Наследники империй: Кровь на ладонях

      Сознание возвращалось ко мне нехотя, продираясь сквозь густую темноту. Первым пришло ощущение запаха. Не моего шампуня, не пыли с книжных полок и даже не лавандового освежителя Хитч. Это был его запах. Смесь геля для душа с нотками сандала, свежей постели и чего-то неуловимого, чисто мужского, что теперь намертво впиталось в шёлк простыней. Я уткнулась лицом в подушку, вдыхая его, и по телу пробежала странная дрожь — нечто среднее между отвращением и сладким, запретным наслаждением.       Вторым делом пришла боль. Туповатая ломота в мышцах бёдер и спины, будто я вчера не сексом занималась, а брала КМС по кикбоксингу. Я потянулась, и одеяло сползло, обнажив синяк на боку — лиловый и болезненный, отпечаток его пальцев. В памяти всплыли другие картинки: его ладони, сжимающие мои запястья, его губы, прижатые к шее, его плавные движения, и голос, хриплый и властный. Я зажмурилась, пытаясь прогнать эти образы, но они врезались в подкорку, яркие и постыдные.       И поверх всего этого, как гром среди ясного неба, крутилось на повторе лишь одно слово. Colossal.       Мой Колосс. Мой анонимный спаситель, единственная душа в этом мире, с которой я могла быть начисто голой — без масок, без притворства. Тот, кому я жаловалась, с кем спорила о философии до трёх ночи, кто как-то признался, что боится тишины в собственной квартире. Три года. Три года я доверяла этому призраку из интернета куда больше, чем кому бы то ни было в реальной жизни.       А оказалось, я доверяла Армину Арлерту. Тому, кто допрашивает людей. Кто смотрит на всех, как на фигуры на шахматной доске. Кто ломает волю одной фразой. Тому, чьи пальцы впивались в горло Хитч, с той же лёгкостью, с какой ночью выводили нежные узоры на моей коже.       В голове поднялся невыносимый гул. Мафиози и Колосс. Два образа не просто не складывались — они яростно бились друг с другом, разрывая меня изнутри. Стыд пожирал меня, жгучий и едкий. Стыд за то, что поддалась. За то, что ответила на его поцелуй. За то, что сейчас лежу в его постели, а в груди теплится предательское, щемящее чувство, похожее на что-то вроде... понимания. Поняла ли я его? Или просто оправдывала чудовище, потому что оно оказалось тем самым человеком, чьи цифровые объятия стали для меня наркотиком?       Я села на кровати, и взгляд упал на стул. На нем небрежно валялась его рубашка — та самая, с которой я сорвала ночью пуговицы. Белая, дорогая, теперь безнадёжно испорченная. Я потянулась к ней не задумываясь, почти инстинктивно. Ткань была прохладной и мягкой. Я накинула её и запахнула, утопая в её размерах. Рукава свисали далеко ниже кончиков пальцев, подол почти доходил до колен. Я втянула носом воздух, и его запах, теперь исходивший от меня самой, на секунду успокоил внутренний ураган.       Я босиком вышла из спальни, и меня будто ударило по голове. Не болью, а чистым, оглушительным контрастом.       После сумрака спальни с её шторами-блекаутами зал наполнял ослепительный утренний свет, отражаясь в панорамных окнах. Воздух был другим — не тяжелым от запаха секса и выдержанного виски, а свежим, наполненным ароматом кофе и… жареного теста?       И тут я увидела его.       Армин стоял спиной ко мне у массивной кухонной островной стойки. На нем были только спортивные штаны и простой тёмный фартук, завязанный на голом торсе. И этот вид — его широкая, но удивительно изящная спина, перехваченная тесёмками, — заставил моё сердце совершить сальто. На слегка загорелой коже, прямо на лопатке и ниже, проступали красные, четкие полосы. Следы моих ногтей. Следы той дикой, животной похоти, что захлестнула нас обоих. Видеть эти свидетельства нашей страсти на его теле, пока он занимался чем-то настолько простым и бытовым, было до чёртиков приятно. Вчера он был ураганом, сносящим всё на своем пути. Сегодня он… мирно готовил завтрак.       Армин не услышал моего приближения, занятый чем-то на сковороде. Я подошла почти бесшумно, ведомая импульсом, который опередил мой разум. Я просто прижалась к его спине, обвила руками талию поверх грубой ткани фартука и прижалась щекой между лопаток, к теплой, бархатной коже.       Он замер. Не просто остановился, а будто превратился в камень. Каждую мышцу его спины я почувствовала напряжённой, как струну, будто его тело, привыкшее к опасности, в доли секунды проанализировало угрозу. Это длилось всего мгновение, но его было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки.       А потом это напряжение испарилось. Он расслабился, мягко и полностью, и одна из его рук легла поверх моих, сжимающих его.       — Доброе утро, мышонок, — его голос был низким, немного хриплым от длительного молчания, и от этих вибраций снова защемило где-то глубоко внутри.       Он медленно развернулся в моих объятиях. Его лицо было спокойным, умиротворённым, и без следа вчерашней ярости или той безумной усмешки. Он выглядел… моложе. Он прижал меня к себе, обнял крепче и опустил лицо в мои волосы. Его губы коснулись макушки — лёгкий, невесомый поцелуй.       — Как ты? — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был внимательным, сканирующим. — Выспалась? Ничего не болит?       — В порядке, — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал тихо и неуверенно. — Да. Выспалась.       Это была ложь, приправленная правдой. Я не была в порядке. Но в этом простом вопросе, в этой заботе, была такая обманчивая, такая опасная нормальность, что мне захотелось в неё поверить. Хотя бы на время этого утра.       Он не отпускал меня ещё несколько секунд, его руки лежали на моей спине, а мои — всё ещё сжимали края его фартука. Казалось, он проверял мои слова на прочность, всматриваясь в моё лицо, ища следы усталости или сожалений.       — Кофе уже готов, — наконец сказал он, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — И панкейки. Надеюсь, ты не на диете.       Он повернулся обратно к плите, и я увидела, как мышцы на его спине вновь играют под кожей, когда он переворачивает золотистый блинчик на сковороде. Этот вид — его спина в царапинах, его сосредоточенность на простом деле готовки — снова вызвал в груди тот странный, тёплый комок. Стыд и нежность, сплетённые в один тугой узел.       Я сделала шаг назад, позволив ему заниматься его делом, и просто смотрела, как он двигается по кухне — уверенно, без лишних движений. Даже в готовке он был хорош.       — Завтрак почти готов, — его голос вернул меня к реальности. — Присаживайся.       Я скользнула на высокий барный стул у острова, все еще кутаясь в его рубашку. Он работал с тихой, отточенной эффективностью. Сковорода отправилась в раковину, а на столе передо мной один за другим появились маленькие керамические горшочки: густой мёд, тёмно-вишнёвый джем и та самая нутелла, которую я в детстве видела лишь по телевизору, завидуя детям, что имели семьи. Это было обманчиво, невыносимо мило. Создавало иллюзию тех самых нормальных отношений, о которых я когда-то, казалось, мечтала.       Затем он вернулся с высокой стопкой ещё теплых панкейков и поставил её в центр. Аромат ванили и масла ударил в нос, заставляя желудок предательски сжаться от голода.       — Кофе? — спросил он, уже беря в руки узорчатую джезву.       — Да, пожалуйста. Чёрный.       Он налил в мою чашку густую, ароматную жидкость, затем плеснул немного себе и, наконец, сел напротив. Мы ели несколько минут в тишине, нарушаемой лишь звоном столовых приборов. Панкейки были идеальными — воздушными и нежными. А вот атмосфера между нами висела плотным, густым дымом, не дающим сделать вдох на полную грудь.       Армин прервал молчание первым, отпив глоток кофе.       — Какие планы на день?       Вопрос был обыденным, но от него повеяло таким холодком реальности, что я чуть не поперхнулась.       — Сегодня я свободна, — ответила я, откладывая вилку. — Но завтра утром лекции. Так что... мне нужно будет домой.       Он просто кивнул, его взгляд был невозмутимым. Ни протеста, ни воодушевления. Просто принятие к сведению. Я почувствовала лёгкий укол разочарования. Глупая, Энни. Глупая.       И тут моё собственное любопытство, эта вечная причина из-за которой я попадаю в какую-то задницу, пересилило осторожность. Я встретила его взгляд.       — Как ты узнал?       — Узнал что? — он поднял бровь, делая вид, что не понимает.       — Что я знаю русский. Ты же проверял.       На его губах дрогнула та самая уверенная, немного самодовольная улыбка, что сводила меня с ума и раздражала с первого дня.       — Немного поискал информацию. Это не было сложно.       В груди что-то ёкнуло — не страх, а возмущение. Чувство, что мои границы были так легко и непринуждённо нарушены.       — Это вмешательство в личную жизнь, — сказала я, и в голосе прозвучали стальные нотки, которые я почти себе не позволяла в его сторону.       Он откинулся на спинку стула, изучая меня. Его улыбка не исчезла, а стала лишь более острой.       — А разве ты не занималась тем же по отношению ко мне? — он произнес это тихо, но каждое слово я услышала максимально чётко. — Следила. Делала для себя заметки. Собирала пазл. Разница лишь в методах, мышонок. У меня ресурсы были... получше.       От его слов стало жарко. Он был прав. Абсолютно прав. И от этого становилось ещё невыносимее. Чтобы сменить тему, задавить это неприятное чувство, я спросила первое, что пришло в голову.       — Сколько языков ты знаешь?       — Четыре, — он пожал плечами, будто речь шла о коллекции монеток. — Английский, испанский, немецкий и русский.       Я невольно подняла брови. Четыре. Он говорил на них так же свободно, как дышал. Мир, который он мог охватить, был в два раза больше моего.       — Я знаю только два, — выдохнула я, и в голосе прозвучала непроизвольная горечь.       Повисла неловкая пауза. Его мир и мой. Наследник империи и студентка, мечтающая о карьере прокурора. Ирония была настолько горькой, что её можно было попробовать на вкус вместе с завтраком, что стоял у меня перед носом.       Я отпила глоток кофе, чтобы смыть её, и подняла на него глаза, набравшись смелости, которой у меня не было. Тишину нужно было разорвать, и я сделала это самым неуместным способом.       — Что это был за допрос в ангаре?       Его лицо изменилось мгновенно. Вся мягкость, все следы утренней расслабленности испарились, сменившись холодной, стальной маской. Его глаза стали плоскими и непроницаемыми, как лёд на озере.       — Энни, — его голос был низким и не допускающим возражений. — Не лезь не в своё дело.       Воздух сгустился, стал тяжёлым и едким. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — предупреждение, угрозу, — но слова так и не сорвались с его губ.       Вместо них пространство квартиры пронзил резкий звонок в дверь. А следом, прежде чем Армин успел среагировать, донесся чёткий, механический звук вводимого кода от дверного замка.       Он замер, его глаза, только что бывшие плоскими и непроницаемыми, сузились до щелочек. Он тяжело, с шипением выдохнул, провел рукой по лицу, с силой потер переносицу, и в этом жесте было столько усталого, отчаянного раздражения, что мне стало почти жаль его. Почти.       Дверь распахнулась, и в утреннюю тишину пентхауса, как ураган, ворвалась жизнь. Хаотичная, шумная. Это был не просто гам. Это было вторжение.       Первым ввалился Эрен. Он залетел в пространство, словно заполняя его собой. Загорелый, с взъерошенными волосами до плеч, падающими на лицо, из-под которых горели глаза с безумным, хаотичным блеском. На нём была мятая рубашка с расстёгнутыми пуговицами, обнажающая загорелую, забитую тату грудь.       — Ciao, Armin! — заорал он, и его голос, громкий и немного хриплый, гулко отозвался в пустом пространстве, ударив по стеклянным поверхностям. Его взгляд, скользнув по Армину, нашел меня. И завис. Его глаза, зелёные и пронзительные, как у хищной кошки, широко раскрылись от неподдельного, почти комичного удивления. Он замер на полпути, его губы на секунду застыли в немом вопросе, а потом медленно, очень медленно, растянулись в хищной, оценивающей улыбке. Он оскалил ровные белые зубы, и по моей спине пробежал ледяной холодок.        Следом за ним, словно тень, спокойно вошёл Жан — высокий, поджарый, с острым, умным лицом и внимательными, всё запоминающими глазами. Он был одет безупречно — тёмные брюки, свитер, — и его взгляд мгновенно, как сканер, снял ситуацию: я, босая, в рубашке Армина, сидящая за столом с остатками завтрака; Армин, стоящий напротив с лицом, выражавшим предельную степень раздражения. Жан сдержанно, почти вежливо кивнул мне, а потом перевёл взгляд на Армина, и в его глазах я прочитала сложную смесь извинения, беспокойства и немого вопроса.       — Прости, — тихо, но чётко произнес Жан. — Мы не знали, что... что у тебя гости. — Он сделал небольшую паузу, подбирая слово, и эта пауза была красноречивее любых извинений.       Рядом с ним возник Конни, бритоголовый и подвижный, с открытым, по-юношески выразительным лицом. Казалось, все его эмоции были выведены на экран. Прямо сейчас на этом экране горело «тревога».       — Чувак, ты вчера так сорвался... — начал он, размахивая руками, его слова полились рекой. — Твой телефон разбился, ты не отвечал. Мы звонили, писали. Решили, черт возьми, заскочить, глянуть, как ты. Всё в порядке? Не случилось ничего? — Его беспокойство было таким искренним, таким человечным, что меня обожгло. Эти люди, эти тени из криминального мира, искренне волновались за него. За того самого человека, который вчера громил нашу квартиру.       Моё внимание перехватила шатенка, которую я уже видела в клубе рядом с Конни. Пропустив всю напряженную сцену мимо ушей, она, словно снаряд, нацеленный на единственную важную цель, прошла мимо меня, беззастенчиво открыла массивную дверцу холодильника и начала в нём копаться с сосредоточенным видом исследователя.       Армин тяжело вздохнул. Это был не просто вздох, а целая тирада, высказанная в одном звуке.       — Конечно, Саша, конечно можно, — бросил он ей, не оборачиваясь. Его голос был абсолютно плоским, но каждый слог был начинён самым сухим и убийственным сарказмом. — Чувствуй себя как дома. Мой дом — твой дом. В смысле, веди себя в точности как у себя.       Саша что-то пробормотала в ответ, полностью поглощенная изучением содержимого полок, её «спасибо» прозвучало так же невпопад, как и её появление.       Последним, завершая процессию, вошёл высокий, светловолосый парень со стрижкой под фрица. Его появление было иным. Тяжёлым, весомым. Массивный, молчаливый, с лицом, на котором будто никогда не появлялось эмоций, высеченным из гранита вечной усталости и подозрительности. Он был одет в дорогой, но простой и, видимо, очень удобный костюм, его присутствие ощущалось как нечто материальное — гиря, брошенная в угол комнаты.       Все взгляды — любопытный Эрена, оценивающий Жана, беспокойный Конни — снова, как один, устремились на меня. Я почувствовала, как под этим коллективным давлением горят щёки. Я сидела, закутанная в рубашку Армина под прицелом этих глаз, и мне хотелось провалиться сквозь пол. Я была экспонатом. Девушкой, которую Армин Арлерт притащил в своё логово.       Армин поднялся с места. Один его жест — резкий, отмахивающийся, направляющий в гостиную — был понятен всем без слов. Жан и Конни послушно, почти рефлекторно двинулись к дивану, на котором уже обосновался парень, имени которого я не знала. Эрен же, не отрывая от меня своего хищного, заинтригованного взгляда, шагнул к Армину, снизив голос до доверительного, но всё ещё громкого шёпота.       — Слушай, там такая задница... — начал он на русском, его голос стал тише, деловитее, но от этого слова звучали лишь более зловеще. — Этот ублюдок...       Но Армин его мгновенно перебил. Он не сказал ни слова. Не нужно было. Он просто поднял руку и резко, почти отрывисто помотал раскрытой ладонью у своего горла, будто перерезая его. Универсальный, немой жест: «Заткнись. Немедленно.».       Эрен замер с открытым ртом, его фраза повисла в воздухе неоконченной. Все — Жан, обернувшийся у дивана, Конни, застывший на полпути, даже Саша, оторвавшаяся на секунду от йогурта, который она нашла в холодильнике, — удивленно уставились на Армина. В воздухе повисло густое, почти осязаемое недоумение. Почему? Почему он запрещает говорить на русском, на их рабочем языке? Что изменилось?       И тогда Армин заговорил сам. Мелодично, быстро и абсолютно непонятно для меня. На испанском. Я уловила только своё имя, произнесенное его губами с какой-то новой, странной интонацией, и слово «ruso». Русский. И все встало на свои места.       Конни присвистнул, его брови поползли вверх. Жан многозначительно перевёл взгляд с меня на Армина, медленно кивнул, его умное лицо выражало полное понимание и мгновенную переоценку обстановки. Эрен скривился, словно съел лимон, и сердито, с силой ткнул руки в карманы, его плечи напряглись от досады. Они отошли вглубь гостиной, к дивану, и зашептались, продолжая говорить на испанском. Их взгляды, украдкой бросаемые в мою сторону, стали ещё более пристальными, но теперь в них читалось не просто любопытство или оценка. Теперь там было удивление, смешанное с опаской. Я была не просто девушкой, которую Армин приволок на одну ночь. Я была девушкой, понимавшей их секреты. Точнее, так они теперь думали. Я была поднята в их глазах с уровня вещи до уровня… соучастницы? Потенциальной угрозы? Я не знала. Но мой статус изменился.       И в этот момент, когда я желала стать невидимой, раствориться в спинке барного стула, Саша наконец-то заметила меня. Её лицо, только что сосредоточенное на йогурте, озарилось широкой, беззаботной, солнечной улыбкой. Она подошла к барной стойке и уселась напротив, облокотив подбородок на сцепленные пальцы. Её глаза, большие и наивные, весело играли, брови попеременно поднимались и опускались в комичном ритме.       — Ну и как тебе? — спросила она, её голос был громким, звонким и абсолютно нестеснительным, раскалывая напряжённую тишину, установившуюся после испанского шёпота. — Он был хорош? Тебе понравилось?       Я поперхнулась своим горьким кофе. Жидкость обожгла горло, я закашлялась, из глаз брызнули слёзы. Кашель, громкий и неуместный, разнёсся по залу привлекая внимание. Все парни разом, будто по команде, повернули головы в нашу сторону. На лице Жана появилось выражение неловкости, он явно испытывал испанский стыд. Его удар ладонью по лбу был с такой силой, что звук шлепка разнёсся через всю комнату.       — Саша, — его голос прозвучал сдавленно, хрипло, будто его душили. — Сюда. Подойди. Сейчас же.       Он помахал рукой, сгоняя её с места как собаку. Саша лишь беззаботно улыбнулась, пожала плечами, как будто не понимая всей глубины своего панибратства, забрала со стола два оставшихся панкейка и пошла к ребятам, весело размахивая своей добычей, как трофеями.       А я осталась сидеть. В ахере. В оглушительном, унизительном, всепоглощающем смущении. Щёки пылали так, что я была уверенна, что моё лицо сейчас алое. Я смотрела в свою чашку, чувствуя, как на меня смотрят все присутствующие в этом проклятом зале. Я ловила взгляд Эрена — насмешливый и заинтересованный; Жана — сочувствующий и усталый; Конни — смущённый и виноватый; даже этот парень удостоил меня короткого, ничего не выражающего, но оттого ещё более давящего взгляда. Неловкость висела в воздухе густым, липким туманом, которым невозможно было дышать.       Прошло ещё несколько минут, показавшихся вечностью. Армин что-то тихо, на испанском говорил своим друзьям. Наконец, он пожал каждому руку — коротко, по-деловому, без лишних слов.       — Порко, рад видеть на нашей земле, — сказал он массивному молчаливому парню. Его голос снова стал гладким и вежливым, дипломатичным. Тот в ответ лишь кивнул, его каменное лицо не дрогнуло ни на миллиметр, лишь глаза на секунду встретились с глазами Армина, и в этом молчаливом диалоге, казалось, прошла целая встреча.       — Эрен, с возвращением, — Армин похлопал того по плечу, в этом жесте была и братская теплота, и лёгкий укор. — Остальное обсудим завтра. Всё. Без исключений.       Они попрощались — кто-то кивком, кто-то коротким взглядом в мою сторону — и стали по одному выходить за дверь. Эрен вышел последним, бросив на меня через плечо тот самый хищный, многообещающий взгляд, который словно говорил: «Это не конец. Мы еще пересечёмся».       Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, звенящая, тяжёлая, почти давящая, снова повисла в квартире, теперь уже кажущуюся вдвойне пустой после недавнего хаоса. Армин постоял секунду, спиной ко мне, его плечи были слегка опущены. Он будто собирался с мыслями, с силами, растворяя в себе остатки раздражения. Потом медленно, почти устало повернулся и подошёл ко мне. Он оказался за моей спиной, его руки легли мне на плечи — тяжёлые, тёплые, — а потом обвились вокруг талии, притягивая меня к себе, к его телу. Его подбородок коснулся моей макушки, и я почувствовала его глубокий вдох.       — Прости за этот балаган, — прошептал он, и его голос, приглушенный, был полон той самой утренней теплоты, которую на время смыло нашествием его «семьи». Но теперь в нём слышалось нечто большее — смущение? Покаяние? Или просто утомление от необходимости постоянно быть настороже, даже среди своих?       Его объятия были прочным коконом, в котором можно было спрятаться от стыда и неловкости, нанесенными его же людьми. Я сидела, прижавшись спиной к его груди, и слушала, как его сердцебиение постепенно замедляется, возвращаясь к нормальному ритму. «Балаган» — это было мягко сказано. То, что произошло, было скорее внезапной проверкой на прочность, стресс-тестом для наших едва зародившихся, нелепых и невозможных отношений. Я чувствовала, как сквозь тонкую ткань его рубашки, которую я всё ещё не решалась снять, передается тепло его тела, и это тепло было одновременно успокаивающим и тревожным. Оно напоминало о ночи, о той близости, что стёрла границы между врагами и любовниками, между будущим прокурором и мафиозником.       — Прости, — повторил он, и на этот раз его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и, что самое пугающее, искренне. — Они... привыкли врываться без спроса. Особенно когда волнуются. Вчерашний вечер... — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — был слишком эмоциональным для всех. Мой срыв, я разбил при них телефон и просто вылетел из квартиры за тобой... Они решили, что со мной что-то случилось.       Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Волновались. Из-за него. Эта мысль всё ещё не укладывалась в голове. Эти люди, от которых веяло такой силой и опасностью, были способны на простую человеческую тревогу. Диссонанс звенел в ушах, мешая собрать мысли воедино.       Он разжал объятия, и мне на секунду стало холодно без его тепла. Он прошёлся до мойки, налил себе стакан воды и выпил его залпом, его горло двигалось ритмично, и я невольно следила за этим движением, вспоминая, как эти же мышцы напрягались вчера от крика. Потом он облокотился о стойку, глядя на меня. Его взгляд был задумчивым, аналитическим, будто он заново выстраивал картину происходящего, в которую я вписалась таким неожиданным и сложным элементом.       — Зачем ты вообще пошла работать в ту кафешку? — спросил он наконец, нарушая тягостное молчание. — Учёба, все дела... Неужели тебе было мало занятий? Или это такой способ познакомиться с людьми? — В его голосе не было насмешки, лишь неподдельное любопытство.       Вопрос был естественным, но он меня вернул в реальность — в ту, что осталась за стенами его пентхауса. Реальность с неоплаченными счетами, поломанной машиной, студенческими подработками и необходимостью самой о себе заботиться. В его мире, вероятно, никто не работал бариста из-за денег.       — Деньги нужны, — ответила я, пожимая плечами и отводя взгляд в сторону гигантских окон, за которыми кипела жизнь, не имеющая к нему никакого отношения. — На ремонт машины. Та самая, помнишь? Из-за которой мы познакомились. Точнее, которую ты с Эреном вытягивал из кювета.       Тень осознания пробежала по его лицу. Да, он помнил. Авария. Наша первая встреча, закончившаяся моим шоком, и его удивлением, что я не перевернулась на крышу. Казалось, это было в прошлой жизни.       — А, та самая, — он кивнул, и в его глазах вспыхнул деловой, цепкий интерес. Он оттолкнулся от стойки, и его поза изменилась – из расслабленной она стала собранной, готовой к действию. — Где она сейчас?       — Под моим домом. На стоянке. Ждёт, пока у меня накопятся деньги на ремонт, — произнесла я с горьковатой иронией.       — Покажи мне её, — заявил он, и это прозвучало не как просьба, а как следующая логичная точка в его плане. — Собирайся, поехали.       Я уставилась на него как на идиота, не веря своим ушам. Он полностью игнорировал практическую сторону вопроса, как будто её не существовало.       — Поехали? — переспросила я, и в голосе зазвенели нотки истерики, которую я с трудом сдерживала. — Армин, ты вчера унес меня из дома, как мешок с картошкой, без обуви! Ты порвал мою толстовку, когда стаскивал её с меня. У меня нет кроссовок, чтобы банально выйти на улицу, не говоря уже о том, чтобы куда-то ехать! Мы в какой реальности находимся?       На его губах дрогнула уверенная, немного раздражающая улыбка, которая, как я уже начинала понимать, часто появлялась, когда он что-то предусмотрел.       — Кроссовки стоят на кофейном столике, — он мотнул головой в сторону гостиной, совершенно спокойно. — Привезли пару часов назад, пока ты спала. А толстовку наденешь мою. Считай, компенсация за испорченную.       Мой мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Кроссовки? Привезли? Пока я спала? Это было абсурдно. Я чувствовала себя героиней дурного романа, где богач решает всё проблемы щелчком пальцев, но в реальности это вызывало не восторг, а лёгкую панику.       — Откуда ты... знаешь мой размер? — выдавила я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки. На этот раз не от страха, а от странного, леденящего трепета.       Он пожал плечами, как будто речь шла о самой обыденной и логичной вещи на свете.       — Пока ты спала, я измерил линейкой твою стопу. По длине стельки определил размер. Примерно, конечно, но, думаю, угадал.       В воздухе повисла звенящая тишина. Он измерил. Мою. Стопу. Линейкой. Пока я спала без задних ног после бурной ночи. Это было одновременно до жути мило – он проявил заботу, он решил проблему, о которой я даже не успела толком подумать – и до чертиков жутко. Только он мог совмещать в одном жесте такую трогательную внимательность и такое тотальное, почти пугающее, нарушение всех границ. Это был он – весь, как на ладони. Гиперконтролирующий, расчетливый, но с какой-то своей, исковерканной логикой заботы, которая не спрашивала разрешения, а просто действовала, исходя из того, что он считал нужным.       Я, всё ещё в ступоре, подошла к кофейному столику. На нём лежала картонная коробка от бренда, чьи вещи я обычно только в витринах рассматривала, откладывая деньги на очередной учебник. Я медленно открыла её. Внутри, в мягком пыльнике, лежали кроссовки. Не вычурные, с гигантскими подошвами, а простые, элегантные, кожаные, как раз моего стиля, который он, видимо, тоже умудрился просканировать и проанализировать. Я примерила один на босую ногу — он сидел идеально, будто сшитый по ней. Нигде не жало, не натирало. Совершенство.       Я подняла на Армина взгляд. Он наблюдал за мной, прислонившись к дверному косяку, всё с той же мягкой, удовлетворённой улыбкой человека, который не сомневался в результате.       — Ну? — спросил он одним коротким выдохом.       — Подошли, — коротко ответила я, не в силах найти более подходящих слов. Что я еще могла сказать? «Спасибо, что измерил мои ноги пока я спала, ты чудесный»?       Мы оделись — я в его просторной, пахнущей им толстовке, утопая в её размерах, и в новых, идеально сидящих кроссовках; он, как всегда, в своем безупречном виде. Мы молча спустились лифтом на подземный паркинг и пошли к машине. Тишина в салоне его «Audi» на этот раз была не давящей, а задумчивой, насыщенной невысказанными мыслями. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, на обычных людей с их обычными проблемами, и чувствовала себя астронавтом, вернувшимся на Землю после того, как ненадолго покидал её.       Армин вёз меня домой. Туда, где меня ждали вопросы, упрёки, слёзы Хитч и необходимость как-то, чёрт возьми, объяснять произошедшее. Туда, где стояла моя поломанная машина — последнее, самое материальное напоминание о той жизни, что была у меня до него. До аварии, до ресторана, до ножа и до того шокирующего открытия в Discord. И я с растущей, холодной ясностью понимала, что какой бы идеальный ремонт он сейчас ни оплатил, починить ту, прежнюю жизнь, будет уже невозможно. Она разбилась вдребезги, и мы оба держали в руках по осколку.       Тишина в салоне машины была обманчивой. Она была не пустой, а густо насыщенной невысказанным. Я уставилась в окно, но не видела ни улиц, ни людей. Перед моим внутренним взором проносились обрывки вчерашнего: испуганное лицо Хитч, сломленный взгляд Райнера, хруст моей толстовки и летящие в стороны пуговицы его рубашки. Я машинально начала листать ленту в телефоне, пытаясь найти в чужой, нормальной жизни хоть какую-то точку опоры. Прокручивала анонсы концертов, выставок, вечеринок...       И тут мой взгляд зацепился за один из постов. Я обернулась к Армину. Его профиль был освещён слабым светом приборной панели, он казался сосредоточенным на дороге, но я чувствовала — его внимание частично было здесь, со мной.       — Слушай, — начала я, нарушая молчание. — В конце месяца, тридцать первого октября, будет одна крупная вечеринка. По случаю Хеллоуина. Загородом, на вилле дочери сенатора. — Я сделала небольшую паузу, наблюдая за его реакцией. Её не последовало. — Ожидается полный сбор. Не только из нашего колледжа, но и из других универов. Говорят, даже ребята из Йеля и Гарварда подтянутся. Ты будешь?       Он медленно, не отрывая взгляда от дороги, отрицательно покачал головой.       — Нет. В тот день у меня дела.       Дела. Всегда у него были эти «дела». За этим словом стояла целая вселенная, в которую мне был закрыт вход. Вселенная ангаров, допросов и тихих, недетских разговоров на испанском. Меня вдруг резко кольнуло желание проткнуть эту броню, напомнить ему, что его секреты — не такие уж и секреты.       — Понятно, — сказала я, и вложила в голос лёгкую, язвительную нотку. — Дела. В ангаре?       Он на секунду повернул голову. В свете встречных фар я увидела, как уголок его рта дрогнул. Но это не была улыбка. Это было нечто более острое и холодное.       — В подвале, — парировал он, его голос был абсолютно ровным, плоским, как лезвие. — Ангары — это для масштабных проектов. — Он произнёс это с такой убийственной, отстраненной серьёзностью, что мурашки побежали по моим рукам. Это не была шутка. Это была демонстрация дистанции. Жесткое, но не агрессивное напоминание: «Не заходи туда. Эта территория не для тебя».       Больше я не пыталась разговаривать. Мы доехали до моего дома в гнетущем молчании. Он припарковался рядом с парадной, и я вышла, снова ощутив под ногами твёрдую, знакомую землю своего мира. Воздух здесь пах иначе — не дорогими дифузорами, а пылью, осенней листвой и едва уловимым ароматом выпечки из соседней кофейни.       — Вон она, — я указала на свою старую, помятую машину, одиноко стоявшую в дальнем углу стоянки. Она выглядела такой жалкой и неуместной на фоне его блестящей «Audi».       Мы подошли к ней. Армин снял своё безупречное пальто, аккуратно сложил его и оставил на сидении своей машины. Потом, не говоря ни слова, закатал рукава рубашки, обнажив предплечья. Этот простой, рабочий жест снова заставил меня по-новому на него взглянуть.       Он попросил ключи, которые я, какого-то чёрта, всё время таскала с собой в кармане, и открыл водительскую дверь, а после капот. Я стояла рядом, наблюдая, как он, склонившись над двигателем, внимательно изучал его внутренности. Его движения были точными, уверенными. Он проверял клеммы аккумулятора, щупал патрубки, заглянул в расширительный бачок. Потом отошёл, присел на корточки и осмотрел колёса, особенно то, что было повреждено при аварии. В нем не было ни капли пренебрежения к старому железу. Был чисто технический, аналитический интерес.       — Деформация диска, — констатировал он, поднимаясь. — Требует замены. И развал-схождение, само собой. По двигателю... нужно смотреть в сервисе. Я вызову эвакуатор. Машиной займутся мои люди. Отвезут в хороший сервис, сделают все как надо. — Армин, нет, — я запротестовала, чувствуя, как нарастает паника. — Это слишком. Я не могу принять это. Я...       — Энни, — он перебил меня, но его голос не был резким. Он был спокойным и непререкаемым. Армин посмотрел на меня прямо. — Это моё желание. Ты мне ничего не должна. Ни копейки. Ни слова благодарности, если не захочешь. Я считаю это своей ответственностью.       В его тоне не было места для дискуссий, а я в тот момент была слишком измотана, чтобы спорить. Я просто кивнула, сдаваясь.       Потом мой взгляд самопроизвольно поднялся на окна нашей квартиры. За одним из них, я знала, была Хитч. И, возможно, Райнер с Бертольдом. Меня снова, как холодной волной, накрыло осознанием того, что ждёт меня за этой дверью.       — Ладно, — тихо сказала я. — Тогда пошли. Сейчас мне предстоит самое сложное — оправдываться перед Хитч за вчерашний погром.       Он захлопнул капот, звук был громким и финальным.       — Не оправдываться, — поправил он меня, подходя ближе. — И не тебе. Я сам это сделаю.       Я уставилась на него в изумлении. Он? Армин Арлерт? Будет извиняться перед моими друзьями? Этого я не ожидала даже в самых смелых фантазиях.       Мы молча вошли в подъезд. Знакомая, чуть затхлая атмосфера, старые ступеньки — всё это было таким родным и таким далёким одновременно. Я достала ключи, но рука дрогнула. Он мягко взял ключи у меня из рук, вставил их в замок и повернул. Пути назад не было.       Дверь открылась, и мы шагнули внутрь.       Они были все там, в гостиной, как по команде. Застывшая картина ожидания и тревоги. Райнер сидел на диване, его мощное тело было напряжено, руки сжаты в кулаки на коленях. Бертольд нервно переминался с ноги на ногу рядом с ним, его обычно беззаботное лицо было искажено беспокойством. И Хитч. Она стояла у окна, обняв себя за плечи, и её взгляд, полный боли, гнева и страха, впился в меня, а потом в Армина.       Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Я видела, как Райнер инстинктивно привстал, готовый к защите.       И тогда Армин сделал шаг вперёд. Он поднял обе руки ладонями наружу — универсальный жест мира, отсутствия угрозы. Его поза была открытой, но не подобострастной.       — Я бы хотел извиниться, — его голос прозвучал чётко и ровно, заполняя собой гнетущую тишину. Все взгляды приковались к нему. — За вчерашнее ночное происшествие. За моё поведение. Оно было абсолютно неприемлемым. — Он перевел взгляд на Райнера. — Мы с Энни поругались, и я был вне себя от гнева. Я совершил действия, что были недопустимы. Сказал вещи, которые не должен был говорить никогда. Райнер, — он назвал его по имени, и в его голосе прозвучала твёрдая искренность, — всё, что я сказал в угрозах... забудь, пожалуйста. Я не имел это в виду. Это была глупая, недостойная попытка запугать. Я отвечаю за свои слова и отзываю их. Все.       В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как гудит холодильник на кухне. Райнер медленно выдохнул, его плечи опали. В его глазах читалось не просто облегчение, а некое удивлённое уважение. Он кивнул, коротко и сдержанно. Этого было достаточно.       Я почувствовала, как что-то сжимается у меня в груди. Это было не то извинение, на которое я рассчитывала. Оно было куда более мощным. Он не оправдывался, не перекладывал вину. Он взял её на себя полностью и безоговорочно. И в этот момент мафиози куда-то исчез, и перед моими друзьями стоял просто человек, который облажался и пытался это исправить.       — Энни, — позвала Хитч, её голос дрогнул.       — Потом, — быстро сказала я, встречая её взгляд и пытаясь передать ему всё — и извинения, и обещания, и просьбу дать время. — Я всё расскажу. Потом.       Я взяла Армина за руку и потянула его в сторону своей комнаты. Он позволил мне это, его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг моих. Мы вошли в мою спальню, и я закрыла дверь, отсекая себя от мира, в котором только что произошло маленькое, но очень важное чудо.       Воздух в комнате был другим — пахло мной, моими духами, пылью с книг и старой древесиной. Моя крепость. Моя клетка.       Армин стоял посреди комнаты, и его присутствие казалось вдвое больше в этом маленьком пространстве. Он был как пантера, случайно забредшая в чужую нору — прекрасный, опасный и совершенно неуместный. Его взгляд медленно скользил по полкам, заваленным книгами, по плакатам на стенах, по разбросанным на столе конспектам. Он изучал. Всегда изучал.       Его внимание привлекла чашка на моём письменном столе, которую я оставила немытой ещё с позавчера. Простая керамическая, белая, с неумелой, но сделанной с душой росписью — маленький зайчик с кривыми ушами и добрыми глазами.       Он протянул руку, взял её с неожиданной нежностью, повертел в пальцах.       — Роспись зайчика, — произнёс он задумчиво. — Ручная работа?       В его голосе прозвучало что-то неуловимое — не просто любопытство, а какое-то странное, почти ностальгическое узнавание.       — Да, — ответила я, наблюдая за ним. — Детская, видимо.       — У меня есть... друг, — он сделал паузу, его взгляд потерялся где-то в памяти. Слово "друг" прозвучало необычно мягко. — Мы давно общаемся, но ни я его не видел, ни он меня. Так, по интернету. — Он провёл пальцем по рисунку зайца. — Его отец сделал ему такую же чашку, с зайчиком. Он говорит, это самая важная вещь, которая у него есть от отца. — Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась неподдельная, глубокая заинтересованность, смешанная с лёгким недоумением. — Где ты её взяла?       У меня перехватило дыхание. Колосс. Он говорил обо мне. Эта чашка... та самая, о которой я как-то упоминала в переписке, что папа в детстве мне её расписал, когда я постоянно плакала, и что теперь она приносит мне удачу. Он запомнил. И теперь держал в своих руках материальное доказательство нашей трёхлетней дружбы, даже не подозревая об этом.       Внутри всё сжалось в тугой комок. Сказать правду? Раскрыть карты? Но страх был сильнее. Страх разрушить эту хрупкую, двойную связь, что образовалась между нами.       — Не помню, честно, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Где-то на блошином рынке купила, наверное. Ещё со времён жизни в России. Давно это было.       Он медленно кивнул, ещё секунду подержал чашку в руках, будто пытаясь считать с неё какую-то информацию, а затем так же осторожно поставил её на место. Молчание повисло между нами, густое и многозначительное. Эта простая чашка могла в секунды раскрыть меня — Энни, которая стояла перед ним, и Kurva_Bober06, которая три года была его виртуальным спасательным кругом.       Чтобы разрядить обстановку, он снова повёл взглядом по полкам, на этот раз остановившись на стопках книг по уголовному праву, криминалистике, судебной психиатрии.       — Ты помешана на криминалистике или что? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая насмешка, но на этот раз беззлобная.       — Я же говорила вчера, — ответила я, скрестив руки на груди. — Я не шутила о мечте стать прокурором.       На его губах расплылась улыбка. Но это была не та безумная, торжествующая улыбка, которую я видела вчера. И не мягкая, утренняя. Это была странная, многозначительная улыбка, полная какого-то тайного знания и горькой иронии. Он смотрел на меня, на мои книги, на мою мечту, которая находилась в прямом противоречии со всем, чем он был. И он улыбался, будто видел во всём этом какую-то потаённую шутку вселенной. Он ничего не ответил. Просто улыбнулся и покачал головой, словно выслушав самую остроумную и в то же время трагичную шутку в мире.       Потом его взгляд упал на часы на столе.       — Мне пора, — сказал он, и его голос снова стал деловым, собранным. — Нужно новый телефон купить. И со своим мастером по ремонту машин связаться, чтобы твою забрали.       Он подошёл ко мне, и я невольно отступила на шаг назад, пока не упёрлась спиной в дверь. Он не стал нависать, просто взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было тёплым, нежным.       — До встречи, мышонок, — прошептал он и поцеловал меня.       Этот поцелуй был не таким, как предыдущие — не яростным, не властным, не страстным. Он был... обещающим. Как печать на контракте, условия которого мне ещё только предстояло узнать.       Он вышел из комнаты так же бесшумно, как и вошёл. Я слышала, как он что-то коротко говорит в гостиной, приглушённый ответ Хитч, и потом — щелчок входной двери.       Тишина.       Я осталась одна. Прижавшись спиной к двери, я скользила взглядом по своей комнате, которая вдруг показалась чужой. Всё было на своих местах, но всё изменилось. Пахло им. На мне была его толстовка. В прихожей — подаренные им кроссовки. На столе стояла чашка, которая напоминала теперь не только об отце, но и о моей двойственной жизни. А в груди бушевала буря — вины, стыда, непонятной нежности, леденящего страха и назойливой, предательской надежды.       За дверью меня ждала Хитч. С вопросами, на которые у меня не было правильных ответов. С болью, которую я причинила. С реальностью, в которую мне теперь предстояло возвращаться, будучи уже совершенно другим человеком, живущим в двух мирах одновременно, ни в одном из которых я не чувствовала себя дома.