Наследники империй: Кровь на ладонях

      Хитч носилась по комнате подобно торнадо, пока я смирно сидела на стуле отдавшись в её умелые руки визажиста. Воздух в комнате был тяжёлым и сладким от смеси духов, терпкого аромата стайлинговой пудры и какого-то её нового хайлайтера, который она с упоением втирала в мои скулы, поворачивая голову к свету лампы. Из колонки на прикроватной тумбочке играл какой-то бодрый, бесшабашный поп-рок, идеально соответствующий её хаотичным движениям. Она болтала без умолку, перескакивая с темы на тему — о том, какие парни, по её прогнозам, будут на вечеринке, о том, не слишком ли вызывающе смотрится стрелка, стоило ли делать контур губ таким чётким, и о том, что мы обязательно должны найти тот самый тайный сундук с призом, иначе вечер можно считать проваленным.       Но её слова доносились до меня как сквозь толстое, мутное стекло. Я кивала, поддакивала, вставляла что-то вроде «ага» или «конечно», но звук моего собственного голоса был чужим и отдаленным. Я была не здесь. Все мысли были забиты событиями последних пяти дней.       Пять дней. Ровно столько прошло с того утра, как я вышла из его идеального пентхауса, пахнущего им, и завтраком, что он готовил. И с тех пор наша жизнь с Армином приобрела призрачные, шаткие очертания чего-то, что можно было бы с натяжкой назвать «нормальным». Оказалось, у нас есть общий предмет в колледже — «Сравнительная политология». Он садился всегда рядом. Расстояние от его локтя до моего — одно неловкое движение. Армин был образцом собранности. Конспектировал лекции своим каллиграфическим почерком, и я украдкой наблюдала, как солнечный лучик играет на золотом пере его ручки «Montblanc». А потом его пальцы — длинные, изящные — мягко ложатся поверх моих, как только профессор поворачивался к доске. Тихо. Лишь прикосновение. Жар, который прожигал кожу до костей и заставлял сердце колотиться с такой силой, что, казалось, его услышат на последнем ряду. Каждое такое мимолётное прикосновение было как удар током, короткое замыкание, которое пробуждало в памяти то свинцовую тяжесть страха, когда он увёз меня, то пьянящий, постыдный жар его постели.       Я ловила себя на том, что вглядывалась в его профиль, освещённый осенними утренними лучами солнца, и пыталась найти в нем того самого Колосса — одинокого парня из цифровой пустоты, мою анонимную исповедальню, с которым я могла говорить обо всём на свете. Но на меня смотрел Армин Арлерт. Наследник империи, пахнущей нечестно заработанными деньгами и надругательством над законом. Человек, говорящий на четырёх языках, два из которых я абсолютно не понимала. И эти два образа отказывались складываться в одного человека, разрывая меня на части, оставляя в состоянии постоянной внутренней неопределённости.       Вчера я ещё раз спросила его о вечеринке на Хеллоуин. Сказала, что мы с Хитч идем, что будет много народа, музыка. В голосе прозвучала та самая дурацкая, наивная надежда, которую я сама не сразу осознала. Может, там, в шумной толпе, под прикрытием масок и всеобщего безумия, мы смогли бы на несколько часов забыть, кто мы есть? Смогли бы быть просто парнем и девушкой — Армином и Энни, а не мафиози и его любовницей? Кто я вообще теперь для него? Кто он для меня?       Армин просто покачал головой, не отрывая взгляда от своего экрана, и его глаза на секунду стали отстранёнными, непроницаемыми и тяжелыми.       — Не могу. Семейные дела.       Эти слова прозвучали для меня как железный занавес, опускающийся между нами. Я кивнула, делая вид, что мне все равно, что это даже к лучшему, но внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок из обиды и укола дикой, иррациональной ревности. Ревности к этим «делам», к этой другой, настоящей его жизни, в которую он мне закрыл наглухо вход. Мне так отчаянно хотелось быть для него приоритетом, а не просто ещё одной проблемой в его и без того перегруженном расписании, не развлечением на одну ночь.       — Ну и что это всё такое было? — едкий, уставший голос Хитч прозвучал тогда у меня за спиной, в тот вечер после его невероятных извинений, как только он ушёл. Она стояла на пороге моей комнаты, скрестив руки на груди, и в её глазах читалась не злость, а усталая, вымученная готовность выслушать всё, что угодно. И я выложила ей всё. Ну, или почти всё. Опустив игры с ножом и вкус его крови на моих губах, когда я жадно целовала его шею. Но рассказала о Колоссе. О трех годах переписки. О том, что под маской холодного монстра скрывается человек, чью нагую душу я держала в руках задолго до того, как он ворвался в нашу квартиру.       Хитч слушала, не перебивая, куря у окна. Потом тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, смазывая остатки вечернего макияжа.       — Ладно, — сказала она, и это короткое слово далось ей с видимым усилием. — Я... даю ему один шанс. Один. Только потому, что вижу, как ты... загорелась. Но если он тронет тебя или нас снова... — Она не договорила, но по её поджатым губам я всё поняла. Я кивнула, чувствуя, как на мои плечи ложится новый, неподъемный груз — ответственности за её доверие, за её покой, который уже однажды был разрушен из-за мужчины, которого Армин ей так напоминал.       — Хьюстон, приём!       Я вздрогнула, словно меня окатили ледяной водой. Хитч стояла прямо передо мной, руки в бока, и смотрела на меня с преувеличенным возмущением, под которым пряталась искренняя тревога. Макияж, что она закончила мне наносить был безупречен — идеальные тонкие стрелки, которые делали взгляд томным и выразительным, лёгкий румянец, сияющий хайлайтер, и персиковые соблазнительно-пухлые губы.       — Ну? — она сделала драматическую паузу, оценивая меня с ног до головы. — Как тебе мой шедевр? Идет? Или перебор?       Я заставила себя поднять глаза и посмотреть в зеркало над её комодом. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Девушка с подведенными, как у египетской царицы, глазами и губами, обещавшими грех. Она выглядела соблазнительнее и увереннее. Такой, которой я никогда не была.       — Идет, — хрипло, с непривычки, сказала я. — Спасибо. Правда.       — Тогда в чем дело, Леонхард? Почему сидишь, как на поминках, пока я тут из кожи вон лезу, чтобы мы обе сияли, как ёлочные игрушки?       Я пожала плечами, отводя взгляд от своего отражения. Он упал на разбросанные по её столу профессиональные кисти, палетки теней с исчерпанными до дна оттенками, фены и утюжки — целый арсенал красоты, в котором она была настоящим генералом.       — Хитч, — начала я, глядя на всё это великолепие. — Серьёзный вопрос. Вот с твоими-то руками, с твоим вкусом... Почему, черт возьми, ты подалась на журналистику? Ты же... ты же богиня бьюти-индустрии. У тебя бы стопроцентно, без шансов на провал, было там будущее. Ты могла бы быть визажистом у звезд.       Она замерла на секунду, и её ухмылка, которую она старательно поддерживала, сползла с лица, сменившись на усталую, почти печальную улыбку. Она опустилась на стул рядом со мной, и источник безумной энергии, что крутил её все это время, наконец ослаб.       — Отец, — выдохнула она, глядя куда-то в стену, в свое прошлое. — Это его воля. Его несбывшаяся мечта, которую он решил воплотить во мне. «Журналистика — это серьёзно, Хитч. Это влияние. Это власть. Это респектабельно. А визажисты, стилисты — это так, баловство для несерьезных девочек.» — Она горько усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Вот я и играю свою роль. Хорошей, послушной дочки. Закончу колледж, может зайду немного дальше, получу этот чёртов диплом, подарю ему его, как откупную. Как пропуск в свободную жизнь. А потом... потом уже буду жить, как хочу.       Её слова повисли в воздухе, горькие, тяжелые. Я чувствовала её отчаянье. Мы сидели в её комнате, заваленной учебниками по теории журналистики и сборниками пресс-релизов, и обе, каждая по-своему, мечтали о другой, не своей жизни. Она — о мире палеток, кистей и трансформаций, я — о том, чтобы человек, который занимал все мои мысли, был просто человеком, а не ходячей загадкой, смертельной угрозой и единственной родственной душой, спрятанной в теле будущего врага. Мы обе были заложницами. Только её тюремщиком был отец с его амбициями, а мой — мои собственные, спутанные и ядовитые чувства.       Мою тихую, отчаянную попытку собрать себя и мысли в кучу грубо прервал визгливый, раздражающий рингтон. Сердце ёкнуло, отозвавшись на этот резкий звук, как на сигнал тревоги. Я сгребла телефон с заваленной косметикой тумбы. Флок.       — Привет, — выдавила я, мой голос прозвучал приглушенно, немного расстроенно. В ушах гудело от всё ещё не утихшей внутренней бури.       — Эй, девчонки! Я подъехал, тут, блядь, парковаться негде! Выходите, пока какой-нибудь ушлёпок не предъявил мне, что я на аварийке попусту стою!» — его голос, громкий и радостно-возбужденный, резанул слух.       Я закрыла глаза на секунду, собирая себя морально. — Уже выходим,— соврала я, глядя на Хитч, которая в это время с хищной грацией натягивала белые чулки под невероятно короткое платье. — Одеваемся.       Бросив телефон обратно на тумбу, я снова уставилась на неё. Она поймала мой взгляд, полный немого укора, и рассмеялась — звонко, беззаботно, её смех разлился комнатой мелодично и завораживающе.       — Хитч, — мой голос сорвался на хриплый, почти шепот, в котором бушевала буря из стыда, гнева и паники. Я ткнула пальцем в её «костюм», а потом на свой, всё ещё лежащий в пакете. — Ты это сейчас серьёзно? Мы идём на студенческую вечеринку, а не на кастинг в порнофильм. Это до неприличия откровенно!       — Ой, да перестань нудить, Энни! — отмахнулась она, поправляя ушки кролика на голове. — Костюмы — просто отпад! Мило? Да. Сексуально? Ещё как! Просто ты из своих мешковатых спортивных штанов и толстовок уже лет пять не вылазила, вот всё тебе и кажется вульгарным. Ты будешь выглядеть горячо, чёрт возьми! А на Хеллоуине это — единственный верный вариант!       Спорить было бесполезно. Это читалось в её блестящих, решительных глазах. Она уже примерила эту роль в своей голове — роковой Белый Кролик, ведущий в странную страну чудес. И я была её Алисой, готовой к падению в кроличью нору. Флок уже ждал внизу, а значит каждый его последующий звонок будет всё более раздражённым. Сдавшись, я таки надела эту мечту любителя ролевых игр.       Ткань скользнула по коже, прохладная и скользкая. Юбка была настолько короткой, что я чувствовала воздух на коже выше колен. Каждое движение отзывалось параноидальным шелестом. Корсет сдавливал рёбра, а глубокое декольте обнажало то, что никогда не предназначалось для посторонних глаз. Я поймала своё отражение в зеркале — милый макияж и это платье… Я была не Алисой. Я была пародией на неё. Куклой, которую одели для чужого, сомнительного удовольствия.       Мы выскочили из подъезда, и прохладный вечерний воздух пустил по коже мурашки. У парадной, похабно растянувшись поперёк двух парковочных мест, преграждая выезд машинам, что на них припарковались, стояла внушительная серая «Toyota» Флока. Из приоткрытых окон на всю мощь гремел зловещий, хеллоувинский трек Marilyn Manson — «This Is Halloween». Хриплый голос и грохочущий бит были идеальным саундтреком к моему самоощущению — кривому зеркалу.       Флок, высунувшись из окна водительской двери, цокнул и присвистнул.       — Ого-го! Какие цацы! С таким видом вас там растерзают! Залетайте в тачку, малышки, пока вас тут кто-нибудь не прикарманил!       Мой взгляд скользнул по его фигуре. Костюм… Если это можно было так назвать. На нём была натянута обычная белая простыня, явно с чьей-то кровати. Дырки для глаз были вырезаны неровно, будто в спешке, а чуть ниже была еще одна маленькая, для рта, из неё торчала пластмассовая соломинка, через которую он с довольным видом потягивал кофе из стаканчика «Starbucks».       Я не удержалась и ехидно подняла бровь, оглядывая его «наряд».       — И это всё? Ты вот настолько решил не заморачиваться? Серьёзно?       Флок сделал громкий, сёрбающий глоток, втягивая жидкость через трубочку, и с невозмутимым видом философа произнёс:       — Энни, ты не понимаешь. Это — стиль. Высший пилотаж. Минимализм, переходящий в абстракцию. Я — дух Хеллоуина, неприкаянный, пьющий кофе и философствующий о бренности бытия. А ты… ты просто Алиса. Расслабься.       Мы завалились в салон. Запах салона и хвойного освежителя ударил в нос, вызывая лёгкую тошноту. Флок рванул с места так, что меня вдавило в кожаное сиденье. Я сидела, скрестив ноги так туго, что мышцы свело, стараясь не двигаться, чтобы лишний раз не чувствовать, как шёлк юбки задирается выше и выше, к самой границе приличия.       Хитч, устроившись на пассажирском сидение, с практическим, деловым интересом поинтересовалась:       — Флок, а ты нас потом заберёшь обратно? Или мы тебя будем забирать? Или такси? Есть план?       Он флегматично крутанул руль, поворачивая на перекрёстке.       — Чёрт знает, честно говоря, — бросил он через плечо, в его голосе не было ни капли беспокойства. — Посмотрим по ситуации. Я сам не знаю, насколько меня хватит. Может, я рухну первым.       Меня его беспечность, этот полный пофигизм, добили окончательно. Мы мчались по вечернему городу, одетые как проститутки с дешёвой открытки, а наш водитель не знал, довезёт ли он нас обратно.       — А ты вообще с нами будешь? Или мы сами по себе там будем шататься? — в моём голосе прозвучала металлическая нотка.       — Может, позже вас найду, — ответил он, его внимание было полностью сконцентрировано на дороге. — Сначала мне нужно старых друзей отыскать. Они из Кембриджа сюда ехали, Гарвардские, я их, блядь, сто лет не видел.       Он сказал это небрежно, но в самой небрежности этой прозвучала нота чего-то важного, старого и далёкого. Пока мы с Хитч погружались в наш театр абсурда с его кричащими костюмами и притворной развязностью, у Флока были свои, реальные планы. Свидание с прошлым. Встреча с людьми из другой, может, более важной для него жизни.       Флок резко затормозил, чуть не въехав в забор, украшенный светящимися паутинами. Мы прибыли. Из открытых ворот доносился оглушительный грохот басов — это была клубная версия «Spooky, Scary Skeletons», такая громкая, что вибрация отдавалась в костях. Я вылезла из машины, и мир вокруг поплыл. Огни, цвета, движение — всё слилось в одном ярком калейдоскопе огней. Повсюду мелькали тыквы с зловеще ухмыляющимися лицами, аниматоры в костюмах монстров с театральным рычанием бросались на гостей. В воздухе витал аромат еды из фудкортов и чего-то ещё, того самого запаха, что слышен на фестивалях под открытым небом. Моё короткое платье внезапно показалось мне не просто откровенным, а кричаще уязвимым. Каждый порыв ветра казался мне насмешкой, обнажающей мои бёдра, от чего мне стало критично некомфортно.       — Ладно, девчонки, я пошёл! — крикнул Флок, поправляя свою простыню, которая съехала набок, открывая джинсы и кроссовки. — Не пейте много! Удачи!       Он растворился в толпе, даже не оглянувшись, его белое пятно простыни быстро поглотила масса костюмированных тел. Мы с Хитч остались одни в этом кипящем котле безумия. Я инстинктивно потянула края платья вниз, чувствуя, как на меня смотрят десятки глаз. Оценивающие, любопытные, голодные. Я чувствовала себя уязвимо, и мне хотелось провалиться сквозь землю.       — Пунш! — решительно заявила Хитч, хватая меня за локоть и безжалостно таща через толпу. Её хватка была такой цепкой, что это вызывало лёгкую боль под тонкой кожей. — Мне срочно нужно что-то сладкое и алкогольное.       Мы продирались сквозь строй вампиров, оборотней и парочку слишком уж реалистично выглядящих клоунов, от которых то и дело типало. По дороге какая-то девушка в костюме кошечки с милыми ушками сунула нам в руки яркий, глянцевый флаер. Я машинально просмотрела его, пытаясь сфокусироваться находу. «Тайный сундук в лабиринте! Найди и получи приз!» Лабиринт. Идеальное убежище. Место, где можно спрятаться, потеряться, где теснота стен будет давить куда приятнее, чем давящие взгляды незнакомцев.       Добравшись до длинного стола, служившего баром, мы взяли по стаканчику липкого, слишком приторного пунша, от которого сразу же заломило зубы, и, почти не разговаривая, поплелись к эпицентру гула — танцполу. Хитч, кажется, пыталась отчаянно вернуть себе то самое предпраздничное настроение, что было у неё в комнате. Она ритмично покачивала бедрами, подпевая знакомому припеву, но её улыбка была натянутой, а глаза бегали по сторонам. Я же просто стояла, прижимая холодный, запотевший стакан к пылающей щеке, и наблюдала за мельтешащими вокруг парами. Все они казались такими… свободными. Раскрепощёнными. Они обнимались, целовались, смеялись так громко, что это резало слух. Они были частью этого веселья, а я... Я чертовски им завидовала.       И тут к нам подошли двое. Без масок, без грима, без костюмированных образов. Просто в дорогих, идеально сидящих спортивных чёрных костюмах. Их лица выражали спокойную, почти скучающую уверенность людей, привыкших получать то, что они хотят, просто по праву рождения.       — Добрый вечер, — один из них, тот, что был повыше, с аккуратной стрижкой и прямым взглядом, улыбнулся, оглядывая нас с ног до головы оценивающим, как товар, взглядом. — Милые костюмчики. Узнаваемо. Алиса и Кролик, да? Классика, но в такой… современной интерпретации.       — Спасибо, — бросила Хитч, отхлебнув пунша. В её голосе прозвучала лёгкая дрожь, которую она пыталась скрыть за маской безразличия.       — А откуда сами? — вклинился второй, коренастый, с басистым голосом. Его взгляд, маленькие, как у свиньи, глазки, прилип к моему декольте с таким откровенным голодом, что у меня по телу пробежало такое чувство, будто меня облили чем-то липким и грязным.       — В каком универе? Тут в основном своя тусовка, Лига Плюща. Гарвард, Йель, Колумбия. — Он произнёс это с таким важным видом, будто его семья лично основала эти учебные заведения.       Я ощутила, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От нарастающего, горячего раздражения. От этого мерзкого ощущения, что мы — просто диковинка, забавная игрушка для этих мажоров.       — Мы не ищем знакомств, — сказала я, мой голос прозвучал ровнее и холоднее, чем я ожидала.       — Да чего вы стесняетесь-то? — Высокий фальшиво рассмеялся, его безупречные зубы сверкнули в свете прожекторов. — Тут собрался самый цвет. Будущие сенаторы, банкиры, дипломаты. Любые знакомства будут полезны для будущего. Связи, понимаете? — Он сделал паузу, давая своим словам осесть в наших якобы недалёких головах.       И в этот момент его рука легла мне на талию. Не нежно. Не случайно. Тяжело. Собственнически. Пальцы впились в крепко перетянутую корсетом область.       Это было последней каплей. Всё — этот костюм, эта вечеринка, отсутствие Армина, которого я так хотела сегодня видеть рядом, и эти снисходительные слова о «пользе» и «связях», это прикосновение, нарушающее все границы, — всё сложилось в одну ослепляющую, белую от ярости вспышку. Мой разум отключился. Сработали мышцы, годами тренированные в зале, надрессированные до автоматизма. Я не думала. Не оценивала. Я действовала.       Моя рука молниеносно легла на его запястье, пальцы впились в сухожилия, найдя болевую точку. Резкий, короткий рывок на себя, чёткое движение бедром — и его тело, неподготовленное и расслабленное, описало неловкую дугу в воздухе. Он с глухим, удивлённым стоном рухнул на липкий от пролитых напитков пол. Воздух с силой вырвался из его лёгких. Музыка заглушила звук падения, но люди вокруг замерли, приковав к этой сцене всё своё внимание.       Я нависла над ним, вся дрожа от выброса норадреналина, чувствуя, как бешено стучит сердце. Голова была пустой и ясной.       — Мы не желаем знакомиться, — прошипела я, каждое слово было как удар, что выражал моё доведённое до предела недовольство. — Нет означает нет. Что, блядь, тебе непонятного?       Его друг отшатнулся, глаза вылезли на лоб, его самодовольное выражение лица сменилось на маску шока. Поднявшийся парень пыжился, пытаясь сохранить остатки достоинства, потирая ушибленный бок.       — Истерички! — выдохнул он, его голос сорвался на фальцет. — Ясно всё с вами. Психованные шлюхи. Мужика нормального, видно, давно не было, раз так кидаетесь на людей.       Они удалились, растворяясь в толпе, стараясь не смотреть по сторонам. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат мои руки и подкашиваются ноги. Образ «Алисы» был окончательно уничтожен, разорван в клочья. Осталась только я. Злая, полуголая и до смерти уставшая от всего происходящего.       Хитч выдохнула, её веселье, и без того показное, окончательно испарилось, оставив после себя лишь серую усталость.       — Всё, нахуй, — тихо, но очень чётко сказала она, глядя в ту сторону, куда ушли те двое. — Я больше не могу. Эти уёбки всё настроение испортили. Пошли в лабиринт. Найдём этот чёртов сундук, отдохнём там, как нормальные люди, и свалим отсюда.       Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось. Бегство. Да, это было единственным разумным вариантом. Убежать подальше от этих глаз, от этой музыки, от этого мира, в котором я была сейчас чужой.       Мы двинулись к выходу с танцпола, пробираясь через толпу пьяных зомби и вампиров, которые, казалось, даже не заметили произошедшего инцидента. Лабиринт, обозначенный мигающими оранжевыми гирляндами, виднелся на самом краю поля, тёмный и загадочный.        Войдя внутрь сначала было даже весело. Атмосфера сменилась. Из-за углов с театральным рыком выскакивали аниматоры в масках, мы взвизгивали от неожиданности и смеялись, цепляясь друг за друга, пытаясь вернуть себе крупицу того легкомыслия, с которым сюда приехали. Но с каждым новым поворотом, с каждым ответвлением коридора, людей становилось всё меньше. Шум вечеринки приглушился, превратившись в отдалённый, равномерный гул, словно из другого измерения. И музыка тоже сменилась. Теперь из динамиков, спрятанных в стенах из прессованной соломы, лилась динамичная, тревожная и страстная композиция — Dutch Melrose - «RUNRUNRUN». Барабаны отбивали неровный, прерывистый ритм, похожий на стук сердца в предынфарктном состоянии, а мелодичный голос пел что-то о бегстве, о страхе и зависимости.       Мы зашли в глухую часть лабиринта, где не было ни души. Было тихо, лишь наше прерывистое дыхание и этот навязчивый, параноидальный бит. Я обернулась, чтобы сказать Хитч, что, может, пора повернуть назад, что здесь как-то слишком пусто и жутко, и тут я что-то заметила. В конце коридора, в двадцати метрах от нас, в тени, отбрасываемой высокой стеной из соломы, замерли двое. Двое в чёрных, мешковатых спортивных костюмах, с надвинутыми на головы капюшонами, и масками Крика и Ханья, что скрывали их лица. И в руках, небрежно свисая, почти касаясь земли, у них лежали биты. Это были те самые парни. Те, что были на танцполе. Они пришли за нами.       Ледяной страх окатил меня с головы до ног, парализуя на мгновение. Но инстинкт выживания оказался сильнее.       — Бежим! — крикнула я, хватая Хитч за руку и дёргая её на себя.       Мы рванули вперёд, и в тот же миг тишину позади нас разорвал резкий, яростный шорох — звук ног, молниеносно сорвавшихся с места и втаптывающий землю и солому. Они не просто пошли за нами. Они побежали. Целенаправленно. Быстро.       Адреналин ударил в голову, затуманивая зрение. Мы неслись по лабиринту, наши неудобные туфли на каблуках скользили по разбросанной соломе, подворачивались на неровностях. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох вырывался сдавленным стоном. Я слышала только бешеный стук собственного сердца в ушах, тяжёлое дыхание Хитч рядом и этот чёртов навязчивый бит, который теперь звучал как саундтрек к нашему личному кошмару. За спиной — тяжёлые, быстрые шаги. Они приближались. Они были быстрее. Сильнее. И они были вооружены.       Рискнув обернуться на полном ходу я ожидала увидеть эти маски в паре метров от нас, но моё сердце упало в пятки от ужаса. Коридор позади нас был пуст. Они исчезли. Мы резко замерли, прижавшись спинами к колючей соломенной стене, пытаясь заглушить своё дыхание. Тишина, нарушаемая только нашей тяжёлой отдышкой и музыкой, стала ещё более зловещей. Куда они делись? Обогнали? Ждут впереди?       И тогда из какой-то боковой развилки, совсем близко, донёсся голос. Низкий, насмешливый, он нарочно затягивал слова.       — Беги, кролик, беги…       Он произнёс это с таким сладострастием, с такой интимной угрозой, что я ощутила, как по спине скатывается пот. Я глянула на Хитч. Её лицо было белым как мел, глаза расширены от ужаса. Этот парень пришёл конкретно за ней. Он видел её костюм. Он выбрал свою жертву.       Мы снова рванули, уже не разбирая дороги, поворачивая наугад, лишь бы бежать, бежать и бежать от этого голоса. Ноги горели, мышцы сводило от непривычной нагрузки, юбка цеплялась за солому, замедляя движение. Паника, густая и липкая, как смола, уже почти полностью захлестнула меня, парализуя мысли, оставляя только слепой, животный страх. Мы влетели в очередной коридор, и тут моё периферическое зрение уловило стремительное движение слева.       Сильная, крепкая рука, облачённая в чёрный рукав толстовки, молниеносно метнулась из-за угла. Она с железной хваткой обвила талию Хитч и с такой силой дёрнула её в боковой проход, что её ноги на секунду взметнулись в воздухе, беспомощно затрепетав. Её короткий, обрывающийся вскрик — это было последнее, что я услышала, прежде чем с другой стороны на меня набросилась такая же тень.       Меня схватили сзади. Чья-то ладонь с силой прижалась к моему рту, перекрывая крик. Другая рука, тяжёлая и неумолимая, обхватила мою талию, прижимая к твёрдому, мускулистому телу. Меня оторвали от земли и потащили в противоположную от Хитч сторону. Я дёргалась, пыталась кусаться, царапаться, но хватка была стальной.       В этот самый момент, тусклый, мерцающий свет гирлянд, висящих на стенах лабиринта, резко, без предупреждения, погас. Абсолютная, густая, слепая тьма поглотила всё, лишь луна давала лёгкое освещение. Одновременно из разных концов лабиринта донеслись первые испуганные крики, которые быстро переросли в оглушительную волну всеобщей паники. Кто-то завыл, кто-то закричал, послышался грохот падающих тел, топот множества ног, ломанувшихся в темноте к выходу. Мир превратился в хаос.       И тут ко мне прикоснулся холод. Острый, безжалостный, знакомый холодок лезвия, приставленного к моему горлу. Я замерла, вся кровь отхлынула от лица.       — Сладость или гадость, малышка? — прозвучал прямо у моего уха низкий, спокойный, до боли узнаваемый голос.       Всё моё тело, ещё секунду назад бывшее одним сплошным натянутым канатом, резко, почти до потери сознания, обмякло. Воздух с шумом вырвался из моих лёгких.       — Армин… — прошептала я, и в этом одном слове было всё: облегчение, ярость, бессилие и чёртова, предательская радость.       Лезвие тут же исчезло. Он развернул меня к себе, и в темноте я смутно угадывала его черты. Он взял мою руку и вложил в ладонь что-то холодное и металлическое. Нож-бабочку. Мой нож.       — Нашёл сегодня у себя в тумбочке, — так же спокойно произнёс он. Его дыхание касалось моей кожи. — Ты его забыла у меня дома.       Я судорожно сжала рукоять, чувствуя, как знакомый вес успокаивает дрожь в пальцах.       — Что за дебильные маски? — выдавила я, мой голос дрогнул от сдерживаемых эмоций.       Он тихо посмеялся, и этот звук был таким обыденным среди всеобщего вопля, что казался сюрреалистичным. Он снял полностью с головы маску Ханью, и отшвырнул её в сторону. Его руки нашли мои бёдра в темноте.       — Это же Хеллоувин, детка, — прошептал он, и его губы вплотную прикоснулись к моим, обжигая кожу.       Я уперлась ладонью в его грудь, отодвигая его.       — Кто с тобой был? — спросила я, пытаясь пробиться сквозь туман страха и зарождающегося желания. — Где Хитч?       И словно в ответ, из глубины лабиринта, сквозь общий гам, донёсся яростный, отчётливый крик Хитч: — Ты ублюдок! Пусти! Я тебя сейчас по частям разберу, мразь!       Ему вторил другой, мужской голос, полный паники и боли: — Да опусти ты её! Успокойся! Хватит меня пиздить, Хитч! Положи биту!       Армин рассмеялся снова, и в его смехе слышалось неподдельное веселье.       — Кажется, с Хитч всё более чем хорошо, — прокомментировал он. — А вот с Порко, похоже, не очень.       — Порко? — переспросила я, не понимая.       Армин спокойно кивнул.       — Ты его видела тем самым утром, когда они ввалились в мой дом посреди нашего завтрака. Большой, молчаливый.       В памяти всплыл образ массивного светловолосого парня в дорогом костюме. Так вот кто второй.       — Где свет? — спросила я, наконец осознав, что мы всё ещё стоим в абсолютной темноте, а вокруг бушует паника.       — Эрен рубанул электричество в лабиринте, — с ехидным смешком сообщил Армин, словно речь шла о безобидной шалости.       — Зачем? — прошептала я, хотя ответ уже висел в воздухе, тяжёлый и очевидный.       Его руки скользнули под мою короткую юбку, его сильные пальцы впились в мои ягодицы, с силой прижимая меня к себе. Всё его тело было твёрдым и напряжённым.       — Чтобы нам не помешали, мышонок, — прорычал он прямо в губы, и в его голосе не осталось ни капли шутки, только плотское, властное обещание.       Его губы обжигали кожу на моей шее, целуя, кусая, оставляя отметины, которые завтра придётся скрывать тональным кремом. Адреналин от погони ещё пульсировал в висках, смешиваясь с густым и тяжёлым возбуждением. Вокруг стоял гвалт — крики, топот, всё ещё доносившиеся из глубины лабиринта, но здесь, в нашем маленьком тёмном углу, существовала только эта напряжённая тишина между нами, нарушаемая его дыханием и бешеным стуком моего сердца.       — Мне не понравилось, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, в нём была не просто ревность, а холодная, озлобленная ярость. — Как эти два ублюдка липли к вам на танцполе. Его руки на тебе… Я это видел.       Он оторвался, и в лунном свете, что отражался от белых облаков, я увидела его глаза — тёмные, почти чёрные, с горящими в них злыми искрами.       — И какого хера ты вообще вырядилась, будто в ролевые игры со мной решила поиграть? — он отступил на шаг, его взгляд скользнул по моему короткому платью, по чулкам, с такой откровенной ненавистью к этому наряду, что мне стало жарко от стыда.       — Хитч, — только и выдохнула я в оправдание, чувствуя, как глупо это звучит.       — Ещё раз я увижу тебя такой… — он начал, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.       Я не дала ему договорить. Всё, что копилось внутри — страх, злость, это дурацкое облегчение, что это он, — вырвалось наружу одним яростным порывом. Я вцепилась в его толстовку и притянула к себе, жадно, почти с ненавистью прижавшись губами к его губам. Это был не поцелуй, а вызов. Утверждение. Он ответил мгновенно, с тем же диким энтузиазмом, его руки снова сомкнулись на моей талии, прижимая так, что я почувствовала каждый мускул его тела.       В этом поцелуе была вся наша суть — борьба за власть, признание в силе, гнев и желание, переплетённые так тесно, что уже было не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое.       Я сдёрнула с него чёрный капюшон, запустила пальцы в его волосы. Потом мои губы и руки потянулись ниже, к его шее, ища кожу под тканью толстовки. И тут я увидела. В тусклом свете, падающем на нас сверху, на его шее, чуть выше ключицы, чёрным маркером была нарисована кривая, небрежная надпись: «Eat me».       Я оторвалась, чтобы лучше разглядеть. Потом подняла глаза на него. На его лице играла та самая безумная, торжествующая ухмылка, полная юмора и вызова.       — «Съешь меня»? — переспросила я, и в моём голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с возникающим возбуждением. — Серьёзно?       — А что? — он приподнял бровь, его взгляд скользнул по моему костюму. — Маленькая Алиса не хочет следовать указаниям?       Ответом ему был мой острый, болезненный укус в то самое место, где была надпись. Я впилась в его кожу, чувствуя её солёный вкус, слыша его резкий, сдавленный вдох. Потом перешла на шёпот, губами касаясь покусанного места:       — Хочу. Ещё как хочу.       Мои руки, которые только что дрожали от страха, теперь двигались твёрдо и уверенно. Они поползли от его груди вниз, скользнули по плоскому животу, ощущая напряжение мышц под тканью, и нашли пряжку его ремня. Металл был теплым, разогретым от температуры его тела. Я расстегнула её с характерным, чётким щелчком, который прозвучал невероятно громко в нашем укрытии.       Не отрывая от него взгляда, полного вызова и обещания, я медленно, нарочно театрально, опустилась перед ним на колени. Земля под ними была холодной и влажной. Платье опасно задралось выше. Я смотрела на него снизу вверх, видя, как его лицо меняется. Исчезает ярость, исчезает насмешка. Остаётся лишь тяжёлое, почти шокированное внимание. Дыхание его участилось.       — Мышонок, ты… — начал он, и наконец-то в его голосе, впервые за весь вечер, прозвучала не манипуляция, не приказ, а чистое, неподдельное удивление.       Но я не дала ему договорить. Мои пальцы нашли молнию на его штанах. Резкий, металлический звук разрезал воздух, поставив точку в его вопросе. Инициатива и власть были теперь в моих руках. И в моих губах.       Я не стала медлить, не стала растягивать момент. Все мои эмоции, всё накопившееся напряжение нашли выход в этом одном, решительном движении. Я взяла его в рот, глубоко, сразу, без прелюдий, заставив его тело резко дёрнуться.       Армин громко, сдавленно ахнул, и его спина с глухим стуком ударилась о соломенную стену позади него. Его пальцы судорожно впились в мои волосы, сминая и портя укладку, над которой, как бабочка, пол дня порхала Хитч. Но сейчас мне было плевать на причёску. Плевать на всё, кроме этого момента, кроме власти, которую я чувствовала.       Я двигалась медленно, плавно, почти нежно, что шло в полный разрез тому животному напору, что владел мной минуту назад. Каждое движение было чувственным, каждое касание языка — целенаправленным. Я изучала его реакцию, запоминая каждый сдавленный вздох, каждое непроизвольное движение бёдер.       И тогда он не выдержал. Его рука на моём затылке сжалась сильнее, и он начал задавать свой собственный, быстрый и неумолимый ритм, мягко, но властно надавливая на мою голову, направляя меня.       — Блять… да, малыш, вот так, — его голос, низкий и хриплый, прорвался сквозь стиснутые зубы, и это вызвало во мне дикое, почти изощрённое удовлетворение. Удовлетворение от того, что я вижу его таким. Армин Арлерт. Искусный стратег, тот, кто всегда держит всё под контролем, в чьих руках сосредоточена настоящая власть, сейчас стоял, прислонившись к соломенной стене, его тело было напряжено, а из груди вырывались тихие, беспомощные стоны. Он был зависим от меня. От моих действий. От моего решения.       Осознание этого было мощнее любого наркотика. Оно жгло изнутри, заставляя моё сердце биться в унисон с его учащённым дыханием. В этом тёмном лабиринте, в центре всеобщего хаоса, на время перестали существовать мафия, Колосс, страх и обиды. Остались только он, я и эта странная, извращённая форма доверия, выраженная в полной потере контроля с его стороны. И я наслаждалась каждой секундой этой власти над тем, кто привык владеть всеми и всегда.       — Энни, пока я не... боже, — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный отчаянного напряжения. — Просто... дай мне знать, что делать.       В этом обрывочном, почти растерянном предложении я вдруг с поразительной ясностью всё поняла. Он был на грани, но его сдерживало... что? Боязнь причинить мне дискомфорт? Мысли о том, что это может быть мне неприятно? В этой ситуации, в этом месте, после всего, что было, он пытался оставаться джентльменом. Абсурдность этого осознания ударила как сковорода по голове. Армин Арлерт, способный на жестокость и холодный расчёт, в этот интимный, животный момент был озадачен тем, как ему кончить, чтобы случайно не обидеть меня.       Ответом ему стало моё действие. Я не сказала ни слова. Я просто ускорила ритм, сделала его более настойчивым, глубоким, и усилила вакуум во рту, оставив ему лишь один, совершенно однозначный намёк. Разрешение.       Армин издал протяжный, сдавленный стон, в котором растворилось всё его напряжение, вся его борьба за контроль. Его мышцы напряглись, тело слегка выгнулось, пальцы судорожно сжались в моих волосах, и он понял. Понял всё. Я не просто позволяла. Я требовала. Я сама вела его к этому финалу, принимая всё, что он мог дать, и утверждая свою власть в этом акте абсолютной отдачи.       Он кончил с тихим, прерывистым выдохом, и всё его тело на мгновение обмякло, всё ещё прижатое к соломенной стене.       А я знала, как добить его окончательно.       Я проглотила.       Его расширенные зрачки, тёмные и бездонные в полумраке, в упор уставились в меня. Приоткрытые губы, только что издававшие хриплые стоны, застыли в немом, шокированном вопросе. В них читалось не отвращение и не триумф — лишь абсолютное, потрясённое недоумение, смешанное с... благодарностью?       Армин, чьи пальцы всё ещё судорожно сжимали мои волосы, медленно разжал их, и его ладонь, всё ещё дрожащая, нежно коснулась моей щеки. Это был не жест собственника. Это было прикосновение человека, который увидел нечто настоящее, обнажённое и пугающее в своей откровенности. Этот простой, интимный акт, принятия его полностью, оказался сильнее любых слов. Он стёр все маски, все роли. Остались только он и я, и тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием. В этой тишине он безоговорочно принадлежал мне, а я — ему, и это было прекраснее любой нашей игры в борьбу за власть друг над другом.       Он застегнул штаны и поднял меня с колен, крепко прижав к себе. Мы стояли, слившись в объятиях, его дыхание постепенно выравнивалось, а мои щёки всё ещё пылали. Я уткнулась лицом в его шею, в изрисованную чёрной надписью, и вдруг почувствовала незнакомый запах. Не запах его кожи, не соломы, не секса. Что-то едкое, горькое.       — Армин, — я отстранилась, всматриваясь в его лицо. — Это дым?       Он мгновенно насторожился, его тело снова стало собранным и жёстким. Он повертел головой, его взгляд, острый и быстрый, пронзил полумрак. Из-за поворота, в нескольких десятках метров, уже вились серые, ядовитые клубы.       — Да, — его голос стал безэмоциональным и деловым. Всё личное, все только что пережитые эмоции были отброшены в один миг. — Пожар. Бежим на выход.       — Как? — в голосе моём прозвучала паника, которую я уже почти усмирила. — Мы в самом центре лабиринта!       — Правило правой руки, мышонок, — он уже схватил меня за руку, его пальцы сомкнулись вокруг моих с такой силой, что казалось кости хрустнули. — У всех этих дерьмовых лабиринтов один и тот же алгоритм. Держись правой стороны и рано или поздно выйдешь. Поспешим.       Мы рванули. Бег был уже другим — не слепым, паническим бегством от невидимой угрозы, а целенаправленным, стратегическим отступлением. Он бежал впереди, безошибочно выбирая повороты, его спина была напряжённым щитом, прикрывающим меня. Я лишь следовала за ним, доверяя ему, чувствуя, как жар от огня становится всё ощутимее, а воздух — гуще и тяжелее.       Криков вокруг не было слышно, все выбежали ещё когда эта шайка решила рубануть свет.       И вот, наконец, впереди показался выход, очерченный оранжевым заревом и мигающими огнями машин. И на фоне этого хаоса, у самого выхода, металась знакомая фигура в костюме Белого Кролика. Хитч. Её лицо было искажено страхом, она вглядывалась в горящий лабиринт, пытаясь разглядеть нас в дыму.       Как только мы выскочили из огненной ловушки, она бросилась к нам. Её объятие было таким сильным, что у меня перехватило дыхание.       — Боже мой, Энни, я думала… — она не договорила, просто сжимала меня в объятиях, её тело дрожало.       А потом, резко отпустив меня, она развернулась и со всей дури прописала звонкую, оглушительную пощёчину Армину. Звук шлепка разнёсся в воздухе, перекрыв на мгновение окружающий шум.       Армин даже не пошатнулся. Он просто медленно повернул к ней голову, на его щеке проступил красный след от её ладони. Его взгляд был спокойным, принимающим.       — Заслужил, — коротко и без тени иронии ответил он.       Его глаза снова стали аналитическими. Он окинул взглядом горящий лабиринт, где огонь уже вовсю пожирал сухую солому.       — Я должен ехать, — сказал он, холодным тоном. Он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони и поцеловал — быстро, но с такой нежностью, что у меня вновь перехватило дыхание. Потом он потянулся к Хитч и, игнорируя её гневный взгляд, потрепал её по волосам, как ребёнка. — Вы тоже. Поезжайте домой. Сейчас же.       И он развернулся и ушёл, растворившись в толпе так же быстро, как и появился, оставив нас одних в эпицентре хаоса, который он сам частично и устроил.       Хитч тяжело вздохнула, проводя рукой по лицу. Её безупречный макияж был размазан.       — Чёрт возьми, — прошептала она. — Ладно. Всё. Всё, хватит. Нужно найти Флока и свалить отсюда к чёртовой матери.       Я глянула через её плечо, и моё истощённое тело снова выдало нервный смешок, граничащий с истерикой.       — Не нужно, — сказала я, указывая пальцем. — Вот он.       Хитч обернулась. И мы стали свидетелями зрелища, которое навсегда останется в нашей памяти. Флок, всё ещё в своей простыне-привидении, с пластиковым стаканчиком пунша в руке, пытался бежать. Его бег был не быстрым, нет. Это было нечто иное. Его ножки, маленькими, но невероятно быстрыми шажками, несли его вперёд, словно ребёнок, что не поспевал за торопливым родителем, а его простыня развевалась за его спиной подобно дешёвому плащу с «Aliexpress». Эта абсурдная картина длилась несколько секунд, пока он не споткнулся о корень и не рухнул плашмя в неглубокую яму, расплескав остатки пунша.       Хитч закрыла глаза, собрав всю свою волю в кулак.       — Пошли, — сказала она с ледяным спокойствием, — заберём этого ёбанного Каспера, пока он не утонул в луже.       Мы подошли к яме и, взяв его под руки, с трудом вытащили. Он был тяжёлым, перепачканным землёй и абсолютно счастливым.       — Сам могу! — провозгласил он, пытаясь вырваться, его язык заплетался от количества выпитого.       В этот момент я вспомнила. Я сама говорила эти же слова. «Сама могу». Я говорила их Армину, когда он нёс меня пьяную и беспомощную после клуба. История, казалось, повторялась, но уже с другим актёром в главной роли.       — Давай, — Хитч перехватила мои мысли, её терпение лопнуло. — Левитируй обратно к машине. И отдай ключи. Я сяду за руль.       Она практически вырвала ключи из его кармана, и мы, взвалив его на себя побрели к его «Toyota». Флок, без сомнения, будет спать сегодня на нашем диване. Это уже вошло в обычай, как негласное правило после каждой массовой пьянки.       Двигаясь к машине, я украдкой взглянула на Хитч. От неё исходила почти осязаемая волна злости, обиды и усталости. Весь её гнев был направлен на Армина, на этот вечер, на всю эту нелепую ситуацию. А у меня в голове, поверх усталости и остаточного возбуждения, снова всплыл образ. Порко. Массивный, молчаливый парень, который «спас» Хитч. Почему он был с ними здесь? Кто он такой на самом деле? Какую роль играет в их иерархии, которую я только начинала постигать?       Но сирены пожарных машин, ревущие всё ближе, крики и общий гул отступающей толпы были громче любых моих вопросов. Я отбросила их. Отбросила всё. Все мысли, все страхи, все неразберихи. Сегодняшняя ночь исчерпала мои эмоциональные лимиты. Прямо сейчас я не хотела ничего, кроме одного: скинуть эти дурацкие, неудобные туфли, смыть с себя весь этот день — помаду, пот, его прикосновения и запах дыма — и рухнуть в кровать, в объятия Морфея. Всё остальное могло и подождать до завтра.