Наследники империй: Кровь на ладонях

      Кофе был горьким. Не той благородной горчинкой дорогого эспрессо, а едкой, неприятной горечью, как от разочарования. Я уставилась в черную гладь своей чашки, пытаясь найти в ней ответы на вопросы, которые крутились в голове с самого утра. Но кофе молчал, отражая лишь мое бледное лицо.       Хитч металась по кухне, как дикое животное в клетке. Ее движения были резкими, отрывистыми. Она хлопала дверцами шкафов, громко ставила посуду на стол, словно пыталась звуками заглушить собственное беспокойство.       — Не могу поверить, — начала она, наконец остановившись напротив меня и облокотившись о стол, её пальцы бешено барабанили по столешнице. — Райнер рассказал всё. Как он вошел, подошел к стойке, даже не поздоровался. Просто сказал идти и повел к выходу. И ты... ты даже не сопротивлялась.       Я сжала кружку сильнее, чувствуя, как она греет мои пальцы. Рука дернулась. Кофе расплескался, оставив темное пятно на скатерти.       — У меня не было выбора, — прошептала я, но даже мне мои слова показались жалкой отговоркой.       — Не было выбора? — Хитч фыркнула. Ее глаза сверкали от гнева и страха. — Ты могла крикнуть на него, попросить помощи у мужчин в заведении, укусить его, в конце концов! Но ты молча пошла, как послушная овечка. Он теперь думает, что может делать с тобой все что угодно.       Она села напротив, пристально глядя на меня. Ее взгляд был тяжелым, неумолимым.       — Он вцепился в тебя, Энни. Понимаешь? Вцепился когтями, вцепился зубами и теперь не отпустит. Ты стала его новой игрушкой, трофеем. И он будет играть с тобой, пока не надоест. А когда надоест... — она сделала паузу, давая мне осознать весь ужас ситуации, — ...он просто выбросит тебя, как сломанную куклу.       Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от её слов, но они проникали внутрь, находя отклик в моей душе. Я чувствовала, как обида сжимает моё горло, не давая дышать.       — Он звонил, — Хитч произнесла это просто, без предисловий, глядя куда-то мимо меня, на солнечный зайчик на стене. — Пятнадцать минут назад. Пока ты копалась в ванной.       Ложка выпала у меня из рук с противным лязгом ударившись о дно чашки. В ушах зазвенело.       — Что? Что он сказал?       — Велел передать, чтобы ты была готова к восьми. Он заедет. — Она медленно перевела на меня взгляд. — Я, разумеется, попыталась вежливо объяснить, что у тебя мигрень, диарея, чуть ли не чума, и вообще ты дала обет молчания. Он выслушал и сказал… — она сделала паузу, и в ее глазах мелькнула искорка ледяной ярости, — …что его не интересуют мои комментарии. Что это обсуждению не подлежит. Такое впечатление, что он не разговаривает с человеком, а отдает распоряжения своему секретарю.       Она отпила глоток кофе, поставила чашку с точным, резким стуком.       — Я не пойду, — выдохнула я, и это прозвучало как детский лепет, жалкая попытка отрицания очевидного.       Хитч не стала спорить. Её взгляд был усталый, беспомощный, лишенный всякой надежды.       — Знаешь, в чем разница между тобой и мной? — спросила она тихо. — Я бы уже собирала вещи. Или звонила в полицию. Или делала что угодно, лишь бы оказаться от него подальше. А ты… — она покачала головой, — …ты сидишь и думаешь о нём. Потому что где-то в глубине души тебе это нравится. Эта опасность. Его настойчивость. Ты уже в игре, Энни. И правила диктует он.       Она встала, отнесла свою чашку к раковине и принялась мыть ее с неестественной тщательностью, выскабливая каждую пятнышко. Ее спина была напряжена, плечи подняты.       Я сидела, ошеломленная, и ее слова падали на меня тяжелыми, холодными камнями. Она была права. Ужасно, мерзко права. Потому что сквозь весь этот страх, сквозь оцепенение и отвращение пробивалось другое — щемящее, запретное любопытство. Что он сделает? Как посмотрит? Что скажет? Это было похоже на головокружение перед пропастью, когда так и тянет сделать шаг вперед.       Хитч вытерла руки, обернулась. Её лицо смягчилось.       — Боже, Энни... — прошептала она. — Ты даже не понимаешь, во что ввязалась. Эти люди... они не играют по правилам. Для них нет законов. Они считают, что могут всё. Она провела рукой по лицу побледнев.       — Я слышала истории о них. Девушки, которые исчезали после того, как проводили время с ними. О них переставали упоминать в соцсетях, их фотографии удаляли, будто их никогда и не было.       Мое сердце заколотилось чаще. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки.       — Почему ты мне раньше не говорила? — спросила я шепотом.       — Потому что думала, ты не будешь иметь с ними дела! — внезапно крикнула она. — Потому что надеялась, что ты будешь умнее меня. Что не повторишь моих ошибок. Мы сидели молча несколько минут. Тишина на кухне была звенящей, нарушаемой лишь тиканьем часов и моим неровным дыханием.       Хитч первая нарушила молчание.       — Ладно, — сказала она, и в ее голосе прозвучала решимость. — Что сделано, то сделано. Теперь нужно думать, как тебе быть.       Она подошла к шкафу и достала коробку с печеньем. Поставила на стол, открыла.       — Ешь, — сказала она, отламывая кусок шоколадного печенья. — На пустой желудок думается хуже.       Я машинально взяла предложенное печенье, но не ела, просто вертела его в пальцах.       — Что мне делать? — спросила я тихо, почти беззвучно.       Хитч внимательно посмотрела на меня.       — Для начала — перестать себя винить. Ты не виновата, что он такой... настойчивый. — Она произнесла это слово с отвращением. — Во-вторых, нужно выработать план. Если ты действительно не хочешь с ним видеться...       — Я не хочу! — вырвалось у меня, и на этот раз в моем голосе прозвучала искренность.       Хитч кивнула, удовлетворенная.       — Хорошо. Тогда сегодня вечером ты остаешься дома. Выключаешь телефон. Если он приедет — не открываешь дверь. Если будет звонить в домофон — не отвечаешь. Я предупрежу Райнера и Берта, чтобы они тоже не открывали.       — А если он... если он будет ломиться? — спросила я, чувствуя, как страх снова подступает к горлу.       — Тогда попробуем звонить в полицию, — твердо сказала Хитч. — У нас есть права. Он не может принуждать тебя к чему-либо.       Её слова звучали уверенно, но я видела страх в её глазах. Мы обе понимали, что для таких людей, как Армин, законы могут быть просто формальностью.       Мы допили кофе молча. Печенье так и осталось нетронутым. Мои мысли путались, перескакивая с одной ужасной возможности на другую. Вдруг Хитч положила руку на мою.       — Слушай, — сказала она тихо. — Я знаю, что ты чувствуешь. Страх, растерянность... может даже какое-то странное любопытство. Это нормально. Он... он умеет производить впечатление.       Я удивленно посмотрела на нее.       — Ты знаешь его?       Хитч покачала головой, но ее взгляд стал отрешенным.       — Не его лично. Но я... я была в подобной ситуации. Несколько лет назад. — Она отвела взгляд. — Поэтому я так реагирую. Я не хочу, чтобы ты прошла через то же, через что прошла я.       В ее голосе звучала такая боль, что мне стало не по себе. Я впервые задумалась о том, что за веселой и беззаботной маской Хитч скрываются свои собственные демоны.       — Что произошло? — осторожно спросила я.       Она покачала головой.       — Не сейчас. Может, когда-нибудь... — Она глубоко вздохнула. — Сейчас важно сконцентрироваться на твоей ситуации.       Мы снова замолчали. Солнечные лучи сместились, теперь они падали прямо на меня, но я не чувствовала их тепла. Лишь холодный ужас, сковывающий все тело.       — Я боюсь, — призналась я шепотом.       Хитч кивнула.       — И это хорошо. Страх — это нормально. Ненормально — игнорировать опасность. — Она посмотрела на часы. — Ладно, нужно начинать день. У тебя есть планы?       Я пожала плечами.       — Нет.       — Главное — не оставайся одна. И держи телефон при себе. На всякий случай.       Мы встали из-за стола. Я помыла свою чашку, стараясь сосредоточиться на простых действиях — нанести моющее средство, потереть губкой, сполоснуть. Кролик на чашке возвращал мысленно к папе, и это успокаивало.       Когда я повернулась, Хитч стояла у двери и смотрела на меня.       — Все будет хорошо, — сказала она, но в ее голосе не было уверенности. — Мы справимся. Главное — держаться вместе.       Я кивнула, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой, неестественной. Хитч вышла из кухни, оставив меня одну с моими мыслями. Я посмотрела в окно — день был ясным, солнечным, таким нормальным. Но внутри у меня все сжималось от предчувствия беды.       Я достала телефон, посмотрела на экран. Ни звонков, ни сообщений. Пока лишь тишина. Но я знала — это затишье перед бурей. И буря эта носила имя «Армин».       Поставив чашку в кухонный шкаф я направилась в свою комнату, зашла, и погрузившись в её полумрак, прислонилась к закрытой двери спиной. Зажмурилась, пытаясь загнать обратно навязчивые образы. Глаза Хитч, полные страха. Ее слова, тяжелые, как свинец. «Девушки пропадали после общения с ними». Я потянулась к шее, где пульс отчаянно стучал, словно птица в клетке. Воздух в комнате казался густым, спертым, им было трудно дышать. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь. Нужно было взять себя в руки. Перестать быть этой испуганной девочкой, которой так легко манипулировать.       Мне нужно было отвлечься. Взять под контроль хоть что-то. Хоть крошечный кусочек этой стремительно несущейся в никуда ситуации. И единственное, что пришло в голову, — это попытаться узнать врага. Если он вообще враг. Знание — сила. Пусть даже иллюзорная. Пусть даже добытая из глубин интернета.       Я включила ноутбук. Гул куллера прозвучал непривычно громко в тишине комнаты. Свет экрана ослепил меня, и я на несколько секунд прищурила глаза, прежде чем пальцы привычно вывели в поисковой строке первое, что пришло в голову: «Армин Арлерт».       Поисковик выдал ровно то, что должен был выдать. Новости о пожертвованиях из их семейного фонда на развитие детского приюта. Светская хроника: мать Армина, элегантная женщина с холодной, отрепетированной улыбкой, на открытии очередной выставки современного искусства. Фотографии, где она режет ленточку, а рядом стоят улыбающиеся чиновники. Все статьи были написаны в одинаково глянцевом стиле, словно их создавал один и тот же копирайтер. Ни единого намека на что-то темное. Только идеально отполированный до ослепительного блеска фасад.       Я прокрутила результаты поиска ниже. Соцсети. Там, возможно, будет что-то настоящее, какая-то трещина в этом бронированном образе. Всплыли инстаграм-аккаунты. Я щелкнула по первому же — Армина.       И попала в другой мир. Идеальный мир. Его профиль был тщательно выстроен, как крепость. Ничего лишнего, ничего случайного.       Фотографии были безупречны. Не просто красивы, а отточены до миллиметра, каждая линия, каждый цвет работали на создание определенного образа. Армин на фоне кроваво-красного заката в какой-то пустыне, верхом на мощном байке. Далее, Армин за стопкой книг в огромной библиотеке с дубовыми полками, освещенной мягким светом. Тома Ницше, Кафки, какое-то редкое издание «Мастера и Маргариты» на языке оригинала. Он явно выкладывал это не для галочки — в описаниях были цитаты, короткие, емкие мысли, обрывки философских изречий, которые заставляли задуматься. Это был не просто мажор, убивающий время. Это был интеллектуал. И это пугало еще больше.       Я пролистала ниже. Путешествия. То он в снегах Альп, в ярко-оранжевом пуховике, контрастирующем с белизной склонов. То на яхте у берегов Сардинии, загорелый, с бокалом белого вина в руке, смотрящий куда-то в сторону горизонта. Все фото дышали свободой, деньгами и каким-то холодным, отстраненным вкусом. Никаких пьяных вечеринок, никаких глупых селфи. Только эстетика.       Его собака. Доберман-альбинос с глазами цвета аквамарина, как и у него самого. Он был на многих снимках — на палубе яхты, у камина в каком-то зале, на диване рядом с хозяином, который углублен в чтение. Армин называл его Церберус. Я поморщилась. Мрачноватое имя для питомца. Цербер — страж ада. Очередная деталь тщательно сконструированного имиджа, намек на какую-то скрытую сущность?       Потом я перешла к профилям других. Эрен Йегер. Конни Спрингер. Жан Кирштейн. Та же картина: роскошь, приключения, безупречная эстетика. Эрен был более резким, угловатым, в его ленте было больше спорткаров и кадров с гоночных треков. Конни — улыбчивым и беззаботным, его фото были наполнены вечеринками на виллах, но и там была та же стилистика. Жан выглядел самым замкнутым, его профиль был почти аскетичным — в основном пейзажи и архитектура. И у каждого — свой доберман. У Эрена — классический, черный с подпалом. У Жана — чёрный. У Конни — коричневый. Странная, навязчивая деталь. Как опознавательный знак, как символ принадлежности к одному клану. Но что она значила? Ничего конкретного. Просто еще одна странная причуда богатых ребят, вроде одинаковых часов или машин.       Я провела за экраном больше часа, листая, приближая, вчитываясь в подписи. Я надеялась найти что-то. Какой-нибудь скелет в шкафу, темное пятно в биографии, случайную фотографию с пьяными глазами, неловкий комментарий. Все, что давало бы мне хоть какую-то зацепку, хоть тень власти над ним, хоть слабое место в этой броне.       Но нет. Его цифровое отражение было безупречным. Он представал умным, начитанным, спортивным, состоятельным молодым человеком с безукоризненным вкусом. Тем, кого обычно называют «хорошая партия». Не монстром из рассказов Хитч. Ничего, что могло бы подтвердить ее самые страшные опасения.       И это было страшнее всего. Потому что стирало границы между реальностью и паранойей. Кому верить? Ее истеричным предупреждениям, основанным на слухах и, возможно, личном горьком опыте? Или этому безупречному, кричащему о деньгах и статусе фасаду? Может, она действительно преувеличивает? Может, он просто… сложный? Настойчивый? Властный? Но не преступник. Не тот, кто способен насиловать и убивать.       Я закрыла ноутбук. Звук щелчка был громче нежели я ожидала. Откинувшись на спинку стула, я уставилась в потолок. В голове была пустота, но вместе с ней — мучительная неопределенность. Я посмотрела на часы. Было уже четыре дня. Солнце медленно клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени. Вечер неумолимо приближался. А я так и не поняла, готовиться ли к свиданию с блестящим, хотя и деспотичным, аристократом или никуда не идти с тем, кто может стереть меня с лица земли, не оставив и следа. И от этой неопределенности, от этого вакуума, где не на что опереться, внутри все сжималось в тугой, болезненный комок страха, смешанного с проклятым, неистребимым любопытством.       Резко наступившая тишина от выключения ноутбука была точкой в моих бесплодных поисках. Я внезапно почувствовала как от долгого сидения затекает спина, а глаза болят от напряжения. Взгляд сам уперся в циферблат настольных часов. Четыре. Четыре часа дня.       Сердце неприятно ёкнуло. До восьми оставалось совсем немного времени. Всего ничего на то, чтобы принять решение, которое казалось сложнее, чем любая сессия. Идти или не идти? Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неразрешимый. Мне не хватало только черепа в руке и наигранных, театральных вздохов.       Сомнения терзали меня, как стая голодных волков. С одной стороны — рациональный страх, голос самосохранения, подкрепленный истеричными, но искренними предостережениями Хитч. С другой — проклятое, неистребимое любопытство. А что, если она все преувеличивает? Что, если за этим безупречным фасадом скрывается просто сложный, властный, но не лишенный обаяния человек? Мысль о том, чтобы просто подчиниться, пойти по пути наименьшего сопротивления, была заманчивой. Это избавило бы от необходимости бороться, от страха перед последствиями неповиновения.       Но тогда я окончательно превратилась бы в ту самую «овечку», которой Хитч уже успела меня обвинить. В марионетку, которой управляют по его усмотрению.       Нет. Так нельзя.       Я резко встала, отчего закружилась голова. Нужно было действовать. Двигаться. Вышибать эту дурь из головы физической усталостью. Решение пришло мгновенно, ясное и твердое. Я не пойду. А чтобы не было соблазна передумать, я займу себя другими делами.       Быстро собрав спортивную сумку — шорты, топ, бинты, бутылка воды — я почти выбежала из квартиры, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Мне нужно было пространство, воздух, боль в мышцах вместо чувства неопределенности.       Дорога до спортзала заняла около двадцати минут пешком. Я шла быстро, почти бежала, стараясь уйти от своих мыслей. Вечерний город жил своей жизнью — спешащие с работы люди, гул машин, яркие витрины магазинов. Но все это казалось мне каким-то далеким, нереальным, как декорации в чужом спектакле. Я смотрела на пары, смеющиеся у уличных кафе, на семьи с детьми, и меня охватывало странное чувство отчуждения. Их заботы были такими простыми, такими обыденными. А моя жизнь вдруг превратилась в подобие триллера.       Я свернула в сторону от центральных улиц, в более тихий район, где располагался мой зал. Здесь было темнее, фонари стояли реже, и от этого становилось немного не по себе. Каждый шорох за спиной заставлял оборачиваться. Паранойя? Возможно. Но после рассказов Хитч это казалось оправданным.       Зайдя внутрь, зал кикбокса встретил меня знакомым запахом пота, кожи и антисептика. Грохот груш, ритмичные выкрики тренера, тяжелое дыхание занимающихся — здесь все было просто и понятно. Здесь был враг — резиновая груша, манекен, оппонент. И были правила — бить сильнее, быстрее, точнее.       Я зашла в раздевалку, быстро переоделась, туго заплела волосы и перемотала руки. В зеркале на меня смотрело лицо с лихорадочным блеском в глазах. Я не стала себя жалеть.       Выйдя в зал, я направилась к своей привычной груше. Первые удары были неуверенными, словно я забыла, как это делается. Но потом адреналин, злость и страх начали прорываться наружу. Я представила себе его лицо — холодное, с насмешливой ухмылкой. Его руку, сжимающую мой локоть. Его голос, отдающий приказы.       И я ударила. Ещё. Сильнее. Ещё раз.       Груша отскакивала и летела обратно. Мои кулаки впивались в резину, отдавая болью в запястья, но это была приятная боль. Боль, которая подтверждала, что я жива, что я могу чувствовать что-то кроме парализующего страха. Я била, пока в горле не встал ком, пока дыхание не стало хриплым и прерывистым, а топ мокрым. Я выкладывалась до седьмого пота, до дрожи в ногах, до полного изнеможения, пытаясь заглушить внутренний хаос физическим истощением.       И это почти работало. С каждой минутой голоса в голове стихали, уступая место свисту в ушах и оглушительной тишине усталости. К концу тренировки я валилась с ног, но внутри появилась уверенность. Я сильная. Я могу постоять за себя. И я никуда не пойду.       Выйдя на улицу я поплелась домой. Обратная дорога казалась длиннее. Усталость давала о себе знать — ноги гудели, во всем теле чувствовалась приятная, но изматывающая слабость. Я шла медленнее, уже не бежала, а почти брела, глядя под ноги. Вечерний воздух был прохладным, и он немного освежал разгоряченное тело. Я вдыхала его полной грудью, пытаясь очистить легкие от спертого воздуха зала.       Мысли были более спокойными, обрывистыми. Я убедила себя, что все будет хорошо. Что я просто перестану отвечать на его звонки, буду избегать встреч. Что он в конце концов отстанет. Этот план был хрупким, но я цеплялась за него.       Я свернула на свою улицу. Здесь было тихо и почти безлюдно. Окна в домах горели теплым, уютным светом. Кто-то смотрел телевизор, кто-то ужинал с семьей. Обычная жизнь. В которую я так отчаянно хотела вернуться.       Моя уверенность на лучшее продержалась ровно до того момента, пока я не приблизилась к своему дому.       Черная Audi стояла под моей парадной, мрачным пятном выделявшаяся под светом фонаря. И он, прислонившийся к капоту, со скрещенными на груди руками. На его лице не было ни злости, ни нетерпения. Было лишь холодное, абсолютное спокойствие, которое пугало куда сильнее любой ярости. Он стоял так, словно ждать меня было обыденным для него, и он был абсолютно уверен в результате этого ожидания.       Мое сердце провалилось куда-то в пятки. Ноги стали ватными. Всё моё сопротивление, вся моя спортивная ярость испарились за секунду, сменившись на желание резко пропасть, стать прозрачной, проскользнуть сквозь него оставшись незамеченной. Он приехал сюда, несмотря на мое молчание, несмотря на все мои надежды.       Я попыталась пройти мимо, сделав вид, что не замечаю его, глядя куда-то в сторону, но он легко и непринужденно преградил мне путь, сделав всего один шаг.       — Ты опоздала, — произнес он ровным голосом, без всяких эмоций. Его взгляд скользнул по моей спортивной сумке, по растрепанным волосам, по лицу, покрасневшему от тренировки. Он видел все — и усталость, и пот, и мое жалкое состояние. — Готова?       Я собрала волю в кулак, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Я никуда с тобой не поеду.       Он не стал спорить, не стал уговаривать. Он просто окинул меня медленным, оценивающим взглядом, от макушки до кроссовок, и тихо, почти ласково произнес:       — Хорошо. У тебя есть двадцать минут, чтобы переодеться и выйти ко мне. Если нет… — он сделал крошечную паузу, и в его глазах мелькнула та самая опасная искра, которую я безуспешно искала в его инстаграме, — …я зайду в дом и вытащу тебя сам. Думаю, твоей подружке по квартире не понравится такое вторжение.       Угроза висела в воздухе, тяжелая, осязаемая. Это была не пустая болтовня. Он говорил это с такой леденящей уверенностью, словно просто констатировал факт. И я поверила. Поверила мгновенно и безоговорочно. Я представила, как он поднимается по лестнице, как звонит в дверь, как Хитч открывает ему с испуганным лицом. Я представила его в нашей квартире, в нашем маленьком убежище. Это было невыносимо.       Вся моя решимость, все мои планы дать отпор рассыпались в прах. Перед этим спокойным, безэмоциональным давлением не было никакой защиты. Я чувствовала как обида за беспомощность начинает расползаться в груди.       Ничего не ответив я просто опустила голову, сжала сумку так, что костяшки пальцев побелели, и молча побрела к подъезду, чувствуя его взгляд у себя на спине. Это было поражение. Полное и безоговорочное. Его воля сломала мою, как сухую ветку. И самое ужасное, что где-то в глубине души, под слоем страха и унижения, я почувствовала странное, постыдное облегчение. Решение было принято за меня. Мне больше не нужно было бороться.       Дверь квартиры захлопнулась за мной с глухим стуком. Я прислонилась лбом к её прохладной поверхности, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. В ушах, словно на повторе, звучала его фраза, произнесенная тем спокойным, не терпящим возражений тоном: «...вытащу тебя сам». Мозг услужливо рисовал картины: его высокая фигура в тесном пространстве нашей прихожей, испуганное лицо Хитч, Райнер готовый ввязаться в драку. Нет. Этого я допустить не могла.       Я почти бегом бросилась по коридору в свою комнату, на ходу сдирая с себя пропотевшую спортивную одежду. Футболка прилипла к спине, волосы выбились из хвоста. Я чувствовала себя загнанным зверем, ищущим спасения в норе.       Душ я принимала наспех, едва успевая смывать с себя запах зала и липкий пот. Вода была прохладной, но не могла остудить жар стыда, разливавшийся по телу горячей волной. Я стояла под струями, закрыв глаза, и представляла, как смываю с себя не только грязь, но и этот страх, эту парализующую неуверенность. Не вышло. Страх въелся глубже, чем запах пота.       Я вытерлась наскоро, оставив кожу влажной, и стала перед шкафом. Что надеть? Платье? Нет, это выглядело бы как признание его власти надо мной, как согласие с его правилами. Я порылась на полках и выдернула первую попавшуюся пару джинс, чистую, но безразмерную чёрную толстовку с капюшоном и кроссовки, в которых ходила на пары. Никакого макияжа — я даже не подошла к зеркалу. Волосы, еще влажные, собрала в небрежный пучок. Это был мой протест. Жалкий, детский, нелепый, но единственный, на что я еще была способна. Последний камень, который я могла в него швырнуть.       Его куртка. Она все еще висела на спинке моего стула, черная, массивная, чужая. Я надела ее поверх толстовки. Кожа была прохладной и тяжелой, а запах, его запах — ударил в нос, вызывая противоречивую волну отвращения к самой себе и странного, животного успокоения. В этом был свой символизм: я шла к нему, закутавшись в его же вещь. Это молчаливый жест. Ты оставил это на мне, вот и получай обратно вместе со мной.       Перед тем как выйти, я на секунду замерла в коридоре, прислушиваясь. Из-за двери комнаты Хитч доносились приглушенные звуки телевизора. Слава богу, она не вышла. Я не вынесла бы сейчас ее взгляда — полного жалости, упрека или, что хуже, понимания этой беспомощности.       Я глубоко вдохнула и вышла на площадку. Лестница показалась бесконечной. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине парадной. Я спускалась медленно, словно шла на расстрел, чувствуя, как подошвы кроссовок шоркают по ступеням.       Когда я вышла на улицу, он все так же стоял у машины, уткнувшись в телефон. Свет фонаря падал на его профиль, подчеркивая четкие, холодные линии. Он был одет в идеально сидящие темные классические брюки и белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. На нем не было пиджака, но я была уверена, что тот лежит на заднем сиденье, безупречный и готовый к выходу. Он выглядел так, будто только что сошел со страниц глянцевого журнала — собранный, уверенный, хозяин положения.       При моем появлении он поднял голову. Его взгляд скользнул по мне — по мятым джинсам, по бесформенной толстовке, по старым кроссовкам, по его же куртке, сидевшей на мне мешком. Это было медленное, изучающее сканирование, занявшее, вероятно, пару секунд, но показавшееся вечностью. На его лице не было ни гнева, ни разочарования. Сначала — чистое, неподдельное изумление, будто он увидел не меня, а какое-то странное, неуместное насекомое. А затем это изумление сменилось таким леденящим презрением, что мне стало физически холодно.       Он поднял бровь и спросил с ледяной усмешкой:       — Ты, блядь, серьезно?       Эти слова, сказанные почти шепотом, прозвучали громче любого крика и ранили больнее его предыдущих угроз. В них не было злости. Было лишь снисходительное удивление, граничащее с разочарованием.       Я подавила ком в горле и желание скрестить руки на груди, спрятаться. Вместо этого я выпрямила спину, глядя ему в глаза, в эти холодные, голубые глаза, и выдохнула с вызовом, которого не чувствовала:       — Я не собираюсь переодеваться.       Мой голос прозвучал слабее, чем я хотела.       Он не стал спорить. Не стал требовать вернуться и надеть платье. Он просто фыркнул, коротко и резко, и отмахнулся рукой, словно отгоняя назойливую, надоевшую муху. Жест был настолько унизительным, насколько это возможно — полное обесценивание меня и моего «протеста».       — Хуй с тобой, — бросил он с окончательно пропавшим интересом. Его взгляд стал пустым, деловым, он снова уткнулся в телефон. — Садись в машину. Мы уже опоздали.       Он развернулся ко мне спиной, сделав пару шагов от машины, и начал набирать номер. Мое присутствие, мой детский каприз перестали его волновать раньше, чем я успела что-либо сказать. Мое неповиновение было настолько ничтожным, что даже не заслуживало обсуждения. Он сломал меня одной фразой у парадной, и теперь я была просто предметом, грузом, который нужно было доставить в нужное место, невзирая на его непрезентабельный вид.       Я молча, как на автопилоте, открыла дверь со стороны пассажирского сиденья и опустилась на кожаную обивку пристегнув ремень безопасности. В салоне пахло дорогой кожей, его парфюмом и едва уловимым ароматом табака. Я сидела, не двигаясь, сцепив руки на коленях, глядя прямо перед собой на панель приборов, подсвеченную холодным синим светом. За окном он заканчивал разговор. Его голос был ровным, деловым, он говорил о чем-то, связанном с поставками, о каких-то встречах, называл цифры и даты. Это был голос человека, живущего в другом измерении — мире больших денег, власти и решений, в котором не было места моим мятым джинсам, моим глупым переживаниям и моим истерикам.       Когда он сел за руль, бросил телефон на центральную консоль, даже не взглянув на меня, и завел двигатель, я поняла окончательно: битвы не было. Была небольшая задержка по графику. Не более того. Машина тронулась с места с почти неслышным гулом, и я закрыла глаза, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские, горячие слезы. Я быстро смахнула их рукавом его куртки. Унижение было невыносимым.       Машина неслась по ночному городу, превращая огни в длинные сверкающие полосы. Я сидела, вжавшись в сидение, и пыталась отрешиться от происходящего. Но каждая кочка на дороге, каждый поворот напоминали мне — я здесь, я в его пространстве, обратного пути нет.       Через какое-то время мы свернули к небоскребу в центре города. Швейцар бросился открывать дверь, его лицо осталось совершенно бесстрастным при виде моего вида. Армин вышел, бросив ему ключи, и двинулся к входу, не оглядываясь. Мне пришлось почти бежать за ним, чтобы поспеть.       Зайдя в здание мы двинулись к лифту, он был зеркальным. Я увидела наше отражение — он, безупречный в своей рубашке и брюках, и я, маленькая, помятая, в мешковатой одежде. Мы выглядели как из разных вселенных. Хотя, так оно и было. Он поймал мой взгляд в зеркале и усмехнулся. Я опустила глаза.       Лифт плавно поднимался вверх, и с каждым этажом в ушах закладывало все сильнее — то ли от перепада давления, то ли от нарастающей тревоги, сжимающей горло холодными пальцами. Я смотрела на светящиеся цифры над дверью: 30... 35... 40... Мы летели в небо, и у меня было ощущение, что мы пересекаем не просто высоту, а некую невидимую границу, за которой меня ждет мир, где действуют другие законы. Его законы. Воздух в кабине был прохладным, пахло озоном и парфюмом, который он использовал. Этот запах теперь будет ассоциироваться у меня с чувством плена.       Я украдкой взглянула на Армина. Он стоял, заложив руку в карман брюк, абсолютно расслабленный, его отражение в полированных зеркалах кабины было статичным и безупречным. Он изучал свое отражение с легкой улыбкой, будто любуясь картиной. Он не смотрел на меня больше, но я чувствовала его внимание всем своим существом — тяжелое, давящее, как атмосфера перед грозой. Мои ладони вспотели, и я незаметно вытерла их о грубую ткань своих джинс.       Когда лифт наконец остановился на 47-м этаже и двери бесшумно разъехались, я замерла на пороге, пораженная открывшимся зрелищем. «Darling Rooftop» оказался не таким, как на фото. Пространство было меньше. Низкие потолки для этого здания, приглушенный свет от бронзовых подвесных светильников. В помещении витал аромат элитного диффузора, холодной чистоты и едва уловимых нот увядающих пионов в вазах.       Но главным были окна. Во всю стену. Настоящий, неотфильтрованный инстаграмными фильтрами Нью-Йорк — не просто картинка, а живой организм. Огни Манхэттена были так близко, казалось, можно дотронуться до Эмпайр-Стейт-Билдинг. Внизу медленно текли огненные реки машин по Хадсону.       И при этом — гробовая тишина. Никого, кроме нас. Ни звона бокалов, ни приглушенных разговоров. Только тихий джаз из скрытых динамиков и наш с Армином поединок взглядов. Пустые столики с идеальной сервировкой выглядели сюрреалистично, как декорации. Ни одного посетителя. Только несколько официантов в безупречной униформе, застывших, как статуи, по периметру зала. Их лица были бесстрастными масками.       — Почему... почему здесь никого нет? — выдохнула я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой гробовой тишине.       Армин вышел из лифта и, не поворачиваясь, бросил через плечо:       — Дресс-код.       Потом он наконец обернулся, и его взгляд медленно, с откровенной насмешкой, скользнул по моему внешнему виду.       — Их пришлось попросить удалиться, — продолжил он, и его голос был ровным, без единой нотки сожаления. — Чтобы не смущать уважаемых гостей видом... этого. — Он сделал легкий жест в мою сторону, и его пальцы, изящные и ухоженные, на мгновение задержались в воздухе. — И чтобы тебя пустили. Вход сюда, — он кивнул в сторону роскошного интерьера, — обычно требует определенного... соответствия.       Его слова обрушились на меня с такой силой, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было хуже, чем крик, хуже, чем оскорбление. Это было холодное, расчетливое унижение, доведенное до абсолюта. Я своим детским бунтом, своим жалким протестом не просто выставила себя дурой — я заставила его выгнать людей из ресторана. Я стала причиной неудобства для незнакомых мне людей. Я поняла, что пары, элегантно одетые люди, может быть, отмечавшие какое-то событие, были вежливо, но настойчиво выпровожены из-за меня. Из-за моих джинсов.       Чувство стыда было таким острым и жгучим, что я готова была провалиться сквозь идеально начищеный пол. Я опустила глаза, чувствуя, как горит лицо, и сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Идем, — его голос, холодный и ровный, вернул меня к действительности. Он уже шел вперед, его каблуки отстукивали четкий ритм по мрамору, и мне ничего не оставалось, как покорно последовать за ним, чувствуя, как мои кроссовки тихо скрипят по скользкой поверхности.       Нас провели к лучшему столику — прямо у стеклянной стены, так что казалось, будто ты паришь над городом, готовый шагнуть в эту бездну огней. Официант с бесстрастным, почти манекенным лицом пододвинул мне стул. Я села, чувствуя, как грубая ткань моей толстовки трется о роскошную обивку. Контраст был болезненным.       Мне подали меню в толстой кожаной обложке. Я автоматически потянулась за ним, мои пальцы, еще дрожащие от досады и сожаления за причиненные неудобства, коснулись его гладкой поверхности. Но рука Армина легла поверх моей. Прикосновение его длинных пальцев было тёплым и нежным, но в то же время сильным.       — Я позабочусь о заказе, — сказал он, и его пальцы сжали моё запястье на секунду — короткий, властный жест, прежде чем он забрал моё меню и вернул его официанту. — Устрицы «Белон». Тартар из тунца с авокадо и трюфельным маслом. Утиная грудка с грушевым пюре и бальзамическим соусом. И бутылка Dom Pérignon 2010. Сначала принесите шампанское.       Он даже не посмотрел на меня, не спросил, что я хочу, нет ли у меня аллергии. Он говорил с официантом на автомате, отдавая распоряжения. Я сжала под столом кулаки, чувствуя, как гнев смешивается с беспомощностью. Он контролировал все. Даже мою еду. Мое тело отозвалось на это принуждение дрожью — мелкой, предательской дрожью от желания вскочить и прописать ему пощёчину.       Пока мы ждали заказ, я сидела, уставившись на сверкающие огни города, стараясь дышать глубоко и ровно. Огни расплывались в моих глазах от навернувшихся слез. Мне нужно было вернуть себе хоть каплю контроля. Хоть тень достоинства. Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя аромат цветов и дорогой мебели, и подняла на него взгляд. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за мной с легкой, почти скучающей улыбкой.       — Твой отец, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал тверже, чем я себя чувствовала. — Все говорят, что он не просто адвокат. Что он... решает проблемы. Особые проблемы.       Армин улыбнулся шире. Это была недобрая улыбка, лишенная тепла. В уголках его глаз собрались морщинки, но сами глаза оставались холодными.       — Осмелела, да? — произнес он тихо, с насмешкой. — Уже пытаешься копать? Прямо за ужином? Невежливо, малыш.       В этот момент подошел сомелье с шампанским. Церемония дегустации заняла несколько минут. Армин пробовал, подолгу держал вино во рту, его лицо было сосредоточенным, потом он кивнул, и сомелье, почти кланяясь, наполнил нам хрустальные бокалы. Когда мы остались одни, Армин поднял бокал. Он был таким хрупким и изящным в его крупной руке.       — За новые знакомства, — сказал он, и в его тоне снова зазвучала насмешка. — И за... непредсказуемость.       Я не стала поднимать свой бокал. Я оставила его стоять на белоснежной скатерти. Он заметил это, и я видела, что любое моё действие, или же бездействие, его веселит.       — Мой отец, — сказал он четко произнося каждое слово, как будто читал заученную речь, — адвокат. Как и мой дед. И мой прадед. Мы защищаем интересы бизнеса. Иногда — от необоснованных претензий. Иногда — от нападок конкурентов. Все строго в рамках закона. Мы ценим законность. — Он сделал глоток шампанского, его глаза не отрывались от меня.       — В рамках закона? — не удержалась я, и мой голос дрогнул от гнева. — Все знают, чем ваша семья на самом деле занимается! Контракты, угрозы, подкуп... Я слышала истории!       Его улыбка исчезла. Он не изменился в лице, не нахмурился, но атмосфера вокруг него стала ледяной, воздух как будто застыл. Он наклонился через стол, и его голос стал тихим, острым, как лезвие, рассекающее воздух.       — А ты докажи.       Эти слова повисли между нами, как приговор. И я поняла. Поняла всю глубину его власти, всю бесполезность моих попыток. Он был неприкосновенен. Защищен деньгами, связями, безупречной репутацией, выстроенной поколениями. Все, что у меня было, — это слухи, сплетни, страхи Хитч. Ни одного факта. Ни одной зацепки. Я была с пустыми руками против целой, выстроенной вокруг него крепости.       Отчаяние придало мне последнюю крупицу смелости. Я тоже наклонилась вперед, так что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовала его дыхание, видела мельчайшие детали его лица — идеально выбритую кожу, длинные ресницы, холодную ясность глаз.       — Почему я? — спросила его шёпотом. — Ты спас меня в той аварии. Ладно. У нас был... тот пьяный поцелуй. Но это ничего не значит. Почему ты не отстаешь? Почему я с тобой здесь? Зачем тебе это?       Он откинулся на спинку стула, изучая меня с холодным, почти научным любопытством, как биолог рассматривает редкий экземпляр.       — Ты мне интересна. Ты в моём вкусе, — сказал он просто, разводя руками. — Ты не такая, как они. — Он сделал широкий жест, охватывающий пустой зал, весь этот блеск и роскошь. — В тебе есть... что-то цепляющее. Пока мне интересно, — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который я видела в ночь аварии, — ты будешь со мной. И ты будешь играть по моим правилам. Поняла? Никаких вопросов. Никаких споров.       В этот момент принесли закуски. Официанты расставили блюда с ювелирной точностью. Тартар из тунца лежал идеальным кругом, украшенный зеленью, устрицы на колотом льду блестели, как жемчуг. Еда выглядела как произведения искусства, которые жалко было разрушать. Я не притронулась к еде, уставившись на свою тарелку. Армин же спокойно взял вилку — столовый прибор был тяжелым, из настоящего серебра — и начал есть с видимым аппетитом. Его спокойствие, его способность наслаждаться едой, пока я сидела, раздавленная, было оскорбительным. Он наслаждался моим смятением, моим унижением. Это была часть игры.       Я сидела, уставившись на тартар. Идеальные кубики тунца, тончайшие ломтики авокадо, крошечные каперсы, разбросанные с художественной небрежностью. Каждый ингредиент стоил больше, чем мой ужин за последнюю неделю. Я смотрела на эту безупречную композицию и чувствовала тошноту.       Армин, меж тем, съел свою устрицу одним изящным движением — легкий хруст льда, быстрый глоток, опустошенная раковина, отложенная в сторону. Он даже не поморщился. Его пальцы обхватили ножку бокала, он отпил шампанского, его глаза блестели от удовольствия — но не от еды. Он смотрел на меня.       — Не по вкусу? — спросил он, и в его голосе прозвучала фальшивая забота. — Может, заказать что-то попроще? Бургер? Картошку фри?       Он знал, что это не в еде дело. Он наслаждался спектаклем. Мои потускневшие джинсы против его идеальной рубашки. Мои дрожащие руки против его уверенных движений.       Я заставила себя взять вилку. Серебро было холодным и невероятно тяжелым. Я ткнула в центр тартара, разрушая идеальный круг. Розовая мякоть тунца смешалась с зеленью авокадо, превратившись в бесформенную массу. Это маленькое разрушение принесло странное, горькое удовлетворение.       — Зачем тебе это? — прошептала я, все еще глядя на свою тарелку. — Зачем вся эта... показуха? Пустой ресторан? Дорогая еда, которую я все равно не смогу оценить? Он отрезал кусочек утиной грудки. Мясо было идеального розового цвета, кожица хрустящей.       — Потому что я могу, — ответил он просто, пережевывая. — И потому что ты должна понять разницу. Разницу между твоим миром и моим. — Он отпил вина. — Ты думаешь, это про еду? Или про одежду? Нет. Это про власть. Власть создавать правила. Власть нарушать их. Я могу очистить целый ресторан, потому что мне так захотелось. Могу заставить тебя сидеть здесь, в одежде, в которой стыдно показаться в приличном обществе. И ты будешь сидеть. Потому что я так сказал.       Он положил нож и вилку, скрестил руки на столе.       — И теперь твоя очередь. Ты можешь либо сломаться, либо... — он улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное, — ...начать учиться играть по-моему.       Я заставила себя поднести ко рту кусочек тунца. Рыба была нежной, таяла на языке, но я не чувствовала вкуса. Была лишь горечь от его слов, что эхом отдавались непонятной болью в сердце. Я прожевала и опустила вилку.       Армин наблюдал за мной с тем же хищным интересом.       — На кого планируешь идти дальше после колледжа? Ты же у нас сейчас на политологии? — спросил он, как будто мы ведем светскую беседу.       Глоток шампанского обжег горло. Я выпрямила спину, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.       — На юрфак. Хочу стать прокурором.       Его лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнула искра — то ли удивления, то ли азарта. Он медленно отпил из бокала, не сводя с меня взгляда.       — Прокурором? — он растянул слово, словно наслаждаясь тем, как оно звучит. — Значит, будем коллеги? По разные стороны баррикад. Иронично.       Он откинулся на спинку стула, оценивающе глядя на меня. В его позе была расслабленность, но я чувствовала напряжение, как перед ударом.       — И что же ты будешь делать, маленький прокурор? Бороться с несправедливостью? — в его голосе зазвучала насмешка.       Я наклонилась вперед, опустив голос до шепота. Столовые приборы звякнули о тарелку.       — Я докопаюсь до тебя, Армин Арлерт. Узнаю, кто ты на самом деле.       На его губах играла улыбка. Не холодная и насмешливая, а живая, заинтересованная. В уголках глаз заплясали «чёртики» — те самые, что я мельком видела в ночь аварии.       — Попробуй, — бросил он с вызовом. — А теперь пей. Твое вино теплеет.       Я послушно подняла бокал и сделала глоток не спуская с него глаз. Шампанское ударило в голову пузырьками, смешавшись с адреналином.       — Где ты была сегодня? — сменил он тему, разрезая утиную грудку. — Когда я приехал, ты была вся вздыбленная.       — На кикбоксинге, — ответила я, глядя на свои руки.       Он удивленно поднял брови, затем губы его тронула улыбка.       — Кикбоксинг? — он отложил нож и вилку. — Заломаешь меня в постели, малышка?       Я покраснела, чувствуя, как жар разливается по щекам от его пошлого комментария. Он рассмеялся — низко, глухо. Но его смех был красивым, громким и завораживающим.       Он взглянул на карманные часы — дорогие, видно, что из золота.       — Мне пора. У меня дела. — Он жестом подозвал официанта и кивком дал понять, что хочет счет. Даже это он сделал молча, не утруждая себя словами.       Рассчитавшись он ушел в уборную, я подошла к окну. Взгляд прилип к холодным огням за стеклом. Город лежал у моих ног — огромный, равнодушный, сверкающий. Я стояла так, пока не услышала его шаги за спиной.       Он подошел вплотную, не говоря ни слова. Его руки обхватили мою талию, прижали к себе. Я почувствовала тепло его тела через толстовку, запах его кожи, смешанный с парфюмом. Он уткнулся лицом в мою шею, и губы его коснулись кожи.       — Пора ехать, — прошептал он. Его дыхание обожгло.       Я не сопротивлялась. Наоборот, мое тело само потянулось к его теплу, предав все разумные доводы. Он почувствовал это — его руки сжались сильнее.       — Я бы увез тебя к себе, мышонок, и не отпустил бы до самого рассвета. Но у меня дела.       Он отпустил меня так же внезапно, как и обнял. Взял свою куртку, молча помог мне надеть ее, его пальцы на мгновение задержались на моих плечах. Потом накинул свое черное пальто, и мы пошли к лифту.       Зайдя внутрь, дверь лифта закрылась за нами с тихим щелчком, отрезав нас от остального мира. И прежде чем я успела сделать вдох, его руки прижали меня к холодной металлической стене. Не было нежности, не было вопроса — только жадный, страстный поцелуй, который отнял дыхание и выжег из головы все мысли.       Я ненавидела его в эту секунду. Ненавидела за эту силу, за эту уверенность, за то, что мое тело предательски откликалось на его прикосновение, когда разум кричал об опасности. Но мои руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке, притягивая его ближе. Я отвечала на поцелуй с той же яростью, с какой била сегодня грушу — пытаясь выбить из себя и него эту темную, запутанную связь между нами.       Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Он перешел к шее, его губы обжигали кожу, а зубы слегка задевали ее, оставляя обещание синяка. Метка. Я томно, шумно выдохнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от какого-то животного, внезапного возбуждения. Это было ужасно. Это было пьяняще.       Он отстранился, держа меня на коротком расстоянии. Его глаза были темными, а зрачки расширены. В них не было насмешки, только голый, ничем не прикрытый голод.       — Ты же не откажешь мне в еще одном свидании? — его голос был низким, хриплым. Вопрос был риторическим. Мы оба знали ответ. Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мое горло пересохло.       На его губах появилась та самая улыбка — торжествующая, хищная. Он был доволен. Доволен собой и тем, что я наконец сдалась.       В этот момент лифт мягко остановился, и двери открылись, впуская свет холла и звуки улицы. Он отпустил меня, поправил рубашку, и его лицо снова стало маской холодного равнодушия, как будто ничего не произошло. Я же оперлась о стену, пытаясь привести в порядок дыхание и спрятать покрасневшие щеки.       Мы молча дошли до машины. Я села на пассажирское сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он завел двигатель, и город поплыл мимо — размытые огни витрин, светофоры, силуэты прохожих. Но я ничего не видела.       Внутри меня бушевала война. Стыд и горечь от того, как легко он мной управляет. И странное, щемящее чувство, которое заставляло меня украдкой смотреть на его руку которую он властно положил на моё колено, на профиль, освещенный панелью приборов. Я ненавидела его власть. Но в темноте этой ночи, под тихий звук работы мотора, я с ужасом понимала, что начинаю жаждать ее. Жаждать следующей встречи, следующего поцелуя, следующей битвы, в которой я снова проиграю.       Эти отношения не имели никакого смысла. Они были опасны, унизительны и неправильны. Но они были манящими. И в этом заключалась самая большая ловушка.