Глава 11. Армин
7 октября 2025 г., 01:06
Я остановил машину у её подъезда, заглушил двигатель. Воздух в салоне был густым и тяжёлым, наполненным звуком нашего прерывистого дыхания и шорохом одежды о сидения. Я всё ещё чувствовал на губах химический вкус её помады — стёртой моими поцелуями, и сладковато-горькое послевкусие шампанского.
Тишина. Тяжёлая, напряженная. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, её дыхание рисовало на нём мутные, быстро исчезающие круги. Я давал ей время. Пространство, чтобы та напряженность, что сжимала нам горла, наконец вырвалась. Словом. Любым. Глупая, наивная надежда. Вместо этого её пальцы потянулись к пряжке ремня. Металл щёлкнул, отскочив, и этот звук прозвучал как выстрел.
— Ну, пока.
Всего два слова. Плоские, безжизненные, лишённые даже капли того огня, что пылал в лифте. Её рука потянулась к ручке двери.
И что-то во мне щёлкнуло. Не просто раздражение. Ярость. Белая, слепая, стремительная волна. Не из-за её попытки уйти — я знал, что она никуда не денется. А из-за этого тона. Этого унизительного, отстраненного «пока». Как будто я таксист, который довез её до дома. Как будто между нами ничего не было. Как будто её пальцы не впивались мне в волосы, а её тело не выгибалось навстречу моему всего каких-то полчаса назад.
Мои собственные пальцы нашли кнопку ремня. Отстегнулся. Рывок. Я наклонился через центральную консоль, преодолевая разделяющее нас пространство. Моя левая рука схватила её плечо, моя правая вцепилась в подголовник её кресла, чтобы не потерять равновесие. Я притянул её к себе — резко, грубо, без предупреждения. Она вскрикнула — коротко, подавленно, её тело оказалось развернутым в мою сторону, спина уперлась в дверь машины. Я чувствовал, как напрягся каждый мускул под толстой тканью толстовки.
Я прижал её затылок ладонью, не давая отстраниться, и приник к её губам.
Это был не поцелуй. Это была демонстрация страсти, что я к ней испытывал. Наказание. Утверждение своей власти. Я впивался в её губы, кусал их, пытаясь выжечь это дурацкое равнодушие, заставить её снова откликнуться, вернуть тот животный ужас и восторг, что я видел в её глазах в лифте. И она откликнулась, вцепившись в лацканы моего пальто. Её тело подалось вперед и в этом ответном поцелуе была та же ярость, то же отчаяние. Мы не целовались — мы сражались. Мы грызли друг друга, пытались добраться до самой сути — до той тёмной, болезненной червоточины, что неумолимо тянула нас друг к другу, ломая все барьеры и запреты.
Моя рука скользнула под толстовку, под тонкую хлопковую майку. Кожа на её талии была обжигающе горячей, слегка влажной. Она вся вздрогнула, и в её горле сорвался тот самый тихий, сдавленный стон, который она попыталась заглушить в моих губах. Этот звук, чистый, неподдельный, ударил по мне ниже пояса, заставив кровь с бешеной скоростью пульсировать в висках. Победа. Полное, тотальное признание. Её тело было моим, что бы она там не бормотала ранее. Оно отвечало за неё и шло в противоречие её словам.
И в этот самый миг, когда триумф пьянил меня сильнее самого выдержанного виски, зазвонил телефон.
Я проигнорировал его. Впился губами в её шею, чувствуя, как бьётся её пульс — бешено, как у загнанной птицы. Я хотел снова услышать этот стон.
Но телефон не умолкал. Это был Жан. Никто другой не стал бы звонить вторым разом. Он прекрасно понимал в какое время и после какого свидания он мне звонит. Это могло быть что-то серьёзное.
С силой, почти оттолкнув её, я разорвал поцелуй. Моё дыхание сбилось, в груди колотилось сердце. Она откинулась на своё кресло, опершись о дверь, губы распухшие, влажные, испачканные прозрачной, липкой помадой. Её глаза блестели лихорадочным блеском. Идеальная, развратная картина.
— Подожди, — хрипло бросил я, с трудом отрываясь от неё и вытаскивая телефон из кармана пальто. Горящий, полный немого вопроса взгляд Энни был на мне, но я уже переключался. Мозг с неохотой, со скрипом, переводил рычаги с одного режима на другой. Я нажал на ответ.
— Говори, Жан, — мой голос прозвучал хрипло и резко, всё ещё полный адреналина и её вкуса.
— Армин, нашли того самого мелкого торгаша. Того, что в Бруклине. Подозреваем, что он связан с Белым. — Голос Жана был ровным, деловым, но в его интонации я слышал чрезмерную усталость, тяжесть ожидания. Моё нутро, выдрессированное годами, насторожилось. Всегда какое-то, блять, чёртово дело.
Я переключился полностью. Английский, язык нашего сегодняшнего вечера, нашего флирта и наших подколов, ушёл. Его сменил русский — язык фактов, приказов, той грязной, настоящей части моей жизни, которую мы делили вчетвером и которую не доверяли никому постороннему. Язык, что оберегал нас от лишних ушей.
— Где он? — спросил я, отчеканивая слова, чувствуя, как маска холодной собранности опускается на моё лицо, смывая следы страсти.
— В моём ангаре. Мы с Конни уже здесь. Ждём тебя. Нужно допросить.
— Держите его. Буду через минут двадцать. Ничего с ним не делайте, пока я не приеду. Понял? Ничего. И проследи, чтобы Конни своего чего не выдумал, — добавил я, уже предчувствуя головную боль.
— Понял, — в трубке раздался чуть слышный, усталый вздох. — Поторопись.
Я бросил взгляд на Энни. Она сидела, отвернувшись к окну, скрестив руки на груди, но я видел её отражение в тёмном стекле. Её плечи были неестественно напряжены, шея вытянута, каждый мускул говорил о дискомфорте и обиде. И я увидел в этом лишь одно: «Ревнует». Удовлетворение, теплое и густое, разлилось по мне. Сидит, злится, что я на непонятном ей языке разговариваю о каких-то важных, мужских делах, в которых ей нет и не может быть места. Эта мысль приятно щекотала самолюбие. Значит, ей не все равно. Значит, крючок зацепился глубоко, и она уже на моей леске.
— Выезжаю, — коротко бросил я в трубку и скинув вызов положил телефон на центральную консоль.
Я повернулся к ней, собираясь что-то сказать… Что именно? «Извини, бизнес»? «Это ненадолго»? Но она уже двигалась. Резко, отрывисто, она дёрнула ручку двери, и в салон ворвался холодный, ночной воздух, что пах городом и выхлопными газами.
— Энни, — позвал я, но мой голос потонул в шуме проезжающей мимо машины.
Она выскользнула из моей Audi, как тень, не оглядываясь, и с силой захлопнула дверь. Тот самый глухой, финальный удар, что ставит точку в разговоре. Я сидел и смотрел, как её фигура в моей куртке, сидящей на ней мешковато и нелепо, быстро зашагала к парадной, не оборачиваясь.
И по моему лицу медленно поползла улыбка. Широкая, самодовольная, торжествующая. Беги, маленький мышонок. Уходи, дуйся, пытайся сохранить остатки своего достоинства. Завтра. Послезавтра. Ты снова будешь здесь. В моей машине. В моих руках. Ты уже не сможешь вырваться.
Её молчаливый уход, её демонстративная обида — всё это было лишь частью игры. Подтверждением того, что я взял верх.
Тяжёлые двери парадной захлопнулись за ней, поглотив её силуэт. Я ещё несколько секунд сидел в машине, глядя в пустоту, пока её образ — отёкшие, покрасневшие губы, разгорячённая кожа, взгляд полный сопротивления и покорности одновременно — не начал медленно отступать, уступая место трезвой, привычной реальности. Но её призрак оставался в машине. В примятой коже пассажирского кресла. В едва уловимом, но ощутимом цветочном аромате её шампуня, смешавшемся с запахом лёгкого парфюма с нотами зелёного чая.
Я резко тряхнул головой, пытаясь скинуть это помешательство. Но оно впилось в мозг когтями. Она была не как другие. Не та, кого можно купить дорогим ужином или напугать демонстрацией силы. В ней была какая-то манящая глубина, твёрдая сердцевина, которую я лишь процарапал, но не сломал. Каждый её жест, каждый взгляд — всё это складывалось в сложную мозаику, которую я не мог до конца расшифровать. И эта неопределённость, эта загадка сводила с ума, заставляя возвращаться к ней снова и снова.
Мои пальцы потянулись к бардачку почти бессознательно. Это привычка — искать утешение в прошлом, когда настоящее становилось слишком сложным. Защёлка открылась с тихим щелчком. Среди документов и страховки лежала старая, потрёпанная фотография. Я вытащил её. На снимке — я, несколькими годами моложе, с девушкой. Её лицо было обращено к солнцу, светлые волосы скрывали черты. Мы застыли в движении, в смехе, в моменте, который казался тогда вечностью. Я редко смотрел на это фото — слишком много всего было связано с тем временем. Слишком много теней. Но сейчас почему-то потянулся именно к нему.
И вдруг, в полумраке салона, показалось, что изгиб шеи, линия плеча... Нет. Глупости. Усталость и остатки адреналина играли со мной злую шутку, заставляя искать сходство там, где его не могло быть. Я провёл пальцами по поверхности снимка, ощущая шероховатость старой бумаги. Эти два мира — прошлое и настоящее — не должны были пересекаться. Они существовали в разных измерениях, и я предпочитал держать их на безопасном расстоянии друг от друга.
— Я скучаю, — едва слышно промолвил я, будто через фотографию мог донести эти слова до неё. Но быстро опомнившись, резко швырнул фотографию обратно в бардачок и захлопнул его. Не время копаться в прошлом. Не сейчас. Сейчас нужно было думать о настоящем, о той, что только что вышла из моей машины, оставив после себя вихрь противоречивых эмоций.
Мне было недостаточно её тела. Мне нужно было её подчинение. Полное. Тотальное. А для этого её нужно было понять. Разобрать на части, как сложный механизм, найти все слабые места, все рычаги управления. Только обладая всей информацией, можно было полностью контролировать. А контроль — это была единственная константа в моей жизни. Единственное, что не подводило.
Мои пальцы снова потянулись к телефону, на этот раз я действовал с холодной решимостью. Я пролистал контакты, нашёл нужный номер и набрал.
Ответили после второго гудка.
— Слушаю.
Голос был нейтральным, безэмоциональным. Голос инструмента. То, что было нужно.
— Энни Леонхард, — сказал я, глядя на свет из окна её комнаты. — Студентка Колумбийского, первый курс, политология. Найди о ней всё. Абсолютно всё.
Я помедлил секунду, чувствуя, как странное возбуждение смешивается с ледяной решимостью. Каждое произнесённое слово приближало меня к ней, давая иллюзию контроля над ситуацией, над ней самой.
— Где родилась, кто родители. Какую школу оканчивала, оценки. Кружки, секции, увлечения. По каким дням тренировки, где именно, кто тренер. Что ест на завтрак, какие книги читает, какая музыка в её плейлисте. Аллергии, болезни, травмы, фобии. Финансы, долги, подработки. — Я говорил ровно, чётко проговаривая каждый пункт, наслаждаясь ощущением власти, которое давало это составление досье. — Социальные сети, переписки, всё, что можно вытащить. Каждый чих. Каждый шаг. Я хочу знать о ней больше, чем она сама о себе знает. Понял?
С той стороны линии повисла короткая пауза. Человек осмысливал масштаб задачи.
— Понял. Это займёт время.
— У тебя его нет. Первый отчёт через 24 часа. Начинай с самого главного. И... — я почувствовал, как что-то внутри меня сжимается, — ...найди её детские фотографии. Из самого раннего детства. Мне нужно увидеть с чего всё начиналось.
Я положил трубку, даже не дожидаясь ответа. Приказ был отдан.
Телефон лёг на панель приборов. Я сжал руль, чувствуя, как кожа на нем скрипит под давлением. Теперь она была не просто девушкой, которая мне интересна. Она стала проектом. Задачей. Объектом, которым нужно завладеть полностью — от её прошлого до её мыслей, от детских страхов до взрослых амбиций. И где-то в глубине копошилось тёмное удовлетворение. Теперь между нами была не просто физическая связь. Теперь я опутал её невидимой паутиной, о которой она даже не подозревала. Это была власть. Абсолютная, всевидящая.
Я глубоко вздохнул, завёл двигатель и тронулся с места. Одна задача была в процессе решения. Пора было переключиться на другую. Но образ Энни упрямо плыл за мной. Как призрак. Как те тени из прошлого, что я пытался забыть. И где-то в подсознании шевельнулась тревожная мысль — а не становлюсь ли я заложником собственной одержимости? Но я быстро подавил её. Контроль. Всё было под контролем.
Я подъехал к ангару, вышел, хлопнув дверью, и сразу почувствовал знакомый запах порта — смесь мазута, соли и гниющей древесины. Ржавые ворота скрипели, будто вцеплялись в раму старыми железными зубами, не желая пропускать меня внутрь. Я с силой толкнул их и они с грохотом отъехали. Воздух висел тяжелыми, неподвижными пластами, в которых плясали пылинки, подхваченные внезапным сквозняком.
Под одинокой лампой, мирно раскачивающейся на проводе и отбрасывающей на стены гигантские, искаженные тени, застыла привычная картина. Жан прислонился к штабелю ящиков, его поза кричала о глубочайшей усталости за день. В тени его лица читалось что-то похожее на стыд. Конни нервно переминался с ноги на ногу, его массивная фигура казалась неуклюжей в этой давящей тишине, а тяжелое дыхание эхом отражалось от металлических стен. И... Саша. Она сидела на ящике, увлеченно изучая свой маникюр, её алое платье кричаще-ярким пятном выделялось в полумраке, а легкий аромат её духов — что-то цветочное и сладкое — странно конфликтовал с запахом грязи и сырости вокруг.
—И с чего это наша муза фееричных тусовок удостоила нас своим присутствием в этом... дивном месте? — спросил я, глядя на Сашу.
Она подняла на меня глаза и её лицо озарила сияющая улыбка.
—Армин! Соскучилась! Да и Конни сказал, что тут будет весело. Настоящий экшн! — она сделала игривый взмах рукой, будто мы собрались на театральное выступление.
В центре этого странного круга, привязанный к стулу, сидел тот самый торгаш. Мелкий, хилый паренёк. Его плечи судорожно вздрагивали, а пальцы бессильно цеплялись за верёвки. Когда я подошел ближе, он поднял на меня глаза — полные такого животного, немого ужаса, что на мгновение мне стало не по себе. От него пахло дешёвым дезодорантом и страхом — кислым, пронзительным запахом, который невозможно спутать ни с чем.
Я медленно прошёлся взглядом по своим друзьям, давая им прочувствовать тяжесть моего молчания. Они ничего не подготовили, лишь связали его. Внутри всё закипало. После всей этой истории с Энни, после её упрямого «пока», эта картина добивала окончательно. Я слышал как где-то за стенами ангара кричат чайки и этот звук казался насмешкой над всем происходящим здесь.
— Неужто ждёте, пока он сам всё расскажет? — мой голос прозвучал тихо, но в гробовой атмосфере ангара каждое слово казалось громче чем нужно. — Или, может, решили устроить чаепитие?
Конни заёрзал, его пальцы нервно сжались в кулаки. Жан тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько утомлённости, что казалось — он вот-вот рассыплется в прах. Я чувствовал, как холодный пот проступил у меня на спине под дорогой тканью рубашки.
— Инструментов нет, — произнес он глухо, не глядя на меня. — Все вещи Эрена остались где-то в подсобке одной из многочисленных точек его казино.
Я почувствовал, как эти слова повисли в воздухе, абсурдные и нелепые. Где-то вдалеке загудел корабль, и этот звук, обычно такой привычный, сейчас резал слух.
— Боже правый, — я с силой провел рукой по лицу, ощущая как пальцы тянут кожу. — Я, как сын адвоката, тоже не вожу с собой в багажнике стандартный набор для пыток. Но я хоть понимаю, зачем мы здесь!
Повисло молчание. Такое густое, что казалось дышать стало тяжелее. Его нарушил лишь прерывистый, хриплый вздох привязанного парня. И тут Саша встрепенулась.
— О! — её голос прозвучал как колокольчик, слишком звонкий и жизнерадостный для этого места и сложившейся ситуации. — А можно мои восковые полоски? Я сегодня как раз новые купила!
Она сияла, держа в руках упаковку с нежно-розовыми полосками, будто предлагала не орудие пытки, а новую игрушку. От упаковки пахло лавандой — навязчивый, искусственный запах, врезавшийся в ноздри. Конни, словно пёс, получивший команду, тут же оживился. Я услышал, как захрустел под его ногами песок по бетону.
— Да! — рявкнул он и рванул к пленнику.
Его движения были резкими, полными энергии, что он не успел выпустить за день. Он вцепился в воротник рубашки парня и с силой дёрнул. Ткань с треском разорвалась, обнажив бледную, покрытую мурашками кожу. Звук был сухим, резким.
— Где берёшь товар?! — его голос прозвучал оглушительно громко, ударив по барабанным перепонкам.
Парень затрясся, его глаза стали ещё шире, в них читалась полная, абсолютная растерянность. Я видел, как по его вискам струится пот.
— Я не знаю о чём вы! Вы не того схватили!
Конни не стал ждать. Его кулак со всей силы врезался парню под подбородок. Удар был точным, резким, с противным хрустом. Стул вместе с привязанным завалился назад и с глухим грохотом рухнул на бетонный пол. Парень издал короткий, захлёбывающийся звук, похожий на всхлип раненного зверя.
— Где товар?! — Конни поставил стул обратно и снова наклонился к нему, его лицо исказила злость. Я видел, как напряглись мышцы на его шее.
В этот момент подошла Саша. В её руках была та самая розовая полоска, пахнущая всё той же навязчивой лавандой.
— Держи его, — скомандовала она Конни с деловым видом.
Пока он фиксировал голову рыдающего парня, Саша аккуратно, с видом знатока, приклеила уже тёплую, восковую полоску на его обнаженную грудь. Я слышал её ровное дыхание — такое спокойное среди этого хаоса.
— Ничего не знаю! — закричал парень, его голос сорвался на визг, пронзительный и неестественно высокий.
Саша не стала ждать. Она резко, одним точным движением, дёрнула за полоску. Звук отрывающихся волос — короткий, влажный щелчок — потонул в новом, душераздирающем вопле, который, казалось, заставил содрогнуться даже стены ангара. Эхо долго раскатывалось под сводами.
И тут Конни, вместо того чтобы продолжить, сделал нечто, от чего мой мозг на мгновение отказался воспринимать реальность. Он достал из кармана джинс свой айфон. Щелчок разблокировки прозвучал непривычно громко.
— Окей, Сири, Люмус! — скомандовал он чётким голосом.
Телефон вспыхнул ярким белым светом, слепящим в полумраке. Конни направил луч фонарика прямо в залитые слезами глаза парня.
— Назови имя! — орал он, тыкая светом в его лицо, как будто это был не смартфон, а лампа для допросов. Свет выхватывал из тьмы искаженное болью лицо, блестящие следы слез и слюны на подбородке.
Я стоял и смотрел. Смотрел на эту сюрреалистичную картину: на Конни с его «заклинанием», на Сашу, с удовлетворением разглядывающую свою полоску, на рыдающего, привязанного человека и на яркий свет телефона, освещающий во мраке всё это безумие. Чувство холодной дрожи пробежало по моей спине. Я повернул голову к Жану. На его лице не было ни удивления, ни гнева. Он смотрел на эту сцену, будто видел ее уже в тысячный раз.
— Жан, — произнес я тихо. — Какого хуя здесь происходит?
Он медленно перевёл на меня взгляд. Его глаза были пустыми.
— Я соскучился по Эрену, — просто сказал он. И в этих словах был весь ужас нашего положения. Его голос звучал приглушённо, будто доносился из-под толщи воды.
Этого было достаточно. Я резко шагнул вперёд, к этой клоунаде. Мои каблуки гулко стучали по бетону, и этот звук отдавался эхом.
— Остановитесь. Хватит.
Мой голос прозвучал негромко, но с такой металлической твёрдостью, что Конни мгновенно опустил руку с телефоном, а Саша замерла, всё ещё держа в руках злополучную полоску. Я подошел к дрожащему парню, взялся за спинку стула, поставив его ровно. Затем наклонился к самому его лицу. От него пахло страхом и потом — едкий, тошнотворный запах.
— Где берёшь товар? — спросил я ровным, бесстрастным голосом.
Он сглотнул, пытаясь говорить сквозь рыдания. Я слышал, как стучат его зубы.
— Я... не понимаю... не знаю...
Я не стал настаивать. Просто сменил тактику. Сделал паузу, давая ему собраться с мыслями.
— Как тебя зовут?
Вопрос, казалось, удивил его. Он на мгновение перестал плакать. Его дыхание выравнивалось, становилось менее прерывистым.
— Джейсон... — прошептал он, и в его голосе прозвучала крошечная надежда.
Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза. В ангаре было слышно, как капает вода где-то в углу — размеренно, как тиканье часов.
— Джейсон, — произнес я, и мой голос стал тише, но от этого каждое слово обретало ледяной оттенок. — Как поживает твоя мама?
Он замер. Абсолютно. Его дыхание остановилось, а потом вырвалось резким, судорожным вздохом. Слёзы высохли, сменившись чистым, немым ужасом. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось полное, безоговорочное понимание. Понимание того, что это не игра. Что я могу сделать. И что ставки только что взлетели до небес. Тишина в ангаре стала ещё давящее.
Его губы задрожали. Когда он заговорил, его голос был хриплым, прерывистым.
— Я... я не знаю его имени... — начал он, и слова понеслись лавиной, торопливые, путанные. — Говорят, что он чёрный, но это не точно... Он... он шлёт координаты... всегда с разных номеров... Я перевожу деньги на карту... каждый раз на новую карту... Клянусь! Я его никогда не видел!
Он говорил, захлёбываясь, торопясь выложить всё, что знал, лишь бы этот разговор закончился. Я слушал, не перебивая, глядя на него своим холодным, неморгающим взглядом. Когда он замолчал, исчерпав себя, я медленно выпрямился.
Информация была небогатой, но она была. И добыта она была не дурацкими фокусами с воском и заклинаниями, а простой, старой как мир, угрозой, бьющей точно в цель. Я кивнул Жану. Представление было окончено.
Когда Джейсона, белого как полотно и всё ещё дрожащего, отпустили, дав ему на прощание несколько недвусмысленных предупреждений, я ещё раз окинул взглядом ангар. Жан снова курил у штабелей, клубы дыма медленно поднимались к потолку. Конни выглядел слегка озадаченным, но довольным, переминаясь с ноги на ногу. Саша снова увлечённо изучала ногти, её алое платье всё так же кричаще выделялось в полумраке.
Мы сделали то, за чем пришли. Но глядя на эту троицу, я с горечью осознал, что без Эрена, нашего четвёртого, того, кто всегда знал, как довести любое дело до конца быстро и без дурацких импровизаций, мы были похожи на оркестр, потерявший дирижёра. И этот цирк, этот бессмысленный балаган, был тому прямым доказательством. Воздух всё ещё пах лавандой и страхом, и этот запах надолго останется у меня в памяти как напоминание того, что нам четверым по отдельности сложнее добиваться наших целей.
Мы двинулись на выход, тяжёлые ржавые ворота ангара с оглушительным скрежетом захлопнулись, словно заключая в стальные объятия весь тот абсурд и насилие, что разворачивались под его сводами. Ночь, холодная и влажная, обрушилась на нас всем своим грузом. Ветер был резкий и солёный, он с силой трепал волосы, заставляя воротники пальто подниматься выше, и приносил с собой запах океана, смешанный с едким душком мазута и чего-то невыразимо грустного — возможно, нашей собственной усталости и нарастающего бессилия. Месяц, прятался за рваными облаками, и лишь тусклые фонари отбрасывали на асфальт наши длинные, искаженные тени.
У подъезда, будто два чёрных хищника, затаившихся в ночи, стояли наши машины. Моя Audi — идеально чистая, её черный лак взблёскивал под скупым светом, каждый контур был отточен и агрессивен. И тёмно-синий Maserati Жана — элегантный, стремительный, его формы кричали о скорости и деньгах даже в полной неподвижности.
— Поехали ко мне, — бросил я, и мой голос прозвучал простуженным и хриплым. Я чувствовал тяжесть в каждой мышце, будто только что провёл несколько раундов на ринге, а не наблюдал за клоунадой. — Надо обсудить... этот цирк. Без Эрена мы превращаемся в труппу бродячих комедиантов.
Жан молча кивнул, его лицо в полумраке было похоже на маску — ни единой эмоции, только накопившаяся усталость в уголках глаз. Кажется, у него этот день тоже был полон забот. Он достал ключи, и направился к своей Maserati. Конни и Саша без слов последовали за мной к Audi. Дверь открылась беззвучно, и салон встретил нас знакомым, дорогим запахом кожи, но сегодня в нём витал другой, едва уловимый, но упрямый шлейф — цветочных, с нотами зеленого чая духов Энни. Этот нежный аромат казался сейчас жестокой насмешкой, призраком, преследующим меня даже сейчас.
Дорога до моего пентхауса пролетела в гнетущем, давящем молчании, нарушаемом лишь монотонным шумом шин по асфальту и приглушённым гулом ночного города за тонированными стёклами. Я вёл машину почти на автопилоте, руки судорожно сжимали руль, костяшки пальцев побелели. Перед глазами, как в дурном кино, прокручивались кадры сегодняшнего вечера: розовые восковые полоски в руках Саши, истеричный вопль привязанного парня, ослепительный свет айфона Конни и его нелепое заклинание. И над всем этим, как навязчивый мотив, — её лицо. Энни. Её голубые, слишком умные глаза, её упрямо сжатые губы, её молчаливый, полный скрытого смысла уход. Почему она не выходила у меня из головы? Почему её образ вставал передо мной даже сейчас, когда нужно было думать о реальных проблемах?
Мы подъехали к моему дому. Высокий, стеклянный небоскрёб, где я занимал пентхаус, возвышался над спящим городом. Я припарковал Audi на своём месте в подземном гараже, рядом встал Maserati Жана. Глухой гул двигателей стих, и нас окружило спокойствие подземки, пахнущее бетоном и бензином.
Мы молча вышли из машин. Щелчок центрального замка отлетел от стен эхом. Мы двинулись к лифту, и я нажал кнопку вызова. Лифт прибыл мгновенно, его двери бесшумно разъехались. Мы вошли внутрь.
Он быстро доставил нас на самый верх. Когда дверь открылась, нас охватила знакомая прохлада и тишина моего пентхауса. Пространство с панорамными окнами от пола до потолка, с минималистичной мебелью и безупречно чистыми линиями, с видом на бескрайнее море огней спящего города, казалось дереализацией, почти кощунственным контрастом после грязного, пропахшего болью и страхом ангара. Здесь царил порядок, контроль и красота. Там, в ангаре, — хаос, импровизация и уродство.
— Расслабляйтесь, — сказал я, снимая пальто и не глядя бросая его на спинку кожаного кресла. Голос прозвучал громче, чем нужно, нарушая повисшее в воздухе напряжение. — Виски? После сегодняшнего... мне кажется, нужно выпить всё.
— Конечно, — Жан, не глядя на меня, прошёл к огромному окну и уставился на город, его спина была прямой и напряженной, плечи слегка подняты. Он стоял, засунув руки в карманы, и казался чем-то слишком озабоченным. Конни и Саша устроились на огромном диване. Саша сняла туфли на высоченных каблуках и с облегчением поджала под себя ноги. Конни развалился, запрокинув голову на спинку, его лицо по-прежнему было раскрасневшимся от нерастраченного адреналина. Она положила голову ему на колени. Забавный они, однако, дуэт.
Я направился к бару — длинной, подсвеченной столешнице из черного полированного мрамора. Достал четыре тяжёлых хрустальных бокала, налил виски — выдержанный, дорогой, с насыщенным янтарным цветом и сложным ароматом дуба, ванили и дыма. Разнёс их. Воздух в гостиной постепенно начал наполняться терпким запахом алкоголя, табака — Жан наконец закурил, выпуская ровные клубы дыма, медленно поднимавшиеся к потолку, — и сладковатым парфюмом Саши. Эта смесь запахов была странной, диссонирующей, как и всё сегодня.
Я включил большой панельный экран на стене, запуская видеосвязь. Пока система загружалась, я стоял у бара, глотая виски и чувствуя, как его тепло медленно, но верно растекается по уставшему телу, пытаясь растворить ком напряжения под лопатками. Через несколько секунд на экране, занимавшем внушительную часть стены, появилось лицо Эрена. Соединение было неидеальным, картинка временами подтормаживала и распадалась на пиксели, звук немного отставал, но его ухмылка, знакомая, немного циничная и всегда уверенная, была видна идеально. Он сидел где-то в полутёмном баре или ресторане, за его спиной мелькали смутные силуэты, было видно Зика и его людей, доносился приглушённый гул чужих разговоров, а его лицо освещалось разноцветными отблесками неоновой вывески.
— Ну как там, на Сицилии? — я сделал ещё один глоток виски, ощущая, как алкоголь начинает делать свою работу, притупляя остроту восприятия. — Уже успел перелюбить всех местных красоток и перессориться с половиной мафии?
Эрен ухмыльнулся шире, его глаза, всегда такие живые и насмешливые, блестели даже через помехи связи.
— С триадой, всё идет как по маслу, получилось разобраться и избежать худшего, но пришлось задействовать для этого якудза — его голос был немного искажен, но энергичен. — Серьезные ребята. Жёсткие, предсказуемые, уважают правила. В отличие от наших местных ублюдков, которые готовы перегрызть друг другу глотки. — Он сделал глоток из своего бокала, на экране мелькнула его рука, плотно забитая тату. — А у вас там что за цирк был? Конни мне уже успел набрать целое сообщение, полное восклицательных знаков, про какие-то восковые полоски. Это что, у вас теперь салон красоты открылся? Новые методы работы? Пытка с гладеньким финишем?
Конни смущённо хмыкнул, потирая ладонью затылок, его уши покраснели.
— Без тебя скучно, братан, — пробормотал он. — Некому наводить красоту. Сегодня этот мелкий торговец... — он замолчал, поймав мой взгляд, и лишь развел руками, выразительно глядя на Сашу.
Та фыркнула, поправляя складки своего платья.
— А что? Эффективно же! — парировала она, поднимая свой бокал. — Я бы на его месте всё рассказала сразу.
Жан медленно обернулся от окна. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах стояла такая глубокая, беспросветная усталость, что, казалось, он вот-вот рухнет без сил.
— Эффективно, — его голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — На следующем допросе, может, будем ламинацией ресниц заниматься. Или бровей.
Разговор продолжался ещё минут десять-пятнадцать. Эрен подробно рассказывал о своих успехах на Сицилии, о нюансах переговоров, о характерах лидеров триады. Мы, в свою очередь, сквозь зубы, с неохотой и стыдом, делились деталями сегодняшнего провала. Когда видеозвонок наконец завершился и экран погас, в просторной гостиной повисла тяжелая, усталая пауза, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в углу. Я чувствовал себя абсолютно опустошённым. Мне отчаянно, до физической боли, нужен был глоток чего-то нормального, какого-то простого человеческого взаимодействия, которое напомнило бы, что где-то существует другая, не исковерканная жизнь.
Я прошёлся до кофейного столика, где стоял мой ноутбук. Щёлкнул тачпадом. Экран вспыхнул, освещая мое лицо холодным синим светом, и я сразу увидел уведомление из Discord. Kurva_Bober06. Уголки моих губ непроизвольно, помимо моей воли, дрогнули в слабой улыбке. Это имя, эта связь с анонимным другом, с которым мы три года назад познакомились в жестоких баталиях League of Legends, всегда была для меня своеобразным убежищем, островком нормальности в море дерьма, в котором я привык плавать. Здесь, в цифровом пространстве, я был не Армин Арлерт, наследник криминальной империи, не тот, кто отдает приказы и решает проблемы, а просто человек. Просто игрок под ником Colossal. Тот, кем я, возможно, мог бы стать при других обстоятельствах.
Kurva_Bober06: Дружище, давно не общались. Как дела? Совсем забыл старого друга?
Kurva_Bober06: Может, пару каток в LoL? Разомнём кости, как в старые добрые времена. Устроим им разнос.
Сolossal: Дел полно. И семейных, и... личных. Голова кругом.
Kurva_Bober06: Личных? Ого. Это что, на горизонте кто-то появился? Таки замутил с той самой девчонкой?
Сolossal: Можно и так сказать.
Kurva_Bober06: Рад за тебя, друг. Серьёзно. Только своих старых товарищей не забывай.
Сolossal: Как же забыть. Я всегда чертовски рад нашему общению. Времени бы ещё побольше иметь...
Kurva_Bober06: Это пиздец как взаимно. Ладно, не отвлекаю, деловой наш. Крепись там, держись на поверхности. Если что, я всегда тут.
Я улыбался, глядя на экран, на эти знакомые, ничего не значащие, но такие ценные для меня слова. Мои пальцы потянулись к клавиатуре, чтобы начать набирать ответ, но замерли над клавишами. Внезапный звонок моего телефона разорвал хрупкую иллюзию нормальности. Я вздрогнул, словно меня ударили током. Неизвестный номер. Раздражение, острое и мгновенное, вспыхнуло во мне. Кто смеет звонить в такой час? Кто нарушает этот миг затишья?
— Говорите, — я поднёс трубку к уху, и мой голос прозвучал холодно и отстранённо.
— Армин Арлерт? — голос на том конце был ровным, безэмоциональным, голос наемного работника, выполняющего свою работу. — Это касается Энни Леонхард.
Моё сердце не просто пропустило удар — оно, казалось, на секунду остановилось, замерло в ледяной пустоте. Я почувствовал, как все мускулы на лице напряглись, а пальцы непроизвольно сжали тонкий корпус телефона.
— Что с ней? — мой собственный голос прозвучал чужим, резким и напряженным. Я заметил, как Жан медленно обернулся от окна, его взгляд стал пристальным и настороженным. Конни и Саша перестали смеяться, уставившись на меня с внезапным интересом.
— Мы собрали предварительную информацию по вашему запросу, — продолжил безразличный голос. — Энни Леонхард. Приёмная. Её удочерили в десятилетнем возрасте из детского дома в России, в Ленинградской области, если точнее. Отец, господин Леонхардт, немецкий инженер, работавший тогда по контракту, забрал её в 2016 году. Дальнейшая информация требует более глубокой...
Я не слышал остального. Слова «приёмная... из детского дома в России» обрушились на меня не как звуки, а как физический удар в солнечное сплетение. Воздух с громким свистом вырвался из моих лёгких. В ушах зазвенело, комната перед глазами поплыла, краски стали яркими, неестественными, а потом на мгновение померкли. Я машинально, чтобы не упасть, оперся ладонью о холодную мраморную столешницу бара, чувствуя, как ноги становятся ватными.
И вдруг, как ослепительная вспышка, перед моим внутренним взором встала картина, яркая, чёткая, до мельчайших деталей: я в машине, всего пару часов назад. Салон, пахнущий её духами и моим парфюмом. Я за рулем, только что сорвав с её губ тот сладкий, тихий стон. Звонит Жан. Я отвечаю, раздражённый, отвлекаясь от неё, от её алых губ, от блеска в её глазах. Я переключаюсь на русский. Говорю чётко, отчеканивая слова: «Где он? В ангаре? Держите его. Буду через двадцать минут. Ничего с ним не делайте, пока я не приеду. Понял? Ничего. Нужно допросить». Я говорю о торговце, о пытках, о локациях в порту. Отдаю приказы. И её лицо на пассажирском сиденье. Её странное, напряженное выражение, похожее на обиду или ревность. Бледность. Сжатые губы. Как она смотрела в боковое стекло, но всё её тело, каждый мускул, были обращены ко мне, будто ловила каждое слово. Как она молча, не попрощавшись, резко вышла из машины и ушла, не оглядываясь.
Я считал это обидой. Ревностью. Детской, женской реакцией на то, что я говорю на непонятном ей языке о важных, мужских делах. Я, глупец, даже испытал тогда удовлетворение, самодовольство. Считал это доказательством своей власти над ней.
Она поняла.
Мысль пронеслась в голове не просто как догадка, а с ясностью, силой и ужасом удара молнии, прожигающей темноту. Она была не догадкой, а откровением, приговором.
Она все поняла. С самого начала понимала.
Холодная, тошнотворная паника, острой и всесокрушающей волной, поднялась от самого живота, заставляя сердце бешено, болезненно колотиться в груди, словно птицу, бьющуюся о стекло. Я почувствовал, как ладони моментально стали влажными и холодными, а по спине пробежали ледяные мурашки.
— ...полный отчёт пришлём на вашу электронную почту в течение часа, — донёсся до меня голос из трубки, словно из другого измерения.
— Присылайте, — выдавил я, голос прозвучал далёким, бесцветным. Я разорвал соединение, не в силах вынести ни секунды этого разговора, и бросил телефон на барную стойку. Он с грохотом отскочил и упал на пол. Мне было все равно.
Я стоял посреди своей роскошной, безупречной гостиной, сжимая край столешницы, чувствуя, как мелкая дрожь бежит от кончиков пальцев по всему телу, заставляя подрагивать мышцы на ногах. Комната, ещё мгновение назад бывшая моей неприступной крепостью, внезапно стала ловушкой, клеткой с зеркальными стенами, в которой я видел лишь собственное отражение — самоуверенного дурака, попавшегося в расставленные им же самим сети. Эти стены, этот вид на город, эти люди — всё превратилось в размытый фон для нарастающей, удушающей паники, сжимающей горло ледяными пальцами.
Осознание того, что она держала в руках козырь с самой первой ночи, с момента, как она, пьяная и податливая, упала в мои объятия, заставило меня чувствовать себя ловко обведенным вокруг пальца. Теперь она обладала информацией. И я даже не мог предположить, что она собирается с ней делать дальше. Знает ли она её истинную цену? Понимает ли, какую абсолютную, сокрушительную власть имеет надо мной в этот самый момент? Была ли её наигранная слабость, её сопротивление, её упрямство — частью какой-то своей, куда более изощрённой игры?
Жан медленно подошел ближе, его лицо выражало беспокойство, которого я не видел у него уже много лет.
— Армин? — его голос был тихим. — Что случилось? Это что-то серьёзное?
Но я уже не видел его. Не видел ни гостиной, ни города за окном, ни вопросительных взглядов Конни и Саши. Передо мной стояло лишь одно лицо — с холодными, пронзительно - голубыми глазами, которые, возможно, знали обо мне гораздо больше, чем я думал. И в этих глазах я видел теперь не наивную студентку, не игрушку, не объект охоты. Я видел равную. Соперницу. Самую настоящую, непредсказуемую и оттого вдвойне страшную, опасность. И это страшнее любой угрозы, с которой я сталкивался прежде.
Контроль. Всегда и во всем контроль. Это была моя мантра, мой щит от хаоса мира, моё главное оружие. А сейчас он ускользал сквозь пальцы с такой головокружительной скоростью, что захватывало дух и в глазах темнело. И виной тому была она. Та, которая с самой первой секунды, с того пьяного, нелепого поцелуя, вела свою собственную, тщательно продуманную игру, пока я самодовольно считал себя кукловодом.
Моё тело среагировало раньше, чем мозг успел проанализировать ситуацию и выработать хоть какой-то план. Я резко, почти грубо, выпрямился, оттолкнувшись от бара. Движения были решительными, порывистыми, лишёнными привычной плавности и уверенности. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, а ладони становятся ледяными и влажными.
— Мне нужно ехать, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, срываясь на полуслове, предательски выдавая внутреннюю трёпку. Я даже не посмотрел на них, не стал ничего объяснять. Что я мог сказать? Что меня, Армина Арлерта, наследника империи, того, чья семья годами держала в страхе половину города, провела как последнего лоха какая-то девятнадцатилетняя студентка? Что я, самоуверенный и слепой идиот, даже не удосужился проверить такую элементарную вещь, как её происхождение, и болтал при ней по-русски о таких вещах, за которые можно схлопотать пожизненное? Нет. Это было невозможно. Это был крах всего, кем я был.
Я шагнул к кожаному креслу сдёрнув с его спинки своё чёрное пальто даже не пытаясь надеть его. Просто скомкал в одной руке, чувствуя под пальцами податливую текстуру. Потом повернулся и почти побежал к выходу, к лифту, спиной ощущая их тяжёлые, недоумевающие взгляды.
— Армин, погоди! Ты в порядке? Куда ты? — донёсся сзади голос Жана, в котором слышалась неподдельная тревога, почти паника.
Но я уже не слышал, не воспринимал. Его слова разбивались о звон в ушах. Дверь в коридор распахнулась от моего резкого толчка, и я вылетел в него, почти не видя ничего перед собой. Указательный палец с силой, граничащей с яростью, вдавил кнопку вызова лифта. Сердце колотилось где-то в горле, бешеными, неровными ударами, сдавливая дыхание, вызывая лёгкое головокружение. Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную вечность. Я впился взглядом в цифры над дверью, отсчитывающие этажи, чувствуя, как паника, горячая, тошнотворная и липкая, поднимается от самого живота все выше, заполняя грудную клетку, сжимая лёгкие.
Она сидела рядом, смотрела в окно, слушала, как я говорю с Жаном о пытках, о торговце, о локациях в порту, и делала вид, что ничего не понимает, что обижена и ревнует. Играла свою роль. Играла её блестяще.
«Я докопаюсь до тебя, Армин Арлерт. Узнаю, кто ты на самом деле».
Её слова, сказанные в ресторане, всплыли в сознании. Я чувствовал как мир уходит из-под ног. Это были не пустые слова чтобы держать марку достоинства перед тем, кто сильнее. Это была прямая угроза, которую я просто не воспринял всерьёз. Идиот. Эрен всегда говорил, что грантники самые опасные. Блять.
Лифт наконец прибыл. Глухой щелчок, двери разъехались. Я ворвался внутрь, вдавил кнопку паркинга так, что чуть не сломал панель. Когда двери закрылись, плавно и бесшумно, отрезав меня от квартиры, от вопросов в глазах друзей, от того мира, где я всё ещё что-то значил. Я впервые за долгие, долгие годы почувствовал себя по-настоящему загнанным в угол. Не просто разозлённым, не просто раздраженным. А по-настоящему, до животного ужаса, напуганным. Это был страх нового уровня, холодный, бездонный, парализующий.
Лифт плавно поехал вниз. Я прислонился спиной к прохладной металлической стенке, пытаясь перевести дух, вобрать в себя хоть каплю этого искусственного холода, чтобы остудить пылающий изнутри ужас. Глаза были закрыты. В голове, словно заевшая, проклятая пластинка, крутилась одна-единственная мысль, обращённая к ней, к Энни, налитая бешеной яростью, странным, извращённым, щекочущим нервы восхищением и тем самым леденящим душу страхом.
Вот же мелкая сука... Вот же умная, хитрая, чёртова сука...
Она не просто понимала каждое моё слово. Она держала это при себе. Молчала. Ждала. Выжидала удобного момента? Зачем? Для шантажа? Для мести? Чтобы в нужный момент нанести удар? Или... или это была какая-то её собственная, сложная, многоходовая игра, правила которой я не понимал, а может, даже не видел? Может, всё это — и авария, и пьяный поцелуй, и её показная уязвимость — было частью плана? Стоп. Это уже паранойя какая-то.
Лифт с мягким толчком остановился. Двери открылись в полумрак, прохладу и запах бензина подземного паркинга. Я ринулся, почти не глядя по сторонам, ноги сами понесли меня вперёд. Воздух пах бетонной пылью, маслом и выхлопными газами — запах, обычно такой привычный и нейтральный, сейчас казался едким и враждебным. Мои шаги гулко, ускоренно отдавались под низкими сводами, эхо догоняло меня. Я почти бежал к своей Audi, выдёргивая из кармана брюк ключи. Пальцы плохо слушались, были влажными и холодными.
Сигнализация отключилась с тихим, привычным щелчком, который сейчас прозвучал как выстрел. Я дёрнул дверь, ввалился на водительское сиденье, с силой швырнул пальто на пассажирское. Кожа салона, обычно такая успокаивающая, сейчас казалась липкой и чужой. Пальцы, дрожащие и неловкие, с трудом нашли замок зажигания. Первая попытка — мимо, ключ скользнул по металлу. Вторая. Третья. Двигатель наконец завёлся с низким, мощным, знакомым рыком, который на секунду заглушил хаос в голове и странно, ненадолго успокоил нарастающую истерику.
Я резко включил передачу и с силой, до упора, нажал на газ. Шины пронзительным визгом сорвались с места, оставляя на сером бетоне две чёрные, дымящиеся полосы. Машина, словно выпущенная из арбалета, вырвалась из парковочного места и помчалась к выезду, её фары выхватывали из мрака бетонные колонны и чужие автомобили. Я не смотрел на спидометр, но всем телом чувствовал, как скорость нарастает, вжимая меня в кресло, отчего в ушах закладывало.
Я вылетел на ночную улицу, стремительно свернув в сторону её дома. Город проносился за окном размытым, небрежным калейдоскопом огней реклам, окон, фонарей. Я обгонял машины, резко, опасно перестраивался из ряда в ряд, мои руки мёртвой хваткой вцепились в руль. В голове не было плана, не было стратегии. Была только одна, простая, неотложная потребность: добраться до неё. Сейчас. Немедленно. Ворваться в её комнату, схватить за плечи, прижать к стене и посмотреть ей в глаза. Увидеть в них правду, обман, страх, торжество — да что, блядь, угодно. Вернуть себе контроль над ситуацией, который она у меня так ловко, так цинично выхватила прямо из-под носа.
Что она задумала? Чего она хочет? Денег? Власти надо мной? Или просто наблюдает, как я сам себя уничтожаю? — вопросы бились в такт с бешеным биением сердца, смешиваясь с рёвом мотора и свистом ветра в приоткрытое окно. Страх и ярость вели смертельный, безумный танец где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа. Я боялся её. Боялся той невидимой, но абсолютной власти, которую она надомной имела, держа в руках мой секрет. И в то же время яростно, до безумия, до потери пульса, желал её. Не как объект влечения, не как красивую игрушку. А как равного, достойного, опасного соперника, которого нужно догнать, схватить, сломить, подчинить, заставить снова стать той пьяной, податливой, наивной девчонкой которой она была в клубе. Но я уже понимал — этой девчонки больше не существовало. Возможно, её никогда и не было.
Машина мчалась по ночному городу, ревя мотором на прямых участках и визжа шинами на поворотах, а я гнал её ещё быстрее, пытаясь убежать от собственной паники и одновременно догнать ускользающую, шёлковую нить контроля над собственной жизнью. Всё — моя репутация, моя свобода, вся выстроенная с таким трудом империя моей семьи — было поставлено на карту в этой безумной гонке. И я, стиснув зубы до скрежета, с бешено бьющимся сердцем и холодным потом на спине, не собирался проигрывать. Не ей. Не сейчас.
