд, к огромной тени, и жестом копыта показала на небо. В тот же миг из-за кулис выпорхнула другая, стремительная и изящная тень другого пегаса. Она пронеслась по всему экрану, взмыла вверх, к самому потолку зала, сделав там эффектную петлю, и исчезла. Маленькая тень пегаса проводила её взглядом, а затем обернулась к Богине и обречённо развела копытами, словно говоря: «Я хочу вот так, но не могу».       Величественная тень склонилась к нему ниже.       − Сильные крылья растут от сильного сердца. Пройди три испытания. Докажи, что ты достоин и твоя мечта станет явью.       Свет на сцене снова переменился. Голубой свет луны приобрёл золотистые, утренние нотки. Тень Богини растворилась, а тень пегаса, воодушевлённая, расправила крылья и побежала вперёд, навстречу первому испытанию.       История разворачивалась в виде череды живых картин. Смена дня и ночи передавалась плавным переходом цвета основного света: от холодного лунного серебра к тёплому солнечному золоту и обратно. Каждое испытание начиналось с того, что тень Богини появлялась на новом фоне — то на стене, испещрённой тенями листьев (лес), то на фоне острых, зазубренных теней скал (горы).       Когда пегас спасал детёныша, сцена была построена на контрасте. Главный свет, освещавший его путь к Самоцвету (холодный синий), резко гас, когда раздался обвал. Лишь один маленький луч, дрожащий и тревожный, выхватывал из темноты кучу камней и торчащую из-под них лапку. Тень пони металась между двумя направлениями: к сияющему вдалеке Самоцвету и к камням. Его нерешительность была видна в каждом движении. И в конце, он стремительно развернулся и начал разгребать завал. В этот момент луч света на него становился чуть ярче и теплее.       Финальная сцена, где Богиня дарила ему дар, была самой зрелищной. Её тень снова стала огромной, но теперь не пугающей, а доброй. Она простёрла крыло над тенью пегаса, и с этого крыла посыпались тысячи крошечных серебристых точек-звёздочек. Они осыпали пегаса, и его собственные крылья в теневом представлении стали расти, становясь больше и сильнее. Затем он взлетел, и эти же серебристые точки, проецируемые уже на потолок, превратились в звёздную дорожку, по которой он полетел, оставляя за собой шлейф лунного света, озаряя весь зал.       − …И помните, самые важные свершения измеряются не высотой полёта, а глубиной сердца. Порой тот, кто кажется слабым, спасает целые миры... одной лишь добротой. Пусть ваш внутренний свет всегда освещает верный путь.       Свет медленно погас. В зале на несколько секунд воцарилась полная тишина, а затем её разорвали громкие, восторженные аплодисменты.       И вновь свет появился, но более яркий и тёплый, освещая небольшую сценку. Из-за кулис, из спрятанных уголков начали вылезать пони — те, что ловко управляли тенями и куклами. Они улыбались и махали зрителям, а некоторые показывали всем маленьких героев представления — изящных теневых кукол из тонкой кожи и проволоки или небольшие объекты, которые под лучами проекторов превращались в громадные горы и леса.       Одна из пони, земная пони с яркой гривой, вышла вперёд:       − Большое спасибо, что пришли на наше представление!       К ней присоединился другой пони, жеребец с бархатным баритоном:       − Но давайте особенно позовем и поблагодарим наш закадровый голос, что придумал эту историю и помог всё приготовить. Да что там скромничать — позовем директора этого замечательного театра — Коузи Глоу!       Зал взорвался новыми, ещё более громкими аплодисментами, зрители начали скандировать: «Ко-у-зи! Ко-у-зи!».       И вот по потолку, словно ожившая тень из самой сказки, бесшумно пролетела розовато-бежевая пегаска. Она грациозно приземлилась в центре сцены среди актёров, её грива цвета сероватой бирюзы мягко колыхалась. Это была она — Коузи Глоу.       − Спасибо-спасибо вам. − её голос был таким же, как у закадровой рассказчицы, тёплым и немного смущённым. − Вы отличные зрители!       Пегаска оглядела весь зал, от мала до велика, приветствуя каждого взмахом копыта. Её коралловые глаза сияли искренней радостью.       − Спасибо... спасибо... спа... − она внезапно замерла на полуслове.       Её взгляд упал на одинокую фигуру в конце ряда. Это была пони, которая не аплодировала, а просто сидела и смотрела прямо на неё. И... улыбалась. Это была не обычная улыбка восторга или благодарности. Это была узнающая, глубокая, почти неприличная в своей пронзительности улыбка.       Не сводя с Коузи глаз, пони медленно поднялась и, развернувшись, пошла к выходу, растворяясь в толпе расходящихся зрителей.       Та стояла неподвижно, словно её вновь превратили в тень. Аплодисменты звучали для неё как сквозь толстое стекло. Улыбка на её лице застыла, став неподвижной маской. В глазах мелькнуло смятение, а потом — щемящее, давно забытое узнавание.       Коузи резко развернулась к своей помощнице.       − Э́бисс, я сейчас.       Кобылка ничего не успела спросить, как пегаска уже мощно взмахнула крыльями и стремительно вылетела через служебный выход, даже не касаясь копытами пола.       Вылетев на улицу, она окинула взглядом оживлённую улицу Мэйнхеттена. Пешеходы, повозки, яркие вывески — но ни одного подходящего силуэта. Сердце её учащённо забилось.       − Мистер Флэчер! − Коузи приземлилась перед пожилым капельдинером, который мирно отдыхал на складном стуле, попивая кофе. − Вы не видели пони, что вышла отсюда только что?       Флэчер медленно приподнял кепочку, щурясь на солнце.       − Представление уже закончилось? Время-то как летит...       − Да-да. − нетерпеливо кивнула Коузи, − Так вы не видели?       − Розовая пегаска? − переспросил он, задумчиво почесав подбородок. − Пошла налево. Довольно быстро, как будто куда-то спешила.       − Спасибо! − бросила Коузи и, не теряя ни секунды, снова взмыла в воздух.       Она набрала высоту, поднявшись над облаками городского смога и суеты, и её острый взгляд принялся прочёсывать улицы внизу. И вот, вдали, она заметила его — знакомый силуэт, который резко свернул в узкий проулок между двумя высокими зданиями, словно пытаясь скрыться. Коузи ринулась в погоню, не сводя с него глаз. Она пролетела прямо над проулком, сделала резкий разворот и начала медленно, почти бесшумно снижаться, отрезая путь к отступлению.       Её копыта мягко коснулись брусчатки в нескольких шагах от розовой пегаски.       − Стенфорд.       Та вздрогнула, услышав своё имя, и медленно обернулась. Её шерсть, когда-то ярко-розовая, теперь казалась потускневшей, выцветшей под солнцем и временем. В её глазах мелькнуло что-то — испуг, усталость. — прежде чем она натянуто улыбнулась.       − Оу, Коузи, это ты? − её голос прозвучал слегка хриплым, будто от долгого молчания. Она сделала вид, что поправляет сумку на плече. − Какая неожиданная встреча. Я как раз... по делам в городе.       Коузи не сводила с неё взгляд, её голос прозвучал твёрдо и без колебаний:       − И по каким же?       Стенфорд потупила взгляд, нервно перебирая копытами.       − Ну, знаешь... Купить что-нибудь для своего кабинета... Какую-нибудь приколюшку... − она неуверенно хихикнула, но звук вышел сухим и натянутым. − Ну, ты знаешь, старушичьи замашки, хе-хе.       − Говоришь так, будто мы не разлучались на десять лет после нашего... не самого тёплого разговора…       Стенфорд заметно поникла, её плечи ссутулились. Она наконец подняла на Коузи взгляд, и в её глазах читалась бездонная усталость.       − Ты... ты так выросла...       − А ты... − Коузи сделала небольшую паузу, подбирая слова, и закончила с лёгкой горькой усмешкой. − Ну, ты поняла.       − Ты всё ещё злишься за те слова, что я сказала?       − Я давно не держу на тебя зла, если ты про это. − покачала головой Коузи, и её тон стал чуть мягче, но оставался непроницаемым.       − Да, но...       − Никаких «но». − резко, но без злобы оборвала её Коузи. − Я начала новую жизнь тогда, оставляя в старой все обиды. Даже то, что ты буквально отказалась от меня. Снова.       Стенфорд лишь молча кивнула, снова опустив глаза в немытую брусчатку.       − Да... Ты... права.       Коузи тяжело вздохнула.       − Эх...       Вид её смирения, казалось, немного растрогал Коузи. Стенфорд воспользовалась минутной паузой, чтобы перевести разговор.       − Знаешь, у тебя неплохой театр. Действительно. Было очень интересно смотреть придуманную тобой историю.       − Ну... − Коузи на мгновение смутилась, и на её серьёзном лице наконец промелькнуло что-то похожее на былую беззаботность. − Там, конечно, мне Э́бисс немного помогала, точнее, я ей помогала, а я её всё уговаривала, мол, давай это будет твоя идея, а она такая скромница... − Коузи сама не заметила, как увлеклась и разговорилась, жестикулируя копытом, и вдруг спохватилась, сдавленно кашлянув. − Кгх. Ну... в общем, я рада, что тебе понравилось.       − Да... Я…я так тобой горжусь.       Её слова, тихие и искренние, висели в воздухе переулка. Коузи дрогнула, и её взгляд снова смягчился, уступив место давно забытой теплоте.       − Знаешь, я долго думала в тот день... Ну... когда ты улетела. Нет-нет. − она тут же запнулась, увидев, как Коузи насторожилась. − Я не собираюсь говорить о том, что хочу снова стать мамой. Нет... я не имею на это права. Я... я сделала столько глупостей. Испортила тебе жизнь, что... я просто не могу... Но даже так ты сделала то, о чём я могла только мечтать — снова подняться и идти дальше. То, чего не хватило мне.       − Стенфорд...       − Дай, пожалуйста, договорить. − упрямо выдохнула розовая пегаска. Слёзы, наконец, прорвались наружу, оставляя влажные дорожки на её потускневшей шерсти. − Ты... ты та, кем можно гордиться. Единственное, чем нельзя гордиться, так это твоей непутёвой матерью, что всё это потеря...       Но она не успела договорить. Её слова оборвались, потому что Коузи внезапно закрыла расстояние между ними и обняла её. Обняла крепко, по-настоящему, зарывшись мордочкой в её гриву, сжимая так сильно, будто пыталась сдавить все потерянные годы, всю боль, всё несказанное.       Стенфорд замерла, её тело напряглось от неожиданности.       − Коузи?..       − Можно ли винить нас в том, что мир сделал нас такими? Нет. − тихо, но твёрдо проговорила Коузи, её голос слегка приглушённый гривой матери. − Но это не значит, что всё надо спихивать на мир и жить так дальше. Мы должны осознавать свои ошибки, а не пытаться скрыть или убежать от них…а еще хуже ― создавать новые. Сидя в заточении и прожив новую жизнь, я поняла, что всегда можно поступить хоть и с тяжестью, но правильно. То, что случилось с тобой — это неправильно. Но то, что ты сделала... это ещё хуже. Но я хочу, чтобы ты, как и я, оставила это событие в прошлом, запомнив и не повторяя его, живя по-настоящему — так, как тебе хочется.       Они отстранились друг от друга, всего на несколько сантиметров, чтобы посмотреть в глаза. В глазах Стенфорд стояло недоумение, боль и робкая надежда. В глазах Коузи — прощение и решимость. По щекам обеих текли слёзы, смывая старую пыль обид.       И тогда, не сказав больше ни слова, они снова бросились в объятия, ещё крепче, ещё отчаяннее, чем прежде. В этом тихом переулке, под равнодушными взглядами кирпичных стен, две одинокие души, наконец, нашли мост через пропасть, которую сами же и вырыли.       − Д... доченька моя... − её голос сорвался на предательскую дрожь, полную невыразимого облегчения и боли.       − Мама... − выдохнула она в ответ, и это одно слово, пролежавшее в забвении десятки долгих лет, наконец-то обрело свой дом.       Это было невероятное воссоединение, сотканное из лет разлуки и нагромождённых глупостей. Хлоя Стенфорд... точнее, Э́стель Лайт не могла поверить в то, что делает. В то, что произносит слово «дочка».       Коузи... или точнее, Лонли Лайт, которая хоть и «умерла» когда-то, переродившись в новой Коузи, была наконец-то рада тому, что хоть и очень поздно, хоть и очень больно... она нашла свою родню.       − Так значит... − начала розовая пегаска, всё ещё не веря.       − Да, Э́стель, ты прощена. Ты снова мама. − тихо сказала Коузи, и в её глазах светилось принятие, которого так не хватало им обеим все эти годы.       − Ох, давно меня так не называли, Лонли. Наверное, ещё со времён моих культовых выступлений, − она смахнула слёзы копытом, и на её лице на мгновение мелькнула тень былой артистичной улыбки.       − А меня — с момента, когда я убежала из детского дома…       Обе кобылки рассмеялись. Это был странный, хрипловатый смех, в котором смешались горечь прошлого и радость настоящего момента.       − Так... Может, ты не против зайти ко мне и посмотреть театр? По-настоящему.       − Только если ты покажешь мне закулисье... − с лёгким, почти забытым кокетством в голосе попросила Э́стель.       − Тогда с тебя история про твоё звёздное прошлое. Всё, без купюр. − с игривой строгостью поставила условие дочь.       − М-м-м... Идёт. − кивнула та, и в её глазах блеснул огонёк.       Кобылки, плечом к плечу, уже не скрываясь, спокойным шагом вышли из узкого закоулка и направились к сверкающему вывеской театру. Воздух между ними больше не был колючим и натянутым.       Э́стель, глядя куда-то вдаль, поверх крыш Мэйнхеттена, тихо начала, словно погружаясь в воспоминание:       − …В тот день горели огни. Языки огня! Я стояла на краю пропасти. Зрители там. Зрители тут. Все готовились к смертельному трюку... − её голос приобрёл старую сценическую глубину и драматизм. − Я прыгаю, делаю пару двойных кульбитов... и вылетаю с огненными крыльями над всеми...       Лонли слушала, идя рядом, и в её сердце, которое так долго хранило эту пустоту о матери, наконец начало прорастать семенем любопытства, смешанное с гордостью за ту, кем когда-то была её мать.