Наследники империй: Кровь на ладонях

      Последний звонок прозвенел, разрезая монотонную речь лектора в аудитории. Я медленно, погружённая в свои мысли, собрала разбросанные по столу конспекты и потянулась к выходу вместе с остальными студентами. Осенний воздух встретил меня резким холодом, заставив инстинктивно запахнуться в чужую, слишком просторную кожаную куртку.       Его запах, въевшийся в подкладку, до сих пор кружил голову. Воздух заметно похолодал с утра, и я с горькой благодарностью подумала, что хотя бы одна часть моих проблем временно решена — мерзнуть не придётся. Куртка Армина была невероятно тёплой, словно созданной для совершенно другого климата, более сурового, чем нью-йоркская осень.       Я остановилась около главного входа корпуса, стараясь укрыться от порывов ветра, и достала телефон. Пальцы сами собой потянулись к входящим сообщениям, хотя я уже знала их наизусть. Автосервис. Цифры, заставлявшие сердце сжиматься. Осмотр, диагностика, возможная замена рулевой тяги и ремонт подвески — мой скромный бюджет трещал по швам под тяжестью этих оценок.       Моя старая «Mazda», верный спутник всех моих поездок, нуждалась в серьёзной помощи. Авария той ночью оставила не только воспоминания о встрече с Армином, но и вполне материальные последствия. Я представила, как звоню отцу, и услышу его спокойный, усталый голос. Всё хорошо, пап, — сказала бы я, — учёба отличная, все замечательно. А он бы поверил, потому что слишком хотел верить, что его дочь в безопасности и всё под контролем. Нет. Деньги, которые он скидывал мне, были неприкосновенны. Эта проблема была моей и только моей.       Я вздохнула, наблюдая, как студенты рассыпаются в разные стороны. Кто-то спешил на следующие пары, кто-то — в библиотеку, а кто-то просто наслаждался свободой, смеясь и переговариваясь. Длинные рукава куртки закрывали мои ладони, и я бессознательно теребила прохладную кожу на манжете, чувствуя странное противоречие между комфортом от тёплой вещи и постоянным напоминанием о её владельце. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался мне оценивающим: Это она в мужской куртке? Чьей? Паранойя, конечно, но от этого не менее неприятная.       Внезапный резкий гудок заставил меня вздрогнуть и уронить телефон. Он с глухим стуком упал на холодный асфальт, и я с проклёнами подняла его, проверяя не разбился ли экран.       К тротуару плавно подкатила серая «Toyota Prado», окно пассажирской стороны опустилось и оттуда высунулось знакомое ухмыляющееся лицо.       — Леонхард! — крикнул Флок, его голос перекрывал шум улицы. Взгляд скользнул по мне, задержался на куртке, и ухмылка стала ещё шире, приобретая какой-то насмешливый оттенок. — Вижу, обновила гардероб. Стильно. Очень... тебе идёт. Подбросить? Как раз еду в твою сторону.       Я с облегчением кивнула, стараясь не обращать внимания на его колкость и этот слишком заинтересованный взгляд. Хоть какая-то удача в этом не самом лучшем дне. Я потянула за ручку двери, чувствуя как тяжелая кожа сковывает движения, и забралась на пассажирское сиденье.       В салоне пахло кофе и мужским парфюмом — другим, не таким как у Армина. Я поёжилась, укутываясь в куртку сильнее, ощущая его запах. Флок бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем тронуться с места.              — Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, хоть и слегка издевательская, заинтересованность. — Вид у тебя... — он подбирал слово, — озабоченный. В смысле, озадаченный. Хотя, может, и озабоченный тоже, — он хитро ухмыльнулся.       Я отвернулась к окну, следя за силуэтами прохожих. Непривычная слабость и необходимость выговориться перевесили осторожность.       — Деньги нужны, — тихо призналась я, все ещё глядя в сторону. — Когда переезжала, то в аварию влетела. Теперь машину надо в сервисе осмотреть, а там цены кусаются. — Я поморщилась, представив снова тот счёт.       Флок свистнул, ловко лавируя в потоке машин.       — Да уж, автосервисы — это легальное грабительство. Особенно в этом городе. Слушай, — он на секунду оторвался от дороги, чтобы посмотреть на меня, — в колледже есть центр карьерного развития студентов. Глянь на их онлайн- платформе. Или спроси у своих соседей. Хитч, — он фыркнул, — та вечно в курсе всего вокруг, а Райнер, вроде, сам где-то подрабатывает, в кафетерии каком-то.       Я лишь кивнула, мысленно уже составляя план. Сначала дом, потом — центр карьерного развития. Надежда, слабая, но все же надежда, начала потихоньку согревать изнутри, вступая в противоречие с холодной уверенностью, что ничего путного я не найду. Машина Флока остановилась у моего дома, старого кирпичного здания, которое я уже потихоньку начинала считать своим.       — Держись, малыш, — бросил он мне на прощание. — Если что — звони. Может, услышу.       Я вышла из машины, поправила на плечах неподъёмную тяжесть чужой куртки и направилась к парадной. Мне предстоял сложный разговор с соседями, и я не была уверена, что готова к нему. Но выбора не было. Самым сложным для меня всегда было просить о помощи.       Прадик Флока, урча, растворился в потоке машин, оставив меня на обочине. Каждый шаг к дому давался с усилием — не столько физическим, сколько моральным. Предстояло просить. Унижаться. Выставлять напоказ свою беспомощность перед почти незнакомыми людьми, с которыми меня свела лишь случайная аренда.       Дверь захлопнулась за мной, отсекая пронизывающий уличный холод. Я поднялась на третий этаж и открыла дверь нашей квартиры. В коридоре пахло жареной картошкой, чесноком и чем-то сладким — печеньем или кексом. Из кухни доносились приглушенные голоса, звон посуды и звук включённого телевизора. Я замерла на секунду, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь собраться с духом. Сделав глубокий вдох, я прошла в кухню.       Тёплый, насыщенный воздух ударил мне в лицо, смешавшись с громкими, перебивающими друг друга голосами. Хитч, развалившись на стуле, с аппетитом уплетала пасту, Райнер возился у плиты, а Бертольд, уткнувшись в ноутбук, что-то бормотал себе под нос, настойчиво стуча по клавишам.       Почти сразу же на меня наткнулся острый, как шило, взгляд Хитч.       — Ну что, — протянула она, отложив вилку и окидывая меня взглядом с головы до ног. — Планируешь и дальше ходить в его одежде? Может, ещё пару шмоток попросить у этого бандита? Выглядишь так, будто провела ночь не в своей постели. Опять.       Я замерла у порога, чувствуя, как жарко становится под курткой. Игнорировать. Нужно просто игнорировать и перевести разговор. Я сбросила ботинки и стараясь делать вид, что не слышу её колкости, прошла к столу, к пустому стулу между Бертом и Райнером, что усердно куховарил.       — Мне нужна работа, — выпалила я, глядя в центр стола, на солонку в форме утки в ковбойской шляпе, избегая встречных взглядов. — Срочно. Любая. Неважно что. У меня... финансовые обстоятельства.       Наступила пауза, такая гнетущая, что стало слышно, как на плите шипит масло на сковороде. Даже Бертольд оторвался от своего экрана, уставившись на меня круглыми глазами.       — Обстоятельства? — подхватила Хитч, мгновенно переключившись. Её любопытство к чужим проблемам всегда перевешивало всё остальное. Она отодвинула тарелку, всем видом показывая, что теперь её приём пищи — это я. — Влетела во что-то?       — В кювет, — уточнила я, чувствуя, как горит лицо. — Влетела в кювет, когда переезжала в Нью-Йорк. Моя машина... Ей нужен осмотр и ремонт.       Райнер, помешивавший что-то в кастрюле, обернулся, оперся о столешницу залитой пятнами от плиты. На его лице застыло выражение легкой усталой досады.       — Насколько серьёзно? — спросил он прагматично, вытирая руки о полотенце.       — Достаточно, чтобы мой банковский счёт захотел сбежать в Канаду и попросить там политического убежища, — ответила я, пытаясь шутить, но получилось плохо и горько.              Хитч щёлкнула пальцами, её лицо озарилось внезапной идеей. Она резко толкнула локтем Райнера.       — Эй, а у вас в кафетерии, где ты вкалываешь, место не свободно? Ты же вчера ныл, что тот парень, Эндрю, или как там его, уволился. Собрался в тур по Южной Америке с какой-то хипповой подругой.       Райнер поморщился, словно от внезапной зубной боли. Он тяжело вздохнул.       — Свободно, — пробурчал он нехотя. — Но после последнего моего протеже... — Он бросил выразительный, многословный взгляд на Бертольда, который покраснел, как рак, и начал что-то интенсивно печатать в ноутбуке, будто надеясь там открыть портал для побега.       — Это было классическое недоразумение! — пробормотал он, не поднимая глаз. — Я просто перепутал формулы, когда в ночную делал там лабы на пары. Немного. Чуть-чуть.       — Немного? — фыркнул Райнер, и в его голосе зазвучали нотки настоящей, застарелой обиды. — Ты устроил химическую атаку, Берт. Нас эвакуировали. У нас три дня пахло серой, отчаянием и разочарованием в человечестве. Менеджер до сих пор вздрагивает, когда я прохожу мимо, и крестится, как будто я приношу чуму. Мы чуть не лишились лицензии!       — Но Энни-то не Бейонсе! — уверенно заявила Хитч, словно это был исчерпывающий и неопровержимый аргумент. Она ткнула вилкой в мою сторону. — У неё нет никаких «формул», она же на политологии. Не будет ничего смешивать, взрывать и поджигать. Верно? — Она уставилась на меня, требуя подтверждения.       — Я буду просто наливать кофе, — пообещала я с искренностью, складывая руки на столе, как примерная школьница. — И улыбаться клиентам. Максимум — взбивать молоко. Никакой химии.       Райнер закатил глаза к потолку, словно взывая к небесам, потом тяжело вздохнул, достал из кармана штанов телефон. Он с таким видом тыкал в экран, словно вызывал демона, а не своего менеджера.       — Ладно. Спрошу. Только ради бога, — он посмотрел на меня поверх телефона, его взгляд был серьёзен, почти суров. — Никакой самодеятельности. Никаких «формул». Никаких улучшений технологического процесса. Просто кофе. Кипяток. Пакетик чая. Понятно?       — Как дважды два, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от его негодования.       Он вышел из кухни в коридор, мы услышали его приглушенный, усталый голос: «Привет, это Рай... Да, знаю, что ты занята... Слушай, насчет той вакансии... Да, я знаю, что после Берта... Нет, нет, это другая... Моя соседка... Нормальная, вроде...»       Хитч тут же переключилась на меня, её глаза блестели от заинтересованности.       — Ладно, с работой разберёмся. А с машиной что? — спросила она, наливая себе кофе. — Надо же понять, во сколько влетит этот праздник жизни автомеханика. Может, завтра съездим куда-нибудь, в нормальный сервис, не в тот, что тебя ободрал? Я с одним механиком знакома, он может без накруток посмотреть.       Я уже была готова её расцеловать, благодарная за предложение, когда Райнер вернулся. Лицо его было невозмутимым, но в уголках глаз читалось легкое удовлетворение. Он сунул телефон в карман и выдохнул, смотря на меня.       — Всё. Ты счастливый обладатель пробной смены сегодня с пяти до восьми. Это и собеседование, и работа. Не опозорь меня, Леонхарт. И, ради всего святого, — он поднял палец, — не подожги ничего. Даже спичек в руки не бери. Вообще ничего не трогай, если тебя не попросят. Стоять, молчать и наливать.       Сегодня. Сердце упало куда-то в ботинки, замерло, а потом отчаянно заколотилось, пытаясь вырваться наружу. У меня появился шанс выбраться из этого финансового пиздеца не вовлекая папу.       — Я... Спасибо, Райнер. Огромное спасибо. Правда.       — Не благодари, — он буркнул и вернулся к своей кастрюле, снова превращаясь в замкнутого кулинара. — Лучше иди переодевайся. И надень что-нибудь... тёмное и немаркое. И менее вызывающее. — Он бросил взгляд на куртку Армина, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, что я не смогла расшифровать.       Я кивнула, словно парализованная, и, поднявшись со стула, побрела к своей комнате, оставляя за спиной возобновившийся спор Хитч и Райнера. Зайдя в свою комнату и захлопнув дверь, я прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах и далёкий гул города за окном. Всего час назад я думала только о счетах из сервиса, а теперь меня ждало настоящее собеседование и пробная смена.       Я сбросила с себя куртку Армина, словно сбрасывая груз его присутствия, и повесила её на спинку стула — аккуратно, почти с благоговением, как будто это был артефакт, а не просто куртка. Пахло им. Запах, от которого кружилась голова и сжимался желудок. Я провела ладонью по мягкой коже, чувствуя странное противоречие: желание выбросить эту вещь, стереть все следы той ночи, и одновременно — иррациональную потребность в ней, как в талисмане, как в доказательстве того, что всё было не сном, а на самом деле.       Потом порылась в шкафу, отыскивая что-то «тёмное и немаркое», как завещал Райнер. Старые чёрные джинсы, простой серый свитер. Ничего вызывающего. Удобно, практично, незаметно. Я быстро переоделась, собрала волосы в пучок и, поймав свое отражение в зеркале, поправила размазанную за день тушь. Я сделала глубокий вдох, выдохнула и вышла из комнаты.       Райнер уже ждал меня в прихожей, застёгивая свою куртку. Он бросил на мой скромный, почти аскетичный наряд оценивающий взгляд и одобрительно хмыкнул.       — Гораздо лучше. Похоже на человека, который пришел работать, а не красоваться. Поехали. Только не отставать и не теряться. Я не люблю опаздывать.       — Я не Бертольд, — буркнула я в ответ, надевая самые обычные кроссовки. — У меня с пространственной ориентацией всё в порядке.       — Надеюсь, и с координацией тоже, — процедил он, открывая дверь. — А то у нас посуда дорогая.       Мы вышли на улицу. Вечерний воздух окончательно остыл, пробирая до костей влажным колючим холодом, и я снова была благодарна его тяжёлой, теплой куртке, хоть она и висела на мне панцирем, напоминающим о другом мире — мире, где не думают о счетах за ремонт. Где вообще мало думают о счетах. Мы свернули в сторону кампуса, и Райнер сразу же зашагал своим быстрым, привычным, почти армейским шагом. Мне приходилось прибавлять ходу, чтобы поспеть за ним, и я чувствовала, как на спине выступает лёгкий пот от напряжения и быстрой ходьбы.       Город вокруг постепенно менялся: шумные улицы сменялись более тихими, студенческими тропинками, фонари зажигали жёлтые пятна света на брусчатке. Я ловила ртом холодный воздух, пытаясь унять волнение от чувства ответственности.       — Так что там с машиной? — спросил он, не сбавляя темпа и не глядя на меня, словно задавая вопрос о погоде. — Если, конечно, не секрет. Хитч говорит, влетела конкретно. И выглядишь ты соответствующе.       Вопрос застал меня врасплох. Я не хотела говорить, хотела зажать эту проблему в себе и разбираться с ней в одиночку, но его прямая, практичная манера вынуждала к ответу. В его тоне не было любопытства Хитч — был лишь трезвый расчёт.       — Да... не совсем так. Съехала в кювет на мокрой дороге. Погнула диск. Может, ещё что-то по мелочи. Подвеску могло повести.       — По мелочи, — он фыркнул, ловко обходя очередную лужу. — В сервисе «по мелочи» не бывает. Особенно для таких как мы. Они слышат запах отчаяния, видят испуг в глазах и сразу накручивают цену втридорога. Сколько влетело за один только взгляд?       Я сглотнула, перебирая в памяти пугающие цифры из смс. Цифры, которые я уже успела выучить наизусть.       — Пока только за осмотр и диагностику... но они уже озвучили возможные суммы. Запчасти, работа... Это больше, чем я могу позволить. Намного больше. Почти как за подержанную тачку.       Райнер наконец посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не жалость, а скорее понимающее раздражение, смешанное с усталой практичностью человека, который сам не понаслышке знаком с финансовыми пропастями.       — И папочке не звонишь? Гордая? — спросил он без осуждения, просто констатируя факт.       — Он и так на меня много тратит, — ответила я, глядя себе под ноги, на разбитые кроссовки. — Он небогатый человек, Райнер. Обычный учитель из провинции. Он будет переживать, станет себя во всем ограничивать, не доедать, не досыпать, лишь бы помочь. Я не могу его подводить. Не могу быть для него обузой. Эта проблема — моя. Я должна решить её сама.       Он ничего не сказал на это, лишь покачал головой, но в его молчании читалось некое уважение. Мы шли ещё несколько минут, я уже начала узнавать дорогу, ориентируясь по огням библиотеки.       — Ладно, — буркнул он наконец, когда впереди показалось уютно освещенное окно кафетерия. — Забудь на пару часов про всё. Про машину, про долги, про папу. Здесь и сейчас — только кофе и клиенты. Сегодня просто смотри и слушай. Впитывай, как губка. Делай, что говорю. Не умничай. Менеджер у нас — дама строгая, но справедливая. Главное — не напортачь с первого же заказа. Держись подальше от кофемолки, духовки и любых жидкостей, похожих на химикаты. Пока что.       Мы зашли внутрь. Кафетерий оказался небольшим, уютным местом с приглушенным светом, запахом свежемолотого кофе и едва слышной джазовой музыкой. Несколько студентов сидели за столиками, уткнувшись в ноутбуки. Райнер кивнул девушке за кассой.        — Это та самая, — сказал он, и та, строгая женщина лет сорока с идеальной седой прядкой в укладке, пробежалась по мне быстрым, оценивающим взглядом.       — Опыт есть? — спросила она без предисловий, скрестив руки на груди.       — Нет, — честно призналась я, чувствуя, как под этим взглядом сжимаюсь в комочек. — Но я готова учиться. И работать.       — Готовность — это хорошо. Опыт — лучше. Райнер, — она перевела на него свой взгляд, — ты отвечаешь за неё головой. Буквально. Покажи ей основы. Начни с уборки и мойки посуды. Посмотрим на усердие.       Моё испытание началось. Райнер оказался невероятно терпеливым и педантичным учителем. Он не просто показывал, он объяснял логику каждого действия. Как пользоваться кофемашиной, чтобы не получить ожог паром. Как правильно взбивать молоко до нужной консистенции, чтобы не было полстакана пены и кипятка вместо нормального напитка. Как мыть посуду в три этапа, чтобы на стекле не оставалось разводов и следов пальцев. Я ловила каждое его слово, повторяла движения, стараясь ничего не упустить, чувствуя себя стажёром-самураем, допущенным к обучению у великого мастера. Мои пальцы сначала дрожали, и я чуть не уронила дорогую джезву, но постепенно я втянулась в ритм. Звон посуды, шипение пара, тихие заказы — все это сложилось в странную, успокаивающую симфонию.       Я налила первый в жизни латте. Потом второй. Перемыла гору стаканов до идеальной прозрачности. Протёрла столики, выстроила стулья по невидимой линии. Мне даже доверили принять пару простых заказов. Возникало странное, почти медитативное чувство контроля. Здесь, среди пара кофемашин и стука посуды, не было места панике, страху или навязчивым мыслям об Армине. Была только простая, понятная, физическая работа. И с каждым правильно выполненным действием, с каждой благодарностью клиента, с каждым одобрительным кивком Райнера во мне крепла крошечная, но очень важная надежда. Да, это было тяжело. Да, это была не работа мечты. Но я справлялась. Я могла решить свои проблемы сама. Честным трудом. Я уже почти поверила в это, уже начала ловить какой-то свой, новый ритм, когда дверь в кафетерий с тихим звоном открылась, впуская порцию холодного вечернего воздуха.       Я автоматически повернулась к вошедшему, с готовой улыбкой и заученной фразой — Что для вас? — на устах.       И замерла. Улыбка застыла, слова застряли в горле.       На пороге стоял он. Армин. В длинном, идеально сидящем чёрном пальто, с руками в карманах. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно, не спеша, скользнул по мне, по моему немаркому свитеру, по фартуку с логотипом кафе, по тряпке в моей замершей руке.       В его глазах, таких спокойных и бездонных, вспыхнул знакомый, опасный азарт охотника, нашедшего свою добычу в самом неожиданном месте.       Мир, только что такой простой, понятный и управляемый, снова рухнул в одно мгновение. Воздух в кафетерии словно загустел, потерял свою уютную кофейную лёгкость и наполнился напряжением. Даже джазовая мелодия из колонок показалась мне внезапно затихшей, хотя я понимала, что музыка играла всё так же тихо и ненавязчиво. Просто всё остальное вокруг перестало существовать.       Его длинное, чёрное пальто, сидело на нем с таким безупречным, молчаливым шиком, выделяя его из атмосферы кафе, что создавалось впечатление, мол его вырезали из успешной жизни и вклеили сюда. Он не делал ни единого лишнего движения, просто замер у входа, и его присутствие моментально заполнило собой всё пространство маленького помещения, оттеснив на второй план и запах свежей выпечки, и мерцание гирлянд, и тихий гул голосов. Он был грозой, внезапно нагрянувшей в ясный день. Суровой, абсолютно спокойной и невероятно мощной силой, в одно мгновение разрушающей хрупкий порядок моего нового, только что выстроенного мира.       Лицо его было спокойной, почти безжизненной маской аристократа, но глаза — глаза выдавали его с головой. В их холодной, бездонной синеве, плясали искры чистого, безудержного азарта. Он нашёл меня здесь, в этой роли, в этом месте. И ему это нравилось. Безумно.       Моё сердце замерло где-то в районе горла, а потом сорвалось в бешеный, неровный галоп, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Дыхание перехватило, стало коротким и прерывистым, колючим. Я почувствовала, как ладони моментально становятся ледяными и влажными, и едва не выронила тряпку, которую все ещё сжимала в руках. Я застыла не в силах пошевелиться, словно кролик перед удавом, завороженный его гипнотическим, неумолимым приближением.       Его взгляд, тяжёлый и изучающий, медленно, не спеша, без тени смущения, скользнул по мне. Он видел всю эту жалкую, наигранную пародию на нормальную, честную жизнь, и в уголках его идеально очерченных губ заплясала едва заметная, но безошибочно читаемая насмешливая улыбка. Он видел меня насквозь. И ему было смешно.       Он сделал несколько неторопливых, невероятно уверенных шагов к стойке. Его каблуки звонко стучали по кафельному полу, отмеряя роковой ритм моего надвигающегося краха. Каждый шаг отдавался в моей груди новым ударом. Он остановился прямо напротив меня, по ту сторону стойки. От него пахло морозным воздухом и парфюмом, запах которого уже стал мне как родной.       — Два средних латте. С собой, — произнёс он. Его голос был ровным, низким, бархатным, но абсолютно стальным. В нем не было ни единой нотки вопроса, просьбы или даже простой вежливости. Это был приказ.       Я молча, потерянно кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и развернулась к кофемашине. Спиной я чувствовала его взгляд, буквально прожигающий меня насквозь, сканирующий каждый мой нерв, каждую дрожь. Он наблюдал за каждым моим движением, за каждым провалом: как предательски дрожат мои руки, когда я беру картонные стаканы, как я с трудом, через силу, вспоминаю последовательность действий, которым всего полчаса назад меня учил Райнер. Воздух вокруг него казался густым, вязким и заряженным статическим электричеством, готовым вот-вот рвануть ослепительной молнией. Шипение пара прозвучало оглушительно громко в звенящей, натянутой до предела тишине, установившейся в кафетерии.       Я поставила два наполненных доверху стакана, стараясь не смотреть на него, уставившись взглядом на барную стойку.       — С вас... — начала я автоматически, голосом, сиплым от напряжения, но он перебил меня, даже не взглянув на кофе, будто его вообще не интересовало, что я там налила.       — Пошли, — сказал он коротко, отрывисто, и в этом слове не было ничего, кроме холодной, непоколебимой уверенности в том, что его прихоть будет немедленно исполнена.       Я непонимающе уставилась на него, мозг отказывался воспринимать происходящее.       — Я... я работаю, — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабо, жалко и потерянно, почти как детский писк. Протест, о котором я тут же пожалела.       Он даже не удостоил меня ответом, не стал тратить время на дискуссию. Он просто медленно, с преувеличенным спокойствием повернул голову в сторону менеджера, которая из своего угла наблюдала за всей сценой с настороженным, испуганным интересом. Их взгляды встретились всего на одну секунду. Он ничего не сказал вслух. Не кивнул. Не поднял бровь. Не сделал ни единого жеста. Просто посмотрел. Прямо, открыто, властно. И этого молчаливого взгляда, полного незримой силы, оказалось более чем достаточно.       — Энни, — тут же, немедленно позвала менеджер, и в её голосе я услышала нечто среднее между страхом и желанием угодить. — У тебя перерыв. Иди. Бери хоть час.       Я почувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног. Это было сюрреалистично, нелепо и пугающе. Он не произнёс ни единой прямой угрозы, не повысил голос, не хлопнул кулаком по стойке, но его власть, его влияние в этом помещении оказались абсолютными, неоспоримыми. Он был хозяином положения, и все, чёрт его дери, это понимали.       Армин, не дожидаясь моего ответа, небрежно бросил двадцатку на стойку, взял оба стакана, развернулся и пошёл к выходу той же неспешной, уверенной походкой. Отойдя ровно на три шага, он бросил через плечо, не оборачиваясь.       — Не заставляй меня ждать.       Фраза прозвучала как ледяной удар хлыста рассекающий воздух. Коротко, чётко, без эмоций. Это была не просьба, не предложение, не обсуждение. Это был ультиматум, ослушаться которого было равносильно самоубийству.       Моё тело среагировало раньше мозга, повинуясь стадному инстинкту — подчиняться тому, кто сильнее. На автомате, почти не думая, на ватных ногах, я рванула к вешалке у входа, схватила висевшую там его кожаную куртку и на ходу натянула её на себя. Не оглядываясь на шокированные, онемевшие лица Райнера и менеджера, я выскочила за Армином на холодную, тёмную улицу.       Он уже ждал меня в нескольких метрах от входа, в тени глубокого переулка, примыкавшего к кафетерию. Он прислонился к грубой кирпичной стене. В руках по-прежнему держал два стакана с кофе.       Не говоря ни слова, лишь едва заметным движением головы дал мне знак следовать за собой, он двинулся вдоль стены, уводя меня вглубь узкого прохода, который вёл в крошечный, заброшенный внутренний дворик — место для перекуров, куда никто не заглядывал в такой час. Здесь пахло влажным асфальтом, старым кирпичом, пылью и одиночеством. Фонарь с разбитым стеклом слабо освещал ржавую урну и пару пустых ящиков из-под товара. Идеальное место без лишних глаз и ушей. Ловушка.       Он остановился, развернулся ко мне и насмешливо окинул взглядом с ног до головы. Его взгляд, медленный и оценивающий, задержался на своей же куртке, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и удовлетворённое.       — Ну хоть не мёрзнешь, — произнес он наконец, в его низком, бархатном голосе звучала плохо скрываемая усмешка. — Кожанка тебе идет. Сидит как влитая. Правда, на три размера великовата. Но мне нравится.       Он молча протянул мне один из стаканов. Я машинально приняла его, пальцы едва чувствовали тепло сквозь картон, будто все мои чувства притупились от шока и нарастающей паники. Пока я пыталась прийти в себя, собрать рассыпавшиеся мысли в хоть какую-то кучку, он ловко, с отработанной привычкой достал из внутреннего кармана пальто пачку «Captain Black», выбил одну длинную сигарету, прикурил от матовой зиповской зажигалки. Сладковатый, дымный, пьянящий аромат вишневого табака тут же окутал нас плотным облаком, мгновенно перенося меня обратно в ту ночь — к оглушительному гулу музыки, давке, его губам на моих и этому же самому дыму, кружившему голову.       Армин закинул голову, выдохнул плотный дым в холодный, неподвижный воздух, а затем медленно опустил подбородок, глядя на меня сверху вниз, сквозь полуопущенные ресницы. Его глаза блестели в полумраке, как два осколка льда, поймавших слабый отсвет луны.       — Ну что, — голос его был низким, чуть хриплым от дыма, и каждый звук из его уст будоражил меня. — Как утром себя чувствовала? Голова не раскалывалась? Или ты из тех, кого похмелье обходит стороной?       Я отвела взгляд в сторону, к ржавой урне, на крышке которой стоял его стакан, к трещине в асфальте — куда угодно, лишь бы не видеть его пронзительного, знающего взгляда, чувствуя, как по щекам разливается предательский, горячий румянец.       — Было плохо, — пробормотала я, делая маленький глоток кофе. Он был все ещё горячим и обжигал губы, но я почти не чувствовала боли — только внутреннюю дрожь.       Он тихо рассмеялся — коротко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули.       — Не сомневаюсь. Сочетание всего подряд обычно даёт такой эффект. А насколько же стыдно было, когда ты наконец протрезвела и всё вспомнила? — он сделал очередную неспешную затяжку, не сводя с меня колючих, всевидящих глаз. — Давай, признавайся. Мне интересно. Очень.       Я сглотнула, чувствуя, как сжимается желудок, а в горле встает ком. Лгать ему было бесполезно — он видел меня насквозь, но и правду, всю правду, выкладывать ему к ногам я не могла.       — Я ничего не помню с той вечеринки, слишком перепила, — выпалила я, глядя куда-то в область его подбородка, на идеально выбритую кожу. —  Так что стыдиться мне не за что, — это было враньё.       В воздухе повисла напряжённая, густая пауза, наполненная лишь звуком моего собственного сердца, колотившегося где-то в горле. И вдруг он резко, почти молниеносно двинулся вперед.       Я рефлекторно отпрянула, но за моей спиной была холодная, шершавая кирпичная стена, не оставляющая пути к отступлению. Он уперся ладонью в стену прямо над моей головой, навис надо мной, отрезав все пути к отступлению. Его тело оказалось так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло сквозь распахнутое пальто, вдыхая сложную, дурманящую смесь его запахов.       — Совсем ничего не помнишь? — повторил он, его голос стал тише, но от этого только опаснее, интимнее. Он наклонился так, что его губы оказались в паре сантиметрах от моего уха, его шёпот был горячим и влажным. — Ни одной детальки? Ни одного… ощущения? Ни-че-го?       Я отрицательно замотала головой, не в силах вымолвить ни слова, застыв в этом плену. Сердце колотилось так бешено и громко, что, казалось, он должен был его слышать, чувствовать его удары через пространство между нами.       Он медленно отвёл голову, чтобы снова увидеть моё лицо, поймать мой взгляд, и его глаза снова упали на куртку, на то, как она сидит на моих плечах, слишком большая, чужая.       — Да что ты? — он произнёс это с притворным, почти театральным удивлением, но в глубине его холодных глаз читался лишь расчётливый, хищный интерес. — А куртку мою почему-то помнишь. И нашла её. И надела. И пришла в ней на наше… свидание.       — Это не свидание, — прошептала я, чувствуя, как всё лицо горит огнём, а по спине бегут мурашки. — И… отодвинься, пожалуйста. Ты слишком близко.       — Нет, — ответил он просто, без всяких объяснений, оправданий или усмешек. Его вторая рука легла на стену рядом с моей головой, окончательно запирая меня в тесном пространстве между его руками, его телом и холодной стеной.       Я зажмурилась на секунду, собираясь с духом, с силами, пытаясь найти хоть крупицу сопротивления внутри себя, а потом открыла глаза и посмотрела на него прямо, в упор, вложив во взгляд всю свою накопленную злость, страх и отчаяние.       — Я знаю, кто ты, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть твёрже, ровнее, чем я ожидала. — Знаю.       На его лице появился озорной, почти мальчишеский, но от этого не менее опасный оскал. Он наклонился ещё ближе, сокращая и без того ничтожное расстояние между нами, и его шёпот снова коснулся моего уха.       — Скажи. Громко.       Я резко перевела на него взгляд, в котором смешались злость, страх, отчаяние и капля недоумения.       — Сумерки? Сейчас? Армин, ты блядь серьёзно? — выдохнула я, и в голосе моем прозвучала сдавленная, истеричная нотка.       Он громко рассмеялся — искренне, от души, и его смех, низкий и грудной, гулко разнёсся по маленькому, замкнутому дворику, отразился от стен и вернулся к нам. Он оттолкнулся от стены, давая мне немного пространства и глоток воздуха, сделал последнюю, глубокую затяжку.       — Это кожа убийцы, Энни, — шутливо парировал он, разводя руки в стороны. — Шучу. Расслабься. Не принимай всё так близко к сердцу.       Но я смотрела на него без тени улыбки, с немым, отчаянным протестом в глазах. Его шутка не была смешной. Она была пугающей. В ней была правда.       Его взгляд в секунду изменился. Вся насмешливость, вся игра исчезла, сменившись ледяной серьёзностью. Он резким, отточенным движением отшвырнул недокуренную сигарету, и она, описав короткую дугу, исчезла в темноте, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма. В следующее мгновение его рука обвила мою талию, резко и властно притянув меня к себе так, что наши тела столкнулись грудь в грудь. Картонный стакан выпал у меня из ослабевших пальцев, и тёплое коричневое пятно стало медленно растекаться по грязному асфальту.       — Так ты ничего не помнишь с той ночи? — повторил он, и теперь его голос звучал как сталь, холодная и острая. В нём не осталось и следа от шуток.       Я собрала всю свою волю в кулак, подавила в себе весь страх и подняла на него взгляд, полный немого вызова.       — Нет.       Он не отступил. Не дрогнул. Наоборот, он наклонился ещё ближе, так что его губы оказались в сантиметре от моих, и я почувствовала на своей коже его дыхание, пахнущее вишней и кофе.       — Мышонок, — прошептал он прямо в мои губы, и от этого слова, от этого тона, по всей моей коже побежали мелкие, противные мурашки. — Враньё это не твоё. У тебя глаза всё выдают. Всегда.       Его губы были так близко, я практически чувствовала их вкус, что обещал какое-то странное, запретное желание. Его дыхание смешалось с моим, и я застыла, прикрыв глаза, смирившись, отдавшись этому моменту. Отдавшись ему. Весь мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до ожидания этого поцелуя, который был уже неизбежен.       И в этот самый миг, разряжая напряжённый воздух, зазвонил его телефон.       Звонок был настолько неожиданным и громким в этой тишине, что я немного дрогнула. Армин издал низкий, гортанный звук, похожий на рык. Он был недоволен. Его тело напряглось, а пальцы, впившиеся в мою талию, на мгновение сжались больно, почти до синяков. Он резко отстранился, его лицо исказила гримаса стопроцентного, неподдельного раздражения. Он с силой выдохнул, взгляд его помутнел от ярости, но рука уже тянулась к внутреннему карману пальто.       Он поднес телефон к уху, не отводя от меня взгляда. Его глаза, еще секунду назад полные страсти, теперь стали холодными и сосредоточенными.       — Говори, — его голос прозвучал хрипло и отрывисто, без приветствий.       Он помолчал несколько секунд, слушая, и по его лицу пробежала тень досады, а затем — привычной, почти машинальной собранности. Дело. Всегда какое-то дело.       — Понял. Через минут десять, — бросил он в трубку. Его взгляд упал на стакан с кофе, всё ещё стоявший на крышке урны. Он с раздражением схватил его и швырнул внутрь, будто кофе был виноват во всём происходящем. Бумажный стакан с грохотом упал на дно.       Он развернулся и уже сделал пару шагов к выходу из дворика, но вдруг остановился, не оборачиваясь. Отодвинул телефон от уха.       — Завтра. В восемь. Я заеду за тобой, — произнёс он ровным, безапелляционным тоном, словно сообщал о погоде. В его голосе не было ни вопроса, ни просьбы. Только констатация факта.       Моё сердце упало.       — Нет, — вырвалось у меня, слабо и немощно. — Я… я не могу. У меня работа. Я занята.       Он просто проигнорировал мои слова, как будто не услышал их вовсе, как будто они были пустым местом, шумом. Он уже решал всё за нас двоих.       — Не опаздывай, — сказал он вместо ответа, и в его голосе снова появились стальные нотки. Он по прежнему не смотрел на меня.       И, бросив через плечо короткое, обрывающее все обсуждения «До завтра», он зашагал прочь, продолжая диалог в телефоне. Его силуэт растворился в темноте переулка, а звук его шагов быстро затих, оставив меня одну в полной, оглушающей тишине.       Я осталась стоять посреди дворика, вся дрожа, с его курткой на плечах и с пустотой внутри. Воздух всё ещё пах им — его табаком, его парфюмом, его властью. Планы на самостоятельное решение проблем, на честный труд, на контроль над своей жизнью — всё это опять рухнуло в одно мгновение, разбилось о его железную волю. Он снова взял всё под контроль. Он просто вошел и забрал.       Фраза «до завтра» висела в воздухе, как приговор. Как самое пугающее и неотвратимое обещание, которое я когда-либо слышала.