Наследники империй: Кровь на ладонях

      Дверь захлопнулась за мной с глухим, финальным стуком. Я прислонилась к ней спиной, выключаясь из его мира, где властвуют сила, деньги и связи. Воздух в прихожей пахнет по-домашнему — пылью, лавандовым освежителем и выпечкой. Обыденно. Безопасно. Но этот комок ледяного ужаса под рёбрами никак не хотел рассасываться.       В ушах всё ещё стоял гул, а в висках отдавалось бешеным стуком сердца.       «Допрашивать... Ангар... Ничего с ним не делайте, пока я не приеду...»       Обрывки фраз, произнесённые тем, низким, уверенным голосом, крутились в голове, складываясь в зловещий пазл. Допрос. Значит, там был кто-то, кого они держали. Просто так не допрашивают. Ангар. Какое-то промышленное, безликое место, где крики тонут в гулком эхо, а стены видят такое, о чём лучше не знать. А это «ничего не делайте»... Оно звучало не как просьба, а как приказ, отдаваемый тем, кто это «что-то» сделать был готов. Кто эти люди? Конни? Жан? Эрен? Или безликие тени в его услужении?       Я зажмурилась, пытаясь вытеснить образ — Армин, красивый и ухоженный, в своем безупречном пальто, отдаёт такие приказы. Две реальности не хотели складываться в одну.       — Ну, и как твоё «свиданьице»? Господи, на тебе лица нет.       Я вздрогнула, резко открыв глаза, словно пойманная на месте преступления. Из гостиной, освещенной лишь тёплым светом торшера, на меня смотрела Хитч. Она сидела, калачиком, укутавшись в плед, и её взгляд был тяжёлым — в нем смешались усталая забота и плохо скрываемое раздражение, которое копилось все эти часы ожидания.       — Хитч, я... — мой голос прозвучал хрипло, с ощущаемым сожалением.       — Я же тебя предупреждала, — перебила она, безжалостно выдёргивая меня из ступора. Её слова были острыми, как лезвие. — Я тебе в глаза говорила, что он — сплошная красная кнопка, ходячее предупреждение. Но нет же, наша умная Энни решила, что справится. Что он увидит в ней личность и будет вести себя прилично.       Во мне что-то ёкнуло — не столько от её упрека, сколько от собственного осознания всей идиотичности этой затеи. Она была права. На все сто. Но сейчас нужно было не оправдываться, а объяснять. Я встряхнулась, заставляя мозг работать, отодвигая панику в дальний угол.       — У меня не было выбора, — сказала я ровнее, отходя от двери и снимая куртку. Руки слегка дрожали. — Это не было решением пойти на свидание. Это была тактическая уступка. Если бы я не пошла сама, он бы зашел сюда, в нашу квартиру, и вытащил меня силой. Ты действительно думаешь, что наша дверь его остановит? — я посмотрела на неё прямо, стараясь донести всю серьёзность. — Так... так было меньше риска для всех. Для тебя, для Берта, для Райнера. Я пыталась локализовать ущерб.       Хитч тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, смазывая остатки макияжа. Злость из её глаз медленно уходила, сменившись натянутой, вымотанной тревогой. Она выглядела внезапно беззащитной.       — Чёрт, — выдохнула она, вставая. — Ладно. Иди сюда. Чай будешь? С мятой?       Я лишь кивнула, чувствуя, как ноги сами несут меня за ней на кухню. Резкий белый свет люстры после уютного полумрака гостиной резал глаза. Хитч щёлкнула кнопкой электрического чайника, и его ровное, настойчивое гудение заполнило комнату, став саундтреком к нашему тягостному молчанию.       Мы сидели за столом не глядя друг на друга. Я разглядывала царапины на столешнице, следы от кружек — любые детали, лишь бы не думать о том, что произошло. Чайник щёлкнул, и звук был резким, неприятным. Она разлила чай по кружкам, поставила передо мной одну. Пар густыми клубами поднимался вверх и таял в воздухе.       — Почему? — наконец спросила я, глядя на своё отражение в тёмной, почти чёрной поверхности чая. — Почему ты так его боишься? Я понимаю, что он опасный, что у него связи, но... в тебе что-то личное. Что-то острое. Я это вижу.       Хитч замерла сжимая свою кружку. Она смотрела куда-то мимо меня, в стену, за которой оставался её прошлый, непроработанный кошмар. В воздухе повисло напряжение.       — Был один парень, — начала она тихо, и голос её дрогнул на первом же слове. — В прошлом году. Такой же... харизматичный. Со стеклянными глазами. Богатый. Уверенный, что ему позволено всё, что мир — это его личная песочница. Я ему отказывала, он названивал, заваливал цветами, дорогими безделушками. В итоге... я сдалась. Решила, что, может, я предвзята. Что он и правда неплохой, просто не умеет иначе. Согласилась на одно свидание.       Она сделала глоток обжигающего чая, и рука её заметно дрожала. Я не дышала, боясь спугнуть это болезненное откровение.       — Оно было от начала до конца ужасным. Он говорил свысока, насмехался над официантом, пытался меня унизить какими-то «шутками». В итоге я не выдержала. Выложила ему всё, что о нём думаю, и ушла. Думала, на этом всё и закончится. — Она горько усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Наивная дура. Через неделю мы с девчонками пошли в клуб. Отрываться. И он там был. Я его игнорировала, вообще не смотрела в его сторону, делала вид, что его не существует. Выпила один коктейль... потом второй...       Хитч замолчала, в тишине кухни было слышно только наше неровное дыхание и гул холодильника. У меня в груди всё сжалось в тугой, холодный узел. Я уже знала, что будет дальше. Я не хотела этого слышать, но обязана была выслушать.       — А дальше — темнота, — её голос стал безжизненным, плоским, будто она читала сводку погоды. — Просто... провал. Обрывки ощущений. Головокружение. Тошнота. Я очнулась утром в каком-то отеле. Совсем одна. Вся разодетая, платье лежало в стороне. В голове — пустота, тяжесть, а в теле... — она сглотнула, и это было громко. — Я поняла. Мне что-то подмешали. И... воспользовались мной. Даже не знаю, был ли он один.       — Хитч... — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Сердце ушло в пятки. — Господи... Почему ты не пошла в полицию?       — С чего бы? — она посмотрела на меня, и в её глазах стояла такая бездонная боль, что мне стало физически плохо. — У меня не было доказательств. Только мои слова против слов богатого наследника с командой адвокатов. Я была для них быдлом, которое перебрало и теперь пытается сорвать куш. — Она снова горько усмехнулась. — Я уверена, что это был он. Он так настойчиво добивался своего, а я его послала, унизила. Это была месть. Самый простой для него способ доказать свою власть. Унизить. Сломать. Позже я узнала, что он улетел. На Сицилию, кстати, — она бросила на меня многозначительный взгляд. — Слился, мразь. И я... я просто пыталась забыть. Стереть. Как страшный сон. До сих пор хожу к терапевту, прорабатываю эту... травму. Иногда мне кажется, что запах его одеколона до сих пор преследует меня в толпе.       Последнее слово она произнесла с таким надрывом и стыдом, что мне захотелось обнять её, защитить от всего мира, стереть тот вечер из её памяти. Теперь-то я всё поняла до конца. Её страх, её гиперопека, её почти истеричная реакция на Армина — это не просто предубеждение или дурное предчувствие. Это шрам. Глубокий, кровоточащий шрам, оставленный человеком, который был его точной копией — из того же мира денег, вседозволенности и абсолютной власти, с теми же методами.       Я молча встала, задев коленом ножку стула, обошла стол и обняла её. Она на мгновение застыла, словно статуя, а потом обхватила меня в ответ, прижавшись лицом к моему плечу, и я почувствовала, как вздрагивает её спина от беззвучных, вымученных рыданий. Мы сидели так, пока чай в наших кружках не остыл окончательно, превратившись в мутную, холодную жижу.       — Прости, — прошептала я ей в волосы. — Я не знала. Я не понимала.       — Просто... будь осторожна, ладно? — её голос был приглушенным, детским. — Пожалуйста. Он того же поля ягода. Я это вижу. Чую нутром.       Мы разошлись по комнатам, не говоря больше ни слова. Воздух в квартире стал густым и тяжёлым, будто наполненным призраками прошлого Хитч и мрачными, ещё не сформировавшимися предчувствиями моего собственного будущего. Её история легла на мою тревогу мёртвым, свинцовым грузом. Теперь это была не просто моя проблема. Это была наша общая война, и я, сама того не желая, только что вступила на минное поле.       Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком. Я повернула ключ, и этот звук —чистый, механический — стал моим первым якорем в этом рушащемся мире. Я прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, позволив тяжести этого вечера окончательно придавить меня к полу. Ноги подкосились, и я медленно сползла вниз, свернувшись калачиком на прохладном, гладком паркете, чувствуя, как его неумолимая твёрдость вдавливается в бедро.       Внутри бушевал настоящий хаос. Он был слышен в ушах — навязчивый, зудящий гул, под который отбивало барабанную дробь моё бешено колотящееся сердце. И сквозь этот шум прорывались обрывки русской речи Армина, его властные руки, его поцелуй, который чувствовался теперь как пощёчина. А поверх этого, как чёрная, маслянистая плёнка, лёг плоский, обезличенный голос Хитч, рассказывающий о темноте, об отеле, о предательстве собственного тела. Два монолога, мужской и женский, сплелись в один жуткий, диссонирующий хор, который выкрикивал лишь одну фразу, одно предупреждение: ты в смертельной опасности. Ты — следующая.       Мне нужно было остановить это. Выключить панику, этот оглушительный визг сирены в подсознании. Просто дышать. Просто существовать в этом моменте, а не в тех, что неслись лавиной.       С усилием, упираясь ладонями в пол, я поднялась. Ноги были ватными, тело тяжёлым. Я подошла к письменному столу, заваленному конспектами и учебниками — артефактами нормальной жизни. Не глядя, почти на ощупь, я запустила пальцы в верхний ящик, скользнув мимо ручек, разноцветных маркеров, блокнотов с забавными надписями и вечно путающихся зарядок. Кончики пальцев наткнулись на знакомый, прохладный, отполированный временем контур. Мой якорь. Моё тайное оружие против самой себя.       Нож-бабочка. Балисонг.       Я вынула его. Корпус лежал в ладони идеально, как будто был её продолжением. Я не помнила, где и когда купила его. Кажется, на каком-то блошином рынке, лет в пятнадцать, из дурацкого, почти детского любопытства, желания обладать чем-то опасным и запретным. А потом он стал чем-то гораздо большим. Не оружием. Никогда. Он был медитацией. Дисциплиной. Молчаливым собеседником.       Большим пальцем я нажала на защёлку. Тихий, удовлетворяющий щелчок, чистый и резкий, разрезал тишину комнаты. Я взяла рукоять в ладонь, чувствуя её идеальную, анатомическую посадку, каждую выемку, каждый изгиб. Холод металла просачивался сквозь кожу, остужая горячий, липкий хаос, бегущий по моим жилам. Первое движение — отработанное до автоматизма, почти бессознательное. Кисть резко, но плавно дёрнулась, и рукояти с шелестящим, металлическим стуком разлетелись в стороны, обнажив узкую, холодную, смертельно серьёзную полоску лезвия.       Я замерла, глядя на сталь. Она не сверкала зловеще, как в голливудских боевиках. Она была матовой, тусклой, такой знакомой. В её мутном отражении я видела искажённое, бледное, испуганное собственное лицо. Лицо девушки, которая не знает правил игры, в которую её втянули.       И снова движение. Запястье проворачивалось с отточенной точностью, посылая импульс. Рукояти, послушные и быстрые, снова встретились в моей ладони с глухим, костяным стуком. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ритмичный, почти гипнотический танец, рождающийся на кончиках пальцев. Это был единственный язык, на котором я могла говорить, когда слова застревали в горле колючим, беззвучным комом. Это была дисциплина, которая не давала разуму разбежаться по самым темным и страшным углам, куда я боялась заглянуть.       Щёлк. Допрос. Армин в салоне машины, его голос — не просто жёсткий, а ледяной, лишённый каких бы то ни было эмоций, как у хирурга, констатирующего факт. Он говорит о человеке, как о вещи, как о проблеме, которую нужно решить. «Ничего с ним не делайте, пока я не приеду». Значит, кто-то другой — делает. Жан с его вечно сканирующим взглядом? Весельчак Конни? Безумный Эрен? Безликие громилы? Вывод был неизбежен и пугал своей очевидностью: его семья — это не просто богатые бизнесмены с сомнительными связями. Это настоящая преступная империя. И Хитч меня уже об этом предупреждала. Факт первый.       Щёлк. Он поворачивается и смотрит на меня. Его глаза горят не просто азартом, а холодным, хищным собственничеством. Он говорит по-русски, не скрываясь, не опуская голос, не переходя на шёпот. Он абсолютно уверен, что для меня это просто бессмысленный набор звуков, шумовой фон, не стоящий внимания. Факт второй: я для него — слепая. Глухая. Беззащитная мышка, которую он забавы ради пригласил в свою нору и теперь наблюдает, как она тыкается в стены.       Щёлк. Лицо Хитч, искаженное не просто болью, а глубоким, выжженным стыдом. Её пальцы, белые от напряжения, сжимающие кружку. «Он того же поля ягода. Я это вижу. Чую нутром». Её история — не абстрактное предупреждение «будь осторожна с парнями». Это инструкция по выживанию. Факт третий: его тип людей не останавливается ни перед чем. Ни перед шантажом, ни перед подкупом, ни перед насилием. Удовольствие и абсолютная власть для них — синонимы. Сопротивление лишь разжигает азарт.       Три факта, три части одного пазла, сложились в голове с леденящей душу, кристальной ясностью. Картина была законченной и ужасающей. Я сидела на пороховой бочке, начинённой динамитом, а он, улыбаясь своей обаятельной, ядовитой улыбкой, размахивал зажжённой спичкой, абсолютно уверенный, что я не понимаю, что он держит в руках. Что мне делать? Кричать? Бежать куда глаза глядят, бросив учёбу, новообретённых друзей, всю свою жизнь? Или, может, наивно позвонить в полицию и, заикаясь, рассказывать, что красивый богач Армин Арлерт говорил на непонятном языке про какой-то ангар и допрос? Меня поднимут на смех. Выставят истеричкой. Или того хуже — этот звонок каким-то волшебным образом дойдет до него самого, и тогда... тогда я действительно стану следующей Хитч. Только вряд ли отделаюсь одним испугом.       План? Какой может быть план, когда твой противник — не человек, а криминальная стихия, ураган в костюме от Brioni, сметающий всё на своём пути? У меня не было стратегии. Не было козырей. Был только голый, животный инстинкт. Инстинкт загнанного в угол зверя, чья единственная цель — защитить свою стаю. Хитч, уже искалеченную. Райнера, с его добрым сердцем и медвежьей силой. Берта, нашего вечного ребёнка. Не втягивать их в это. Не позволить им стать разменными монетами, пешками в этой игре, где ставки мне неведомы, но ясно одно — на кону стоят жизни.       Я снова взвесила нож в руке. Его вес был обманчиво невелик, но он чувствовался таким существенным, таким реальным. В мире, где почва уходила из-под ног, где стены рушились, а воздух становился ядовитым, он был единственной точкой соприкосновения с незыблемой действительностью. Лезвие не лгало. Оно не обещало и не угрожало. Оно просто было. И было создано для одной, единственной цели. В своей чудовищной простоте оно было честнее любого человека в моей жизни.       Внезапно я с пугающей четкостью представила, каково это — воткнуть его во что-то живое. В плоть. Не в тренировочную подушку, пылящуюся в углу, а в… Его плоть. В тот идеальный пресс под дорогой рубашкой. Рука сама, помимо моей воли, сжала рукоять так, что суставы затрещали, а пальцы онемели от напряжения. Нет. Это был тупик. Я не убийца. Я студентка факультета политологии. Девушка, которая залипает в глупые сериалы, переживает из-за оценок, любит запах кофе по утрам и мечтает стать прокурором. Этот путь вёл в никуда, в кромешную тьму, из которой нет возврата. Это была бы не победа, а окончательное и бесповоротное самоубийство.       Отчаяние снова накатило тяжелой, солёной волной, горьким комом подступив к горлу. Я с силой, почти со злостью, щёлкнула ножом в последний раз, пытаясь сбросить накопившееся напряжение, вышибить из головы чудовищные образы. Рукояти с глухим, финальным грохотом сошлись. В комнате воцарилась тишина. Глубокая, звенящая, как после взрыва.       И в эту самую тишину, густую и хрупкую, как первый лёд, врезался резкий, настойчивый, громкий звонок в дверь.       Сердце на секунду замерло, превратившись в ледышку где-то в горле, а потом рванулось в бешеной, хаотичной скачке, отдаваясь болью в висках. Адреналин, острый и едкий, ударил в кровь, заставив её гудеть и петь во всем теле.       Бертольд.       Мысль пронеслась, быстрая, как молния, и невероятно, невыносимо облегчающая. Бертольд. Наш вечный ребёнок, наше солнце, которое вечно теряет ключи, постоянно приходит под утро, всегда забывает, что у людей бывают нервы и свои, взрослые проблемы. Чёрт возьми, Берт, именно сейчас! В самый неподходящий момент!       Раздражение, знакомое и почти домашнее, смешалось с диким, животным облегчением. Конечно, Бертольд. Никто другой не стал бы звонить с такой наглостью, с таким бесцеремонным упорством в четыре часа утра. Это был кусочек нормальности, долгожданное возвращение в привычную, безопасную реальность, где самые страшные проблемы — это несданный экзамен, скрипучая дверь и закончившееся молоко для кофе.       Я судорожно, почти выронив, сложила нож. Но вместо того, чтобы запихнуть его обратно в ящик, моя рука будто сама, повинуясь какому-то глубинному, неосознанному импульсу, потянулась к карману джинс. Ткань была тесной, но лезвие, сложенное пополам, уместилось там идеально, лёгким, но ощутимым грузом, прижимаясь к бедру. Холодок металла проступал сквозь ткань, странно успокаивая. Я задвинула ящик, смахнула со стола невидимые соринки, пытаясь стереть следы своих панических манипуляций. Вытерла влажные ладони о грубую ткань джинс, пытаясь стереть с них и холодок металла, и липкий пот страха. Нужно было идти открывать, пока этот неугомонный дурак не разбудил своим звонком весь дом и не устроил истерику Хитч.       Сделав глубокий, прерывистый вдох, я потянулась к ручке двери, чтобы отпереть её. Желанное чувство безопасности согревало изнутри, как глоток виски. Сейчас открою, поругаюсь на Берта, может, он будет пьяный и смешной, начнёт рассказывать нелепые истории, и этот бесконечный, кошмарный день наконец-то... наконец-то закончится. Всё вернется на круги своя.       Я уже слышала, как Хитч, ворча и бормоча что-то невнятное сквозь сон, зашлёпала босыми ногами по коридору. «Иду, иду, мать твою! Успокойся, придурок!» — донесся её хриплый, полный раздражения и сна голос.       Моя рука легла на ключ в замке. Он поддался с тихим, таким привычным скрипом. Я потянула дверь на себя.       И этот скрип стал последним мирным, обыденным звуком в моей старой жизни.       Потому что следом, резко, как удар того самого лезвия, что лежало у меня в кармане, в пространство прихожей ворвался не пьяный, виноватый лепет Бертольда, а другой голос. Низкий, хриплый, сорванный, налитый такой нечеловеческой яростью, что кровь в моих жилах заледенела.       Я не разобрала слов. Только тон. Тон дикого, загнанного, сорвавшегося с цепи зверя, который пришёл требовать своё.       И тут же — испуганный, женский вскрик Хитч.       Всё. Ложное спокойствие, иллюзия нормальности — всё разбилось вдребезги, рассыпалось, как пыль. Комната, бывшая секунду назад моим островком безопасности, вдруг стала ловушкой. Воздух застыл, стал тяжелым и удушающим.       Он. Это был он.       Я вылетела из комнаты, подгоняемая этим леденящим душу звуком — не криком даже, а коротким, обрывающимся визгом, полным ужаса. То, что я увидела в гостиной, на секунду заставило мой мозг отказаться обрабатывать информацию. Картина была настолько чужеродной, настолько невозможной, что казалась болезненной галлюцинацией.       Армин. Он стоял в центре комнаты, спиной ко мне, но я узнала его по осанке, по линиям его дорогого пальто, теперь смятого. Но это был не тот ухоженный, контролирующий себя Армин из ресторана или даже из машины. Это было другое существо. Напряжённое, как струна, с вздувшимися венами на шее. Его правая рука была облокочена о стену, а под ней, прижатая, будто бабочка под стеклом, билась Хитч. Его ладонь сжимала её горло не с целью перекрыть дыхание, а как акт демонстрации власти, унизительного подчинения. Её глаза были полны слёз, лицо искажено гримасой боли и гнева.       — Отстань от неё! — выкрикивала она, царапая его руку. — Убирайся, ублюдок! Отстань от Энни!       — Заткнись и не мешайся, — его голос был не криком, а низким, рычащим звуком, который был страшнее любой истерики. Он вибрировал в воздухе, пробирал до костей.       И тут дверь напротив с грохотом распахнулась, и в проеме возник Райнер. Он был без майки, в одних спортивных штанах, его массивная, могущественная фигура, вдвое превосходящая Армина в объемах, казалось, заполнила собой всю прихожую. Его сонное лицо исказилось яростью.       — Убери от неё руки, сейчас же! — прогремел его бас, и стены, казалось, содрогнулись.       И вот тогда произошла та самая перемена, Армин не испугался. Он даже не напрягся. Он медленно, с преувеличенным спокойствием, повернул голову к Райнеру. Его взгляд, холодный и острый, как бритва, скользнул по могучим плечам, по сжатым кулакам, и на его губе дрогнула тень чего-то, что было похоже на презрительную усмешку. Он не отпустил Хитч, нет. Он просто швырнул её прочь от себя, как отшвыривают надоевшую вещь. Она с глухим стуком приземлилась на диван, захлёбываясь воздухом и рыданиями.       И вот он уже стоял лицом к лицу с Райнером. И хотя Райнер был гигантом, а Армин — строен и аристократичен, пространство между ними вдруг наполнилось такой плотной, такой опасной энергией, что стало трудно дышать. Армин не смотрел снизу вверх. Он смотрел на него, как змея на кролика.       — Если тебе не нужен целый пакет проблем с законом, — произнес Армин тихо, почти интимно, но каждое слово било по ушам, как молот, — то советую сидеть ниже травы, тише воды. У тебя же сестрёнка есть, да? И мама, которая работает в больнице на окраине? Прекрасные женщины. Хрупкие.       Он не стал продолжать. Он не нуждался в этом. Он видел, как по лицу Райнера прокатилась волна понимания, гнева и… страха. Той самой, рабской, унизительной покорности, которую навлекает не физическая сила, а знание того, что у твоего врага длинные руки, которые могут дотянуться до самого дорогого, пока ты спишь. Райнер замер. Его кулаки разжались. Моё сердце упало куда-то в пятки. Он сломал его. Одной фразой.       И тогда его взгляд, тяжелый и неумолимый, нашел меня. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах не было ни злости, ни ярости. Была лишь ледяная, тотальная решимость.       — Ты, — произнёс он. — Ты идёшь со мной.       Это не было вопросом. Не было просьбой. Это был приговор. Звук его голоса парализовал меня куда эффективнее, чем любая физическая сила. Я стояла, вжавшись в косяк двери, чувствуя, как холодок ножа в кармане жжет мне бедро. Я могла попытаться достать его. Но что это изменит? Он только что обезвредил Райнера, который в десять раз сильнее меня. Он раздавил Хитч. Любое моё сопротивление сейчас обрушит его гнев на них. На моих друзей. На их семьи.       Я увидела заплаканное лицо Хитч, её мольбу не слушать его. Я увидела сломленного Райнера, отведшего взгляд. И я поняла. Поняла, что единственный способ их защитить — это исчезнуть. Подчиниться.       Я сделала шаг вперёд. Ноги были ватными.       — Хорошо, — прошептала я, мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Я… я только обуюсь.       Я сделала движение к груде обуви у порога. Мои кроссовки лежали рядом с туфлями Хитч. Мне нужно было просто наклониться…       Но он не дал мне и этого. Моё тело ещё было повёрнуто, когда он оказался рядом. Его движение было стремительным и неожиданным. Он не взял меня за руку. Он схватил меня за шиворот моей же собственной толстовки, чуть ниже затылка, резко и грубо, заставляя вскрикнуть от неожиданности. Ткань врезалась в горло, перехватывая дыхание.       — Не надо, — коротко бросил он, и его голос снова был полон того ледяного металла.              Прежде чем я успела что-то понять, мир перевернулся с ног на голову. Он резко наклонился, поддел меня, и следующее, что я ощутила — это его плечо, врезавшееся мне в живот, и пол, уплывающий из-под ног. Воздух с силой вырвался из лёгких. Я повисла вниз головой, как трофей, как мешок с картошкой. Кровь ударила в голову, застучав в висках.       — Энни! — снова крикнула Хитч.       — Молчи, — бросил он через плечо, уже неся меня к выходу. Его шаги были твердыми и быстрыми. Я болталась у него на плече, беспомощная, смирившаяся. Мои руки бессильно свисали, одна ладонь рефлекторно прижималась к его спине, чтобы хоть как-то стабилизировать себя, другая сжала край его пальто. Я чувствовала напряжение его мышц под тканью, его силу, его абсолютное, тотальное физическое превосходство.       Он пошел к открытой двери и молча понёс меня прочь. Я мельком увидела испуганное лицо соседки из соседней квартиры, выглянувшей в приоткрытую дверь, и тут же скрывшейся. Потом — коридор с ярким, бездушным светом, от которого резало глаза после полумрака нашей квартиры.       Лестница. Он не стал ждать лифта. Он понёс меня вниз по ступенькам, и с каждой его ступенькой моё тело болезненно подбрасывало, ребра впивались в его плечо. Я зажмурилась, пытаясь отключиться, смириться, но унижение и ярость жгли изнутри сильнее, чем неудобная поза. Я была вещью. Объектом. Проблемой, которую он решал своим прямым, грубым способом.       Он вынес меня на улицу. Ночной воздух, холодный и влажный, ударил по разгорячённым щекам. Я услышала его шаги по асфальту, хлопок двери машины, и потом меня просто сбросили с плеча на заднее сиденье его Audi. Удар о кожу был несильным, но окончательно вышибающим дух. Я откатилась к противоположной двери, едва успев втянуть ноги, как дверь с глухим, герметичным стуком захлопнулась.       Я лежала в темноте слушая, как он обошел машину, сел за руль, с силой захлопнул свою дверь. Пахло кожей, вишнёвым табаком и им. Все тем же, что и несколько часов назад. Но теперь этот запах был запахом заключения.       Ключ повернулся в замке зажигания. Мотор завёлся с низким, угрожающим рыком. Он не посмотрел на меня в зеркало. Не сказал ни слова. Он просто тронулся с места, и меня отбросило назад. Я осталась лежать, прижавшись лбом к прохладной коже сиденья, слушая, как моё сердце медленно, с трудом возвращается к нормальному ритму. Я была похищена. И хуже всего было то, что я позволила этому случиться. Добровольно. Ради них.       Тишина в салоне была давящей. После хаоса, криков и лязга захлопывающейся двери она обрушилась на меня, как тяжелое, звуконепроницаемое одеяло. Единственным звуком, пронизывающим эту гнетущую пустоту, был низкий, яростный рёв мотора. Армин газовал так, будто пытался оставить позади не просто улицы города, а саму реальность, в которой он только что вломился в мою жизнь как ураган.       Я сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол, стараясь дышать тише, почти исчезнуть. Каждый мускул в моем теле был напряжен до боли, ожидая нового взрыва. Я украдкой смотрела на него. Его руки на руле были белыми в свете фонарей. Плечи неестественно напряжены, челюсть сжата так, что, казалось, вот-треснут зубы. Эта тишина была страшнее любых криков. В ней не было места для переговоров, для вопросов, для человеческого контакта. Это была тишина бури, замершей в самой своей сердцевине перед последним, сокрушительным ударом.       Что я сделала? Этот вопрос бился в висках в такт стуку сердца. В машине, когда он уезжал по звонку, он был холоден, контролировал себя. Сейчас контроль испарился, осталась лишь голая ярость. Он узнал что-то. Что-то, что перевернуло всё с ног на голову.       Тяжесть в кармане джинс внезапно показалась не успокоением, а насмешкой. Что я могла сделать с этим ножом против него, запертая в движущейся машине? Я просунула пальцы в карман, ощущая знакомый контур рукояти. Это был не план, а жест отчаяния, попытка ухватиться за что-то твёрдое в рушащемся мире.       — Какого чёрта происходит, Армин? — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшимся шепотом, который едва ли был слышен над шумом мотора.       Он не ответил. Не моргнул. Не повернул головы. Он просто прибавил газу, и меня отбросило назад. Его молчание было стеной, непроницаемой и абсолютной.       — Куда ты меня везёшь? — на этот раз в моем голосе зазвенела трещина, граничащая со слезами. Я не хотела плакать перед ним. Ни за что на свете. Но страх сжимал горло стальными пальцами.        Он с силой повернул руль на перекрёстке, и меня унесло в другой угол машины.       — Домой, — бросил он через плечо. Одно-единственное слово. Отчеканенное, как пуля, лишённое интонации, тепла, какого-либо смысла, кроме географического.       Это прозвучало как приговор. «Домой». К нему. В его логово. В его крепость, где не действовали законы внешнего мира, только его собственные, извращённые правила. Территория, где он сможет восстановить контроль, который, как ему казалось, ускользнул. Где он сможет разобраться со мной без свидетелей, без криков Хитч, без вмешательства Райнера.       После этого он не произнёс ни слова. Я откинулась на сиденье и уставилась в чёрное стекло, за которым проплывали чужие, безразличные огни.       Он резко заглушил двигатель на подземном паркинге стеклянной башни, взмывающей в небо. Я не успела пошевелиться, как его дверь распахнулась и захлопнулась. Моя распахнулась следом. Он не смотрел на меня. Его руки, сильные и безжалостные, потянули меня на себя за ноги, и прежде чем я успела вскрикнуть, я снова оказалась перекинутой через его плечо, как вещь, как добыча.       — Я могу идти сама! — попыталась я выкрикнуть, но он уже нёс меня к лифту, его шаги были быстрыми и решительными, а моё мнение на этот счёт никого не интересовало.       Зайдя в лифт он нажал на кнопку, и тот двигался так бесшумно и быстро, что закладывало уши. В отражении зеркала я видела нашу искаженную пару: его — яростного, но собранного, в своем смятом, но все еще безупречном пальто, и меня — растрепанную, без обуви, с лицом, распухшим от сдерживаемых слёз. Он смотрел прямо перед собой, на панель, где горела цифра последнего этажа. Пентхаус.       Лифт остановился, распахивая свои двери. Он пронес меня по короткому, темному коридору, прижал свою руку к сканеру у массивной двери. Щелчок. Он нажал на ручку двери, и прежде чем я успела что-либо увидеть, на нас обрушился звук. Громовая, яростная, разрушающая музыка. Гитары выли в истеричном соло, ударные били, как молот по наковальне, а хриплый голос вокалиста выкрикивал слова о безысходности, отчаянии и гневе. Dead Lakes - "Wrong Way". Он не выключил музыку в доме, прежде чем помчать за мной. Эта музыка была подтверждением его спешки.       Он переступил порог и, наконец, сбросил меня с плеча на пол. Я едва удержалась на ногах, пошатнувшись и инстинктивно ухватившись за ближайшую стену. Мои пальцы ощутили холод полированного черного мрамора.       Я подняла голову, и у меня перехватило дыхание.       Контраст с нашей уютной, заставленной книгами, заваленной вещами квартирой был настолько разительным, что мозг отказывался верить. Я стояла не в доме. Я стояла внутри архитектурного журнала. Гигантские окна от пола до потолка открывали панораму всего ночного города, но этот вид не вызывал восторга — он подавлял. Все здесь было подчинено строгой геометрии: низкий диван из черной кожи, мраморная барная стойка, глянцевая кухонная зона без единой видимой детали. Аквариум во всю стену вызывал чувство мегалофобии. Стерильный, холодный, бездушный минимализм. И в центре этого ледяного совершенства, оглушаемая кричащей музыкой, стояла я — живое, дышащее, испуганное существо, самое чужеродное здесь тело.       Он с силой захлопнул дверь. Глухой, герметичный удар, отсекающий последнюю связь с внешним миром. Он повернулся ко мне. Его глаза горели в полумраке. Он не кричал. Музыка кричала за него.       — Иди в комнату, — он прорычал, его голос пробивался сквозь гитарный вой. Он резким, отрывистым жестом указал рукой в сторону тёмного проёма в глубине зала, в котором я увидела белую заинтересованную морду. Его собака.       Я повиновалась. Что оставалось? Спорить с ураганом? Убеждать лаву не течь? Его воля в этой стерильной, отполированной до блеска коробке ощущалась плотной субстанцией, вытесняющей воздух. Мои ноги понесли меня сами, будто на невидимых нитях. Я переступила порог спальни, и меня охватило ощущение, будто я вошла в чёрную дыру, где звуки из гостиной становились приглушенными, а сердцебиение, наоборот, — оглушительно громким.       Комната была продолжением зала — та же гигантская, холодная эстетика. Огромное пространство, залитое отражённым светом мегаполиса. В ней, как алтарь, стояла низкая, широкая кровать, застеленная тёмно-серым шёлком, отливавшим синевой под неоновыми отсветами из окон.       Из полумрака ко мне подошла высокая, мускулистая тень. Белый доберман.  Он подошёл ко мне не спеша, его движения были тяжёлыми и полными скрытой силы. Светлые, невероятно умные глаза, лишённые собачьей простодушности, изучали меня без тени ласки или агрессии. Он обнюхал мои ноги, дрожащие руки, задержался у кармана, откуда пахло сталью, и, словно поставив точку в своём заключении, бесшумно развернулся и вышел в зал. Его уход был красноречивее любых слов. Пост сдан. Хозяин справится сам. Это осознание заставило меня внутренне сжаться.       Я осталась стоять посреди этого бездушного великолепия, не зная, куда деться. Присесть на кровать казалось кощунственным вторжением в его интимное пространство. Прислониться к стене — демонстрацией слабости, которую он тут же использует. Я просто стояла, как идиотка, сжимая и разжимая онемевшие кулаки, слушая, как в гостиной играла музыка. Но единственным звуком, заполнявшим мою вселенную, был бешеный, аритмичный стук моего собственного сердца, отдававшийся болью в ушах. Я чувствовала каждый удар, каждое сокращение, как будто оно пыталось вырваться из грудной клетки и улететь прочь от этого места.       Армин вошёл следом через пару минут, которые показались вечностью. В руке у него был разбитый телефон, и он скользнул взглядом по экрану, прежде чем поднять глаза. Он выглядел чуть более собранным, маска холодной ярости прилегла плотнее, но напряжение всё ещё исходило от него, как жар от раскалённого металла. Он не смотрел на меня, прошёл к прикроватной тумбе из чёрного матового дерева, чтобы положить телефон.       И вот он повернулся ко мне спиной. Его шея, открытый затылок, линия позвонков, проступающих под тонкой тканью дорогой рубашки. Момент. Это был тот самый момент, который выдаётся, наверное, раз в жизни. Шанс, который нельзя упустить, даже если он ведёт в пропасть. Мой мозг, перегруженный страхом и адреналином, наконец отключился, уступив место чему-то инстинктивному. Весь вечер — его похищение, его унижения, его презрительный тон, история Хитч — все это слилось в один ослепляющий, белый всполох ярости.       Я рванулась вперед. Пальцы сами, помимо воли, нашли в кармане знакомый, прохладный контур. Большим пальцем я нажала на защёлку. Щёлк. Звук был крошечным, но в звенящей тишине он грохнул, как выстрел. Я не думала о технике, о красоте движения. Я просто изо всех сил, с молитвой и проклятием на губах, прижала лезвие к его горлу.       Армин замер. Не просто перестал двигаться. Он будто превратился в статую. Даже дыхание его затаилось. Я чувствовала под подушечками пальцев тонкую кожу, упругость мышц и яростную, бешеную пульсацию сонной артерии. Острота стали едва-едва, словно нерешительно, впилась в кожу. На его шее, прямо под линией челюсти, проступила тонкая, алая ниточка. Капля крови, круглая и совершенная, выступила и повисла на лезвии.       Тишина, густая, как смола. Он не дёрнулся, не попытался отбросить меня. Просто стоял, принимая этот вызов.       — Серьёзно? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, обманчиво спокойно. Он прозвучал на русском. С акцентом. Я изначально слышала, что это не родной для него язык. — Ты уверена сейчас в разумности своих действий?       Это был не вопрос. Это была ловушка. Это был капкан, захлопывающийся вокруг меня с идеальной, беззвучной точностью. Он обратился ко мне на языке, которого я, по его прежним представлениям, не должна была знать. И в его тоне не было ни тени удивления или вопроса. Было… холодное, хищное, почти интеллектуальное любопытство. Он не спрашивал, понимаю ли я. Он констатировал факт и проверял мою реакцию.       Мой мозг, уже и так работавший на износ, на секунду отказал. Замешательство. Тупая, короткая надежда, что это случайность, игра воображения, что он просто бормочет что-то себе под нос. Но нет. Его поза, его абсолютная неподвижность, сам выбор слов — всё кричало об одном: он знал. Он знал, что я всё понимаю. И это знание было в тысячу раз страшнее самого ножа. Оно лишало меня последнего козыря, последней иллюзии безопасности.       Этой одной секунды моего ступора ему хватило с лихвой.       Его движение было настолько быстрым и точным, что мой глаз не успел зафиксировать его. Он не стал отбивать мою руку. Его собственная ладонь, сильная и горячая, молниеносно обхватила мою кисть, сжимающую нож, и сдавила её с такой нечеловеческой силой, что я услышала хруст. Острая, ослепляющая боль пронзила запястье, я вскрикнула, и мои пальцы сами, предательски, разжались. Нож с глухим стуком упал на плотный ковёр.       Не успел звук достичь моих ушей, как он меня дёрнул и его вторая рука уже обхватила меня за талию, прижимая к себе так, что воздух с силой вырвался из моих лёгких. Он резко, почти без усилия, развернулся и швырнул меня на кровать.       Я отскочила от шёлкового покрывала, мягкого и холодного, едва успев вдохнуть, как он уже был надо мной. Он навис всей своей массой, заслонив свет окон, город, небо — всё. Он снова заполнил собой всю вселенную. В его руке, бывшей пустой мгновение назад, уже был мой нож. Он взметнул его вверх, лезвие блеснуло в воздухе, и с коротким, яростным, почти животным выдохом он вонзил его в матрас. Удар был сильным и точным. Лезвие вошло в ткань с треском постельного белья, в сантиметре от моего виска. Я почувствовала, как шёлк покрывала дернулся от удара, и ощутила движение воздуха, рассеченного сталью.       Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести глаз. Мой взгляд метнулся с тонкой, кровоточащей царапины на его шее — его собственной крови, которую я заставила его пролить, — на его глаза. Они горели огнем. А на его губах, полных и чувственных, расползлась широкая, безумная, торжествующая улыбка. Улыбка хищника, который не просто поймал добычу, но и разгадал её последнюю уловку.       Он наклонился ко мне так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Я чувствовала его дыхание — горячее, с примесью дорогого виски и его собственного, мускусного запаха.       — Нож нужно доставать, когда готова убить, мышонок, — прошипел он, его голос был сладким, обволакивающим ядом. — А мы оба знаем, что ты не убийца. — Он медленно покачал головой, в его глазах плясали черти, рождённые из ярости и странного, извращённого восторга. — Нет… Ты просто мелкая дрянь, что тихо собирает информацию. Куда ты, блядь, собралась её дальше нести? В полицию? Родителям? Своим друзьям-студентам? Решила поиграть в шпиона?       Его слова били точно в цель. Они были призваны не просто унизить, а стереть в порошок. Утихомирить мой отчаянный, яростный порыв до уровня жалкой, детской, ни на что не влияющей выходки. Он пытался убедить и себя, и меня, что я — не опасность, а помеха. Не соперница, а назойливое насекомое. И на мгновение это сработало. Во мне вспыхнул испуг, жгучий стыд, ощущение собственной ничтожности и глупости. Я чуть не спасовала.       Но потом, из-под пластов страха, прорвалось нечто иное. Горячее, чёрное, копящееся, возможно, всю мою жизнь. Чистая, неразбавленная ярость. Он стоял надо мной, этот всесильный наследник преступной империи, этот король подполья, и читал мне нотации о бдительности и последствиях, в то время как сам был величайшим простаком, болваном, который сам, добровольно, выдал мне свою тайну!       Мой взгляд, ещё секунду назад полный испуга, встретился с его. Я почувствовала, как что-то щёлкает внутри, как сбрасывается предохранитель. Испуг в моих глазах погас, вытесненный холодной, острой, как лезвие, ненавистью. Я видела, как его улыбка дрогнула, как в его взгляде мелькнула тень удивления, уловившего эту мгновенную, радикальную перемену.       — Ничего я не собирала, — выдохнула я. И мой голос прозвучал на чистом, без единого признака акцента, русском языке. — Ты сам, как последний идиот, треплешься налево и направо.       Наступила та самая тишина, что бывает в моменте до взрыва. Его безумная, торжествующая улыбка исчезла, срезанная одним махом. Глаза, ещё секунду назад сиявшие насмешливым презрением, вспыхнули чистой, незамутненной злостью. В них читалось не просто раздражение, а яростное, унизительное, сокрушительное осознание правды. Правды, которую он не мог отрицать. Его собственная самоуверенность, его слепота, его мужское самомнение оказались его главным и самым позорным провалом. Я не охотилась за информацией. Он сам, собственноручно, вложил её мне в уши, разжевал и в рот положил, наивно полагая, что говорит на тайном, недоступном мне языке.       В этот самый миг, когда его психологическая защита дала трещину, когда он был ослеплен яростью — и на меня, и, что важнее, на самого себя, — я нанесла удар.       Мой кулак, собравший в себе всю боль, весь страх, все унижения этого вечера, от принудительного похода в ресторан и похищения до этого разговора, со всей моей немалой силы врезался ему в челюсть. Удар был техничным, отточенным годами тренировок. Голова его резко дернулась назад, он ахнул — коротко, сдавленно, от неожиданности и физической боли. Его тело на мгновение потеряло равновесие, он отшатнулся.       Этого мгновения мне хватило.       Я рванулась вперёд, используя его замешательство, упираясь руками в его грудь, сбрасывая его тяжелое тело с себя. Наша борьба была короткой, яростной и неистовой. Он попытался перехватить инициативу, его руки схватили меня за бедра, но я была проворнее, легче, ведомая слепым адреналином и той самой яростью, что придавала моим движениям нечеловеческую силу. Я вырвалась, перекатилась, и вот уже он оказался внизу, а я сверху, сидя на нём, тяжело дыша, с растрепанными волосами и горящими щеками.       И тут он… начал смеяться. Тихим, прерывистым, почти безумным смехом, который шёл из самой глубины его груди. Его глаза, полные ярости мгновение назад, теперь сияли каким-то странным, диким, безрассудным восхищением.       — Я просил заломать меня в постели, — выдохнул он, его голос был хриплым от смеха и от моего удара, — но не так же, малышка.       Его рука поднялась, пальцы, сильные и горячие, вцепились в мои волосы у затылка — не чтобы причинить боль, а с неотвратимой, властной нежностью. Другая рука обхватила мою талию, прижимая меня к нему так плотно, что я чувствовала каждый мускул его пресса, каждый изгиб его тела. Он притянул меня к себе, стирая последние миллиметры расстояния, последние преграды.       И он поцеловал меня.       Этот поцелуй был сражением, продолжением нашей схватки, но переведенным на другой метод. В нём была намешана и нежность, и ярость, и голод, признание равной силы и та самая тёмная, болезненная, необъяснимая связь, что тянула нас друг к другу с самой первой секунды в той проклятой аварии. Я ответила ему с той же силой, впиваясь губами в его губы, кусая их, чувствуя на языке металлический привкус его крови. Мои пальцы рвали пуговицы его дорогой рубашки. Его руки стаскивали с меня мою толстовку, ткань с громким треском разорвалась по шву, уступая его напору.       Это был катарсис, достигнутый через взаимное уничтожение. Акт взаимного признания в самом примитивном и самом честном его проявлении. Ярость, что пылала между нами, нашла наконец свой выход, трансформировавшись в необузданную, животную, всепоглощающую страсть.       Армин стянул с меня надорванную толстовку. Потом — майку. Я подняла руки вверх, давая ему избавить нас обоих от лишнего; от того, что сейчас мешалось, что было барьером в этом проявлении всех тех чувств, что у нас накопились. Он откинул мои вещи куда-то в сторону и притянул меня обратно к себе. Я ощутила жар его тела под моим.       — Твой запах... он сводит меня с ума. Ты пахнешь как чёртово тёплое лето.       Он прильнул губами к моей шее: засасывал нежную кожу, оставляя отметины, кусал, а после провёл языком до мочки уха, прикусив её. Его теплое, влажное дыхание вызвало волну мурашек по коже, а шёпот пустил дрожь по телу.       — Раздевайся. Снимай всё.       Я глянула ему в глаза — в эти бездонные синие глаза, что не выходили из моей головы с момента нашей первой встречи. И увидела в них своё отражение. Всё, что я ощущала, желала и чего боялась в эту секунду... я всё это видела в нём. В этот момент мы были как зеркало друг для друга, и это осознание заставляло трепетать ещё больше.       Я наклонилась к его лицу, и медленно провела языком по приоткрытым губам. Моё дыхание было рваным, тяжёлым — от нервов, от возбуждения.       — Я хочу, чтобы это сделал ты.       Его руки потянулись к застёжке моего бюстгальтера. Тихий щелчок. Бельё спадает с плеч, и он его откидывает куда-то в сторону — туда, где уже должны были валяться мои майка и толстовка. Армин подхватывает меня за бёдра и переворачивает, подминая под себя. Его губы накрывают сосок; он играет с ним языком, посасывает. Рукой сжимает вторую грудь.       Я прикрываю глаза наслаждаясь ощущениями, что он дарит. Моё тело активно откликается на его ласки, и первый, тихий стон вырывается с моего горла.       Его тёплые, сильные, властные руки опускаются ниже, оглаживают рёбра, живот... заставляют дышать глубже, быстрее. Его пальцы останавливаются на пуговице моих джинс — и он поднимает на меня голову, глядя в глаза. Медленно, будто издеваясь, расстёгивает застёжку. На его лице расплылась самодовольная улыбка.       — Если ли что-то, о чём я прямо сейчас должен знать... а, мышонок?       Он потянул джинсы — вместе с бельём — вниз.       Я закусила нижнюю губу глядя как он оставляет меня перед ним полностью голой, беззащитной. Слова застряли в горле. Он хотел услышать от меня то, что мне нравится, но я едва ли могла нормально дышать. Я никогда не чувствовала себя в постели с мужчиной неловко, но сейчас...       Вместо слов я накрыла его ладонь своей, и повела вверх по телу, медленно, осторожно. Бёдра... живот... провожу его ладонью меж грудей... и довожу до шеи. Мои глаза не отрываются от его. Вижу в них интерес, азарт, лёгкое замешательство. И я прижимаю его ладонь к шее сильнее, сдавливаю его пальцы своими.       Армин сразу всё понимает, из его груди выходит низкое, хриплое рычание. Он сдавливает мою шею — слегка перекрывая доступ к кислороду.       — Так вот, что тебе нравится, малышка? Хочешь, чтобы я сам решал, когда тебе можно дышать, а?       Он перенес вес своего тела на колени, приковывая меня к кровати. Его вторая рука скользнула меж моих ног. Пальцы медленно провели по киске, собирая влагу, и поднялись к клитору, нежно скользя по нему.       — Ты всегда заводишься с полуоборота?       Он ввёл пальцы внутрь — плавно, до упора. Воздух рванулся в мои лёгкие, но в тот же миг его хватка на шее сжалась сильнее, перекрывая дыхание.       — Нет-нет, мышонок, ты сама хотела поиграть в эти игры... И мы поиграем.        Его пальцы начали движение внутри — не просто поступательное, а вычерчивающее какие-то сложные, изощрённые узоры, выгибаясь и нащупывая самые глубокие, самые чувствительные точки. Он играл моим телом, как инструментом, наслаждаясь каждой дрожью, каждым подавленным стоном, каждой секундой моей покорности и беспомощности.       Я закрыла глаза. Слишком много. Слишком много эмоций, слишком много ощущений. Четыре из пяти чувств были атакованы одновременно, и моя нервная система трещала по швам. Казалось, еще секунда — и меня разорвет на тысячи мелких частей.       — Не смей. Смотри на меня.       Его голос был хриплым, требовательным.       Я открыла глаза и посмотрела на него. Он убрал руку с моей шеи, но не отпустил — его пальцы медленно, почти нежно, провели вниз по моему телу, оставляя на коже жгучие следы.       — Какая же ты красивая...       Армин вынул пальцы из меня и медленно, не отрывая взгляда, поднес их к своим губам. Он облизал их, и в его глазах читалось тёмное, бездонное удовольствие. У меня перехватило дыхание — и это не ускользнуло от него. По его лицу поползла довольная, хищная улыбка, от которой стало жарко и неловко одновременно.       Он резко развёл мои ноги в стороны, заставив сдавленно пискнуть. А затем я увидела, как он опускается между ними.       — Армин... — успела я выдохнуть.       Но договорить не получилось. Его рот накрыл меня, его язык — влажный, быстрый, безжалостно точный — вылизывал и посасывал клитор.       Громкий, неприкрытый стон вырвался из моего горла. Я почувствовала, как он выдохнул воздух через нос — сдавленный, торжествующий жест. Он усмехнулся прямо в мою плоть, и эта вибрация добила меня окончательно.       Я вцепилась ему в волосы, прижимая его лицо к себе ещё сильнее, теряя всякий контроль. Бёдра сами начали двигаться — короткие, прерывистые толчки в такт его языка.       Он тут же обхватил мои бёдра железной хваткой, пригвоздив к месту, лишив возможности двигаться. Полный контроль был снова у него. Я стонала и извивалась в его руках, но он держал меня неподвижно, позволяя чувствовать только то, что он давал.       И он мастерски делал своё дело. Целенаправленно доводя до самого края. Тело натянулось, как струна, — и я почувствовала, как всё во мне сжимается, готовое вот-вот разорваться, и беспомощно обмякнуть в его руках.       Оргазм накрыл с головой, смывая всё — и ярость, и страх, и необходимость думать. Громкий, надрывный стон вырвался из груди, и я обессиленно откинулась на шёлк его постели, пальцы разжались в его волосах.       Армин медленно поднялся и навис надо мной. В его глазах плясали не просто огоньки — целые костры торжества, собственничества и дикого удовлетворения. Он был не просто доволен. Он был победителем, доказавшим свою власть над моим телом.       — А ты громкая, — его голос был низким и густым, как мёд. — Мне нравится.       Мой мозг отказывался анализировать — поддевает он или говорит искренне. Тело ощущало только тягучее, ленивое спокойствие и полную, абсолютную удовлетворенность.       — Заткнись... — выдохнула я почти беззвучно, закрывая глаза.       Над моим лицом прозвучал тихий, хриплый смешок.       — О, нет-нет, моя хорошая. Я с тобой ещё не закончил.              Армин потянулся к прикроватной тумбочке, выдвинул маленький ящик и достал оттуда презерватив. Он скинул с себя штаны и белье, отправив их туда же, куда улетела моя одежда. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к его напряженному члену. Он поймал мой взгляд и усмехнулся.       — Всё хорошо?       Я безмолвно кивнула, приподнимаясь на локтях. Он подошёл вплотную и протянул презерватив.       — Хочешь это сделать сама?       Я взяла из его рук маленький квадратный пакетик. Полиэтилен шелестел в моих пальцах. Я не открывала его, просто вертела в руках, глядя на него.       — Я... на таблетках.       Его брови медленно поползли вверх. В глазах читалось не осуждение, а живой, неподдельный интерес.       — А как же вирусы? Инфекции? Не боишься? — спросил он, в его тоне не было насмешки, лишь деловой, отстранённый интерес.       Я окинула его обиженным, горящим взглядом.       — Я чистая! А ты... — я сделала паузу, глядя на его безупречную кожу, на идеальную линию скул. — Ты за каждую пылинку на своём пальто переживаешь. Не поверю, что ты не проверяешься и не следишь за этим.       Он молча, почти молниеносно, вырвал у меня из рук презерватив и отшвырнул его в сторону. В следующее мгновение он всей тяжестью навалился на меня, прижимая к матрасу.       — Ты права. Я чист. Я проверяюсь. И я не сую куда попало, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и властно.       Его губы вновь припали к моей шее, но теперь в его прикосновениях была не только страсть, но и какая-то новая, странная нежность. Я откинула голову, предоставляя ему полный доступ, и мои руки сами обвили его шею.       Он целовал, кусал, дразнил, разжигая во мне новую, ещё более сладкую волну возбуждения.       — Как тебе нравится? — прошептал он, его губы скользнули по моей щеке. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. По-настоящему.       — Я люблю... сзади, — смущённо выдохнула я, чувствуя выступающий румянец.       — Но я хочу видеть твоё лицо, — тихо, почти жалостливо, прошептал он. И тут же, одним резким, но мягким движением перевернул меня на живот. Его голос прозвучал уже над самым моим ухом, губы коснулись мочки: — Но твои стоны наслаждения... их я хочу слышать больше.       По телу пробежала волна мурашек. Я встала на колени и прогнулась, укладываясь грудью на прохладный шёлк его постели. Руки Армина легли на мою спину — нежно, почти трепетно, скользя вниз, к изгибу поясницы, к ягодицам, поглаживая и сжимая их.       И тут он резко шлёпнул меня. Звук был громким и влажным в тишине комнаты. Из моей груди вырвался не стон, а короткий, перехваченный вздох, в котором было больше наслаждения, чем протеста.       — Не думай, что я забыл о твоих наклонностях, малыш, — прорычал он, его голос был густым от возбуждения.       Он приставил член к входу и медленно, с почти болезненной аккуратностью, вошёл в меня. Его руки снова легли на мои бока, замерли. Он не двигался, давая мне привыкнуть к нему, к чувству заполненности, к тому, как наши тела слились воедино.       — Всё в порядке? — его голос прозвучал приглушенно, но ясно. В нём слышалось неподдельное, вымученное беспокойство. — Тебе комфортно?       — Да... — выдохнула я, сама удивляясь тому, насколько это было правдой. — Всё хорошо. Я... я чувствую тебя. Всего.       И только тогда он начал двигаться. Сначала — едва заметные покачивания, будто проверяя границы. Потом — глубже. Он взял меня одной рукой за бедро, приподнимая, а другой схватил за талию, задавая плавный, но неумолимый ритм. Я вцепилась в простыни, и из моей груди вырвался долгий, глубокий стон.       Это был новый танец. Без ярости, но с той же силой. Ощущение трения кожи о кожу, его тяжёлое дыхание у меня за спиной, его руки, держащие меня так властно, — всё это раскачивало меня, как на волнах. Каждый толчок был точным, выверенным, будто он изучал карту моего тела и находил все скрытые источники наслаждения. Я уже не стонала, а дышала прерывисто, по-собачьи, чувствуя, как горячая, томная тяжесть растекается от самого низа живота, заполняя всё тело.       — Армин...       Его имя сорвалось с моих губ не как осознанное слово, а как стон, мольба и признание в одном выдохе. Потому что в этом ритме, в этой сладкой, неспешной пытке не было места ничему, кроме него.       И этого оказалось достаточно. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло. Плавность сменилась яростью. Ритм стал глубже, более жадным, почти разрушительным. Он выбивал из меня стоны, перераставшие в сдавленные крики, в мольбы. Его ладонь снова ударила мои ягодицы — на этот раз звучнее, больнее, — а затем переместилась на затылок, прижимая мое лицо к прохладному шёлку.       — Хорошая девочка.       Я задыхалась. В горле пересохло, тело стало чужим, единственной реальностью были он и нарастающая, сокрушительная волна, готовая вот-вот обрушиться. Я была на грани, и он чувствовал это каждой клеткой.       — Армин... я кончаю... — проскулила я, и в голосе не было ничего, кроме чистой, животной отдачи.       — Кончай, моя маленькая.       Он убрал руку с моей шеи, упёрся ладонью в изголовье, перенося на неё вес. Другой рукой он приобнял меня ещё нежнее, положив палец на клитор, чтобы мягко, но настойчиво довести до конца. Он чутко держал ритм, не сбивая нарастающую во мне бурю.       Напряжение в теле достигло предела — и оборвалось. Я кончила, выдохнув его имя, и мир распался на миллион сверкающих осколков. На меня обрушилась приятная тяжесть и блаженная, всепоглощающая усталость. Но он не останавливался.       — Я скоро, милая... Потерпи немного.       Его голос был тише, более хриплым чем раньше, слова рвались на выдохе. Он был близок. Я сжала мышцы тазового дна — нарочно, отдавая ему последнее, что могла. И это сработало. С коротким, сдавленным стоном он кончил.       Он вышел из меня и рухнул на спину рядом, тяжело дыша. Через мгновение его рука потянула меня к себе, прижимая к горячему, влажному от пота телу.       — Ты... — начал он, но я не дала договорить.       Мои губы нашли его в немом, усталом поцелуе.       — Просто помолчи, — прошептала я, отрываясь. — Давай сегодня оставим всё как есть. Обсуждать, решать... Всё потом. Не сейчас. Сейчас слишком хорошо.       Он улыбнулся, и впервые за весь вечер эта улыбка была без тени ярости или насмешки. Просто усталая, мирная. Он притянул меня ближе.       — Я так устал за сегодня, — прошептал он в мои волосы.       — Тогда засыпай. Я ополоснусь в ванной и вернусь.       — Ну уж нет. Я тоже хочу. — В его глазах мелькнула знакомая хитринка. — Хочешь, вместе?       — Знаю я твои «вместе». Нет, я больше не могу. Я устала.       Он тихо рассмеялся и поднялся с постели.       — Ладно. Тогда я первый.       Он вышел, и я осталась лежать в тишине, прислушиваясь к шуму воды и к хаосу в собственной голове. И тут я вспомнила. Хитч. Я сорвалась с кровати, нашла в груде одежды телефон и торопливо набрала сообщение: «Со мной всё в порядке. Всё расскажу, когда вернусь. Не волнуйся». Ложь, такая маленькая и такая огромная. С меня было достаточно чужих тревог сегодня.       Через время вода в душе замолчала, и Армин вышел в спальню, закутанный в полотенце, обвитое вокруг бёдер. Его волосы были мокрыми, светлыми прядями падая на лоб. Он выглядел... опустошенным. Без той стальной брони ярости и контроля, что держала его все эти часы. Он был просто уставшим мужчиной.       Он молча подошел к кровати, сбросил полотенце и рухнул на простыни. Его плечи были напряжены даже сейчас. Через несколько секунд его дыхание стало ровным и тяжёлым. Он вырубился почти мгновенно, как солдат после боя.       Я лежала неподвижно, прислушиваясь к этому звуку. Потом так же молча поднялась и босиком прошла в его ванную. Воздух там был влажным и густым, пахло его дорогим гелем для душа — каким-то древесно-мускусным, как и он сам. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, глядя на своё отражение в огромном зеркале.       На меня смотрела незнакомка. Растрёпанные волосы, распухшие губы, синяк на щеке, куда он вцепился в порыве, и свежие, красные следы от его зубов и пальцев на шее, на груди, на бёдрах. Я выглядела так, будто меня переехал грузовик. Или переспала с мафиозником.       Мысль прозвучала в голове с пугающей, леденящей ясностью.       Ты переспала с мафиозником. С тем, кто допрашивает людей в ангарах. Кто врывается в дома. Кто держит за горло твоих друзей. Ублюдком. Опасным, жестоким ублюдком.       Во рту встала тошнотворная горечь. Я схватилась за раковину, чувствуя, как подкашиваются ноги. Что я натворила? Какая часть моего сломленного, искалеченного сознания сочла это приемлемым? Это было предательство. Предательство по отношению к Хитч, к себе самой, ко всем принципам.       Но тут же, сквозь тошноту и стыд, прорвалась другая волна. Воспоминание. Не о насилии. Не о страхе.       Воспоминание о том, как его руки, только что державшие меня так властно, вдруг становились до жути нежными. Как его голос, только что рычавший угрозы, срывался на шёпот, полный неподдельной заботы: «Тебе комфортно?» Как в его глазах, помимо ярости, жила какая-то древняя, дикая боль, которую я — о, Боже, — в каком-то извращенном смысле понимала.       Эта связь... она не была похожа ни на что. Она не была про «нравится» или «не нравится». Она была про что-то глубинное. Про узнавание. Про то, как два сломанных механизма вдруг находят друг в друге недостающую, пусть и острую как бритва, деталь.       Он знал, как проявлять жестокость. Да. Но в этом знании была ужасающая честность. Он не притворялся милым парнем. Он был тем, кем был. И в своём чудовищном проявлении власти над моим телом он, как это ни парадоксально, требовал и моей правды. Той самой, что заставила меня подставить ему горло.       Я провела пальцами по синяку на щеке. Больно. Но это была наша боль. Наша общая, выжженная территория.       Я глубоко вздохнула, пытаясь прогнать хаос. Стыд и острое, запретное понимание продолжали войну в моей груди. Не находя ответов, я механически открыла кран, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения, его сумасшедшую, всепоглощающую реальность.       Но я знала — это бесполезно. Он был не снаружи. Он был внутри. И от этого было не убежать.       Я зашла в душевую кабину и включив воду, зависнув стояла под струями душа, пытаясь смыть с себя не просто пот и запах его кожи, а сам этот вечер — его вторжение, его руки, его власть. Вода стекала по синякам, оставшимся от его пальцев, будто пытаясь стереть карту его собственничества. Но чем сильнее я терла кожу, тем явственнее проступала другая карта — та, что была выжжена изнутри. Отпечаток его сумасшедшей, всепоглощающей реальности, в которую я теперь была вписана против своей воли.       Я вытерлась грубым, белоснежным полотенцем — оно пахло им, этим дорогим, древесно-мускусным ароматом, что теперь будет преследовать меня повсюду. Накинув его на себя, я бесшумно вышла из ванной.       В гостиной царил полумрак, нарушаемый лишь призрачным свечением из спальни. Воздух был неподвижен и тяжёл. И сквозь эту тишину, словно из другого измерения, пробивалась музыка. Тихая, меланхоличная, гипнотизирующая. Chaos Chaos – «Do You Feel It?» Он не выключил её. Эти странные, парящие мелодии и отстранённый вокал создавали сюрреалистичный, почти потусторонний саундтрек к моему личному апокалипсису.       Горло пересохло до боли. Повернувшись, я увидела на массивном кофейном столике стеклянную бутылку воды. Рядом с ней, как одинокий маяк в ночи, стоял открытый ноутбук. Его синеватый экран отбрасывающим длинные, искажённые тени на стены и потолок.       Я подошла к столику и взяла бутылку, сделала глоток воды, чувствуя, как она обжигающей струйкой стекает в пустой желудок. Мой взгляд упал на экран. Discord. Он был открыт на его аккаунте.       Не надо, — строго сказала я себе. — Уходи. Закрой ноутбук. Вернись в постель.       Но руки сами потянулись вперёд, будто магнитом притягиваясь к этому светящемуся прямоугольнику. Любопытство, жгучее и нездоровое, пересилило инстинкт самосохранения.       Я медленно опустилась на колени перед столиком. Пол был холодным. Я провела пальцем по тачпаду, и курсор дрогнул. Первое, что я увидела — список серверов. Ничего необычного. Потом — список друзей. И тут моё сердце, уже измученное за вечер, на секунду замерло, а затем рванулось в бешеной скачке.       Kurva_Bober06.       Мой ник. Мой старый, глупый, такой родной ник, под которым я три года скрывалась от всего мира.       Я замерла, не в силах поверить. Мозг отказывался складывать два этих факта в одно целое. Это совпадение. Должно быть. Я прокрутила колесико мыши вверх, к началу сегодняшней переписки.       Сообщение от Colossal: «Дел полно. И семейных, и... личных. Голова кругом».       Его голос, такой уставший, каким я слышала его всего пару часов назад, прозвучал у меня в голове.       Ответ Kurva_Bober06: «Личных? Ого. Это что, на горизонте кто-то появился? Таки замутил с той самой девчонкой?»       И его, нет, ЕГО ответ: «Можно и так сказать.»       Мир не перевернулся. Он рассыпался. Просто разлетелся на миллиард мелких частиц, каждая из которых впивалась в сознание. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я сидела на коленях перед его ноутбуком, и всё во мне онемело.       Colossal.       Мой Колосс. Мой анонимный друг. Тот, с кем мы ночами спорили о философии и музыке. Кто признавался мне в своих самых тёмных страхах, в сомнениях. Кто шутил, что я — единственный человек, с которым он может быть просто собой. Просто человеком без обязательств.       Всё это время... это был он.       Тихое шуршание за спиной заставило меня вздрогнуть. Из темноты возник белый доберман. Он подошёл ко мне стуча ногтями по паркету, его умные, аквамариновые глаза смотрели на меня без осуждения, с каким-то... пониманием. Он ткнулся холодным носом в мою ладонь.       Я обхватила его голову дрожащими пальцами, гладя гладкую, тёплую шерсть. Я смотрела в его глаза, словно ища в них ответа на тот хаос, что царил внутри. А в голове проносились обрывки наших разговоров. Его слова: «Иногда мне кажется, что я исчезаю, и остаётся только фамилия». Его шутки. Его редкие, такие ценные моменты искренней, незащищённой слабости.       Я знала его. Я знала его душу лучше, чем кто-либо. И эта душа, вся в шрамах и боли, была мне дорога.       Медленно, как лунатик, я поднялась. Собака проводила меня взглядом. Я прошла обратно в спальню и остановилась в дверном проёме.       Он спал. По-детски, беззащитно, с разметавшимися по подушке белокурыми волосами. Его лицо, с которого наконец смылась маска ярости и холодной уверенности, было лицом того самого Колосса — уставшего, одинокого, запутавшегося человека.       Образ ублюдка, похитителя, мафиози — всё это рухнуло, погребённое под грузом нового, ошеломляющего знания. Я видела не монстра. Я видела того, чью нагую душу я держала в руках последние три года. И которую, сама того не ведая, уже успела полюбить как единственную родственную душу в этом аду.       Я подошла к кровати и молча залезла под одеяло. Прижалась своим голым телом к его спине, чувствуя под ладонью тёплую, живую кожу, ритм его сердца. Я вдохнула его запах — смесь дорогого геля и чего-то неуловимого, что было просто им, Колоссом, Армином, всем сразу.       И закрыла глаза, принимая эту новую, невозможную, чудовищную и прекрасную реальность.