Наследники империй: Кровь на ладонях

      Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, словно продираясь сквозь густой, вязкий сироп, намертво прилипший ко всем извилинам мозга. Первым пришло осознание боли — не острой, а тупой, навязчивой, пульсирующей в висках ровным, неумолимым ритмом, как стук дятла, решившего проломить мне череп изнутри. Потом — сухость во рту, отдающая горьким привкусом, от которого тут же скрутило желудок. Тошнотворная тяжесть во всем теле, ватные ноги, желание уснуть и не просыпаться никогда больше. Как и пить алкоголь. Классический, беспощадный похмельный синдром.       Я издала стон, больше похожий на хрип, и попыталась приподнять веки. Ресницы слиплись, будто я плакала во сне. Свет, ядовитыми иглами пробивавшийся сквозь щели между неплотно задернутыми шторами, вонзился прямо в сетчатку глаз, заставив резко зажмуриться и откинуться назад, в подушку.       — Господи, если это взрослая жизнь, я требую возврата в детство, — прошептала я сипло.       «Что, черт возьми, вчера было?..»       Память возвращалась не потоком, а обрывками, бессвязными, размытыми кадрами, как в плохо смонтированном трейлере.       Вспышка. Оглушительный грохот басов, под которые содрогается пол. Давящая теснота танцпола.       Вспышка. Его рука на моей талии. Твердая, властная.       Вспышка. Вишневый дым от его сигареты, клубящийся в холодном ночном воздухе, смешавшийся с дорогим парфюмом и запахом кожи его куртки.       Вспышка. Его губы на моих. Не нежные. Не вопрошающие. Требующие.       Вспышка. Его смех — тихий, хриплый, почти насмешливый, где-то у самого уха.       Вспышка. Его голос: «Утром тебе будет стыдно, малышка».       Сердце ушло в пятки, замерло, а потом резко забилось в бешеном ритме, так громко, что его звук отдавался в ушах. Я прижала ладони к лицу, пытаясь выдавить из себя хоть каплю здравого смысла, хоть толику того рационального начала, что всегда меня выручало. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, разъедающий изнутри стыд. Стыд за свою слабость, за свою пьяную, неприкрытую откровенность, за то, что кинулась на шею опасному незнакомцу, как наивная провинциалка из дешевого романа. Я вела себя как последняя дура, и теперь пришла расплата в виде сводящей с ума головной боли и тошноты.       Но… под толстым слоем стыда, глубже, в самом нутре, копошилось что-то другое. Щекочущее, опасное, запретное. Азарт. Острое, почти животное возбуждение. Словно я сорвала куш в казино с краплёными колодами, зная, что играла против шулера, и теперь меня поймали за руку, но выигрыш-то остался при мне. Этот конфликт — между трезвым ужасом и пьяным азартом — разрывал меня на части.       Я медленно, с трудом, словно мои кости вдруг стали свинцовыми, села на кровати, позволив глазам постепенно привыкнуть к полумраку. Комната плыла, стены уплывали куда-то в сторону, унося с собой остатки моего самообладания. Я потянулась к телефону на тумбочке, чтобы проверить время, и мои пальцы наткнулись на что-то чужое. Холодное, гладкое, но на ощупь — мягкое, податливое. Знакомое.       Я замерла. Медленно, очень медленно перевела взгляд.       На спинке стула, аккуратно, почти с благовейной точностью, висела его кожаная куртка. Она висела не как брошенная впопыхах вещь. Она была повешена. Сознательно. С определенным намереньем.       Дыхание перехватило. Он намеренно ее оставил. Это был не случайный жест, не забывчивость. Это был знак. Послание. Но какое? Забота? «На, утеплись, бедная замерзшая студентка, жаль тебя»? Или… метка? Территориальная метка, как оставляют животные. Я здесь был. Ты теперь моя. Помни об этом.       Я сглотнула подавляя чувство тошноты, и, почти не осознавая своих действий, потянулась к куртке. Кожа была невероятно мягкой, дорогой на ощупь, и она все еще пахла им. Я прижала ее к лицу, глубоко вдыхая этот дурманящий, опасный запах, и по спине побежали мурашки — ледяные и обжигающие одновременно. Сожаление. Восторг. Ужас. Все сразу.       Мой взгляд упал на пол. Мои кроссовки стояли рядом, аккуратно, носками вперед, так идеально ровно, как я их никогда не оставляю. Я всегда бросаю обувь как попало. Это его рук дело. Мысль вонзилась, как стрела, и я зажмурилась, ощущая, как голова снова пошла кругом.       Мой желудок предательски и громко заурчал, напоминая о существовании физического мира, о его простых, насущных потребностях. Нужно было есть. И пить воду. Очень, очень много воды. Кофе. Аспирин.       Собравшись с силами, я побрела к двери, все еще ощущая на плечах невидимый, давящий груз его взгляда, что всплывал в воспоминаниях, и тяжелый, многозначительный шлейф его присутствия в виде той самой куртки, лежащей на моем стуле. В моей комнате. В моей новой, хрупкой жизни.       Кухня встретила меня запахом кофе, жареного хлеба и бекона. Эти ароматы должны были казаться райскими, но мой желудок воспринял их как издевательство. Я морщилась, чувствуя, как тошнота снова подкатывает к горлу.       Флок развалился на стуле, как будто он был здесь постоянным жильцом, а не гостем. Его кружка стояла прямо на скатерти, оставляя мокрый след. Он лениво поднял на меня взгляд, и на его лице расплылась ухмылка.       — Ну здравствуй, звезда вечеринок, — протянул он, и в его голосе звенела неподдельная радость от моего вида. — Красиво ты вчера ушла, я смотрю. Прямо в объятия принца на «Audi».       Я замерла у порога, пытаясь переварить эту картину. Флок. За нашим столом. В семь утра.       — Ты… что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло и неестественно.       — Завтракаю, — он развел руками, как будто это было самое очевидное дело в мире. — А вообще, спрашивай у своей соседки. Это её гостеприимство такое безграничное.       Хитч повернулась от плиты, снимая начисто сгоревший тост. Её взгляд был одновременно усталым и насмешливым.       — Он ночевал на диване, — бросила она, опережая мой немой вопрос. — Его папаша снова устроил ночные разборки по телефону, вот он и сбежал сюда. Как щенок.       Я покраснела, пойманная на подозрениях, которых даже не успела озвучить.       Флок фыркнул, но в его глазах мелькнула тень чего-то настоящего — досады или усталости. Мигом спрятанной за привычной маской.       — О, да, я просто бедный мальчик с трудным детством, — он сделал глоток кофе. — Приютили сироту.       — Перестань, — проскрипела я, плюхаясь на стул и чувствуя, как голова снова начинает раскалываться.       — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза его блестели. — Тогда может перейдем к более интересным темам? Например, к твоим языковым упражнениям с Армином? — протянул Флок, явно наслаждаясь моими муками. — Вы там чуть ли не гланды друг другу промыли. При всех. Очень… экспрессивно.       Тишина на кухне стала вдруг звенящей. Даже кофеварка будто замерла.       Хитч медленно повернулась к нам. Сковородка в её руке замерла на полпути к раковине.       — Повтори, — сказала она тихо, и в её тишине было куда больше угрозы, чем в любом крике. — С кем она там гланды промывала?       Я ощутила, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки.       — Это он всё выдумал! — мой голос сорвался на фальцет. — Это он меня с ними и познакомил! — Интонация Хитч заставила меня предпринять попытки оправдаться.       Внутри всё сжалось: авария, ночь, свет фар, его спокойное лицо. Настоящее знакомство. Я судорожно сглотнула, надеясь, что это не написано у меня на лбу.       — Флок! — его имя из ее уст прозвучало как угроза. Хитч одним движением бросила сковородку в раковину и налетела на него, влепив подзатыльник такой силы, что он чуть не плюхнулся лицом в свою чашку. — Ты совсем идиот?       — Ай! Боже! — он заёрзал, потирая затылок. — Да я же просто… Ну, подумаешь, познакомил людей! Социализация!       — Социализация?! — её голос взвизгнул. — Это не социализация, это как сунуть руку в клетку к тигру! Ты вчера мозги дома забыл?!       В этот момент из комнаты Райнера донёсся оглушительный грохот — будто уронили стул. А потом — его приглушенный, но яростный голос, обращенный к кому-то в микрофон:       — Да вы дауны, пуште уже мид! Вы все там аутисты, блять?!       На кухне на секунду повисла неловкая пауза. Хитч закатила глаза.       — LoL. С утра. Это уже диагноз, — вздохнула она, снова возвращаясь к плите. — Каждый день одно и то же. Сидит, ругается с монитором.       Флок, уже оправившись, снова ухмыльнулся.       — А я его понимаю. Иногда только и остаётся, что орать в пустоту. Особенно когда вокруг одни… — он многозначительно посмотрел на меня, — …неадекваты.       Раздался звонок телефона Флока. Его лицо мгновенно изменилось — ушла ухмылка, взгляд стал собранным и холодным. Он поднялся отодвинув стул.       — Мне надо ехать. Отец, — бросил он коротко, и по тому, как он сказал это, стало ясно, что у него проблемы. — Девочки, извините. Было весело.       Через мгновение дверь за ним захлопнулась, оставив на кухне гулкую тишину, нарушаемую только звуком идущих стрелок настенных часов и руганью Райнера из-за стены.       Хитч молча протянула мне чашку с кофе. Я взяла её дрожащими руками.       — Энни, — сказала она тихо, но очень четко. — Ты только не подумай, что я тебя воспитываю. Но эти ребята… С ними шутки плохи. Правда.       Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидела не просто тревогу, а настоящий, неподдельный страх.       — Это не просто мажоры. Это… другое.       Я просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Кофе горчил на языке, как и осознание того, что я влипла во что-то гораздо большее, чем просто пьяный поцелуй с симпатичным парнем.       — Ладно, — Хитч выдохнула, видя мой потерянный вид. — Иди приведи себя в порядок. А то выглядишь как после бомбежки. Десять минут на сборы и идем гулять.       Я побрела обратно в комнату, как лунатик. Мысленно я уже соглашалась с ней — да, нужно держаться подальше. Это логично. Это единственно верное решение.       Но мой взгляд снова упал на стул. На его куртку.       Она висела там, как обвинение. Как напоминание. Как самый дорогой трофей что я выцепила прошлой ночью.       Я медленно подошла и взяла её в руки. Кожа была невероятно мягкой, тяжелой, дорогой. Я машинально потянулась к воротнику, ища бирку. «Versace». Сердце на секунду замерло. Я знала, что это дорого, но не настолько же. Эта одна вещь, вероятно, стоила больше, чем весь мой гардероб.       Я не сдержалась и поднесла куртку к лицу, снова глубоко вдохнув. Его запах ударил в голову, вызвав новую волну противоречивых чувств.              И тут меня пробрала злость. Резкая, обжигающая.       Он просто ушел. Бросил меня здесь, в этом состоянии, без единого слова. Без звонка, без смс. Просто оставил свою куртку, как напоминание, что я... Нет.       Я сама себя остановила, но злость никуда не делась. Он поступил как последний ублюдок. И эта мысль почему-то не отпугивала, а наоборот, заводила еще сильнее.       «Хочешь оставить напоминание? — подумала я с вызовом. — Ну так получи».       Я резко надела куртку. Она была мне велика, пахла им и делала меня смешной — девочка-подросток в одежде взрослого мужчины. Но в этот момент это был мой протест. Мой способ сказать ему, что мы еще не закончили.       Я вышла из комнаты. Хитч, уже одетая, закатывала глаза, разговаривая с кем-то по телефону. Увидев меня, она на секунду остолбенела.       — Ты это серьезно? — она убрала телефон от уха. — Ты сейчас идешь гулять в этом... в этом? Энни, это же...       — Мне идет, — отрезала я, хотя сама прекрасно знала, что это не так. Хитч вздохнула, поняв, что спорить бесполезно.       — Ладно. Поехали. Тебе нужен воздух. И, возможно, психолог.       Мы вышли на улицу. Утро было хмурым и безликим. Серая пелена облаков затянула небо, стирая тени и краски, превращая город в размытую акварель. Мы шли по почти пустынным улицам, и цокот каблуков Хитч отдавался в висках ударом молотка. Воздух был холодным и колким, но под тяжелой кожей я почти не чувствовала холода. Только его запах, который теперь окружал меня со всех сторон.        — Зачем? — резко начала Хитч, ломая давящее молчание. Ее голос прозвучал неестественно громко в тишине спящего района. — Ты вообще в своем уме? Целоваться с ним при всех? Это же Армин!       — Я не целовалась! — выпалила я, но мой протест прозвучал слабо и фальшиво. — Он... это было... Флок все переврал!       — Ой, да брось! — она фыркнула, резко обходя лужу. — Ты не из тех, кто ведётся на первую же улыбку. Для такого публичного спектакля должен быть серьёзный повод. Или ты мне сейчас расскажешь, что он тебя силой заставил?       Я замолчала, сжав кулаки в карманах куртки. Сказать правду? Признаться, что это я сама его спровоцировала? Ни за что.       — Энни, это не те парни, с которыми можно просто потусить и забыть, — она нахмурила брови — Армин Арлерт, — Хитч выдохнула, и его имя прозвучало как приговор. — Ты эту фамилию хоть раз слышала?       Я отрицательно покачала головой, но по спине пробежал холодок.       — Конечно, не слышала, — она горько усмехнулась. — Ты же не из нашего мира. Его отец — не просто адвокат. Он... решала. И сынок его — не милый мажор. Он...       — Подожди, — я остановилась, мне нужно было перевести дух. Сердце сдавило. — Что значит «решала»? Что он делает?       — Что делает? — Хитч повернулась ко мне подняв вопросительно бровь. — Все делает! Решает проблемы. Очень грязные проблемы очень богатых людей. Говорят, он может завалить любое дело, подкупить любого судью, заставить молчать любого свидетеля. И его сын... — она сделала паузу, глядя на меня с какой-то жалостью и страхом одновременно, — ... он его правая рука. Его наследник. Он учится не для корочки, Энни. Он учится, чтобы продолжать дело отца. Чтобы знать, как обходить закон, который он якобы должен защищать.       Она замолчала, дав мне понять весь ужас ее слов. Воздух словно стал гуще. Но Хитч на этом не остановилась.       — И это еще цветочки. Ты видела тех, что с ним тусуются? Эрен Йегер? — она фыркнула. — Его папаша — главарь всей подпольной сети казино и игорного бизнеса. Он город у себя под каблуком держит. Деньги, которые проходят через их семью, даже сосчитать невозможно. А тот, что молчаливый, Жан Кирштейн... — Хитч понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Его семья держит порт. И только одному Богу известно, что вообще через их порт проходит. Говорят, через их доки проходит оружие. Настоящее, военное. Для всяких... международных конфликтов.       В этот момент из-за поворота медленно выполз черный кроссовер. Я замерла, сердце пропустило удар. «Audi». Такая же. Он? Нет. Показалось. По спине побежали ледяные мурашки. Паранойя.       Хитч заметила мою реакцию и её голос стал шепотом, полным ужаса. — Видишь? Уже нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.       Она смотрела вслед уезжающей вдаль машины.       — Но самый жуткий из них, по-моему, этот Конни Спрингер, — Хитч съежилась, как от холода. — Его семья... они контролируют весь тот «сервис», о котором все знают, но предпочитают молчать. Бордели под видом элитных клубов, девочек по вызову, которые обслуживают самых влиятельных людей города... — она замялась, подбирая слова. — И ходят очень темные слухи, что они привозят девушек из бедных стран. Обещают им работу, а потом... Ну, ты понимаешь. Это торговля людьми, Энни. В чистом виде. И все это — их семейный «бизнес». А Конни... он всегда такой веселый, душа компании. Но это же фасад. За этой улыбкой скрывается чёрт знает что.       Она выдохнула и посмотрела на меня прямо, ее глаза были полны неподдельного ужаса.       — Они — династии. У них в крови — власть и беспредел. Там все друг за друга горой. Это как одна больная, сплетенная корневая система. Ты тронешь одного — придут все. И они не будут разбираться. Они просто уничтожат, Энни. А ты влезла в самую гущу этого осиного гнезда. Тебя там просто сожрут с потрохами.       Я слушала ее, и каждое ее слово вбивало в меня новый гвоздь. Страх, настоящий, леденящий, животный страх, снова подползал к горлу. Все мои догадки, все смутные опасения оказались правдой. Нет. Правда оказалась ещё хуже.       Но странная вещь: чем больше она говорила, чем страшнее и грандиознее становилась картина, тем сильнее становилось то щемящее, запретное любопытство внутри меня. Тем притягательнее становился он — наследник преступной империи с глазами цвета зимнего неба в ясный день. Каким нужно быть сильным, чтобы вертеться в таком мире? Или каким безумным?       Мы дошли до набережной и сели на холодный парапет. Хитч что-то говорила еще, но я уже не слышала. Ее голос превратился в далекий, неразборчивый шум.       Я укуталась в его куртку, уткнувшись носом в воротник, и закрыла глаза. Передо мной снова всплыло его лицо — холодное, отстраненное, но с искрой какого-то дикого, необузданного интереса, когда он смотрел на меня. Его поцелуй — жесткий, требовательный, но в нем была какая-то отчаянная жажда. Руки, которые несли меня домой, — удивительно нежные.       Он был монстром. Хитч была права. Но он был монстром, который спас меня той ночью. Монстром, который не тронул меня, когда мог бы сделать все что угодно. Монстром, который оставил мне свою куртку — то ли как вызов, то ли как обещание.       Во что я вляпалась? В игру, где ставки — жизнь. И я уже делала свою первую, самую опасную ставку. Ставку на то, что где-то под маской монстра скрывается нечто большее. Проигрыш в этой игре означал бы конец. ——————————————————————————————————— Уважаемые, спасибо, что дочитали до конца:) Честно, ваши комментарии и реакция — это то, что держит меня в тонусе и заставляет садиться за текст снова. А теперь к делу. Вчера, пока мы с моим соавтором уссыкались с моей писанины во время редактуры, в голову пришла идея: может, сделать телеграм-канал? Туда можно было бы скидывать арты по теме (или те, по которым я потом пишу сцены), музыку из глав и, возможно, гоблинскую редактуру от соавтора с которой нас вчера, собственно говоря, и пидорасило минут 20. Вопрос только один: стоит ли всё это затевать, если канал соберёт от силы 2,5 подписчика?👀