Легкости перевода

      - Миаэль, Миаэль! - Плечо льется вниз под тяжестью руки. - Разве теперь мы не квиты?       Рот открывается, но наружу сочится лишь тишина: горькая, терпкая, неуемная.       - Или будешь до скончания веков дуться, что папочка на секунду посмотрел хоть на кого-то другого?       Воздух обездвижен, – не вдохнуть, не выдохнуть.       - Не переживай, в этот раз тебя не сместить, – прилип насмерть, да?       Тело чужое: сигналы не пропускает, команды игнорирует, как ни тяни, ни дергай, никуда не бежит.       - Вот только справишься с импровизацией? Ты ж у нас актер холеный, доморощенный. Вдруг у тебя кроме трусости под капотом еще и бездарность отыщется?       Пол жесткий, потолок низкий и стены аквариумные давят, давят, давят.       - Иначе почему ты ничего не чувствуешь?       Что-то стучит упрямо, несется, бьется и все никак не разбивается.       - Почему ты нихрена не чувствуешь, Михи?       Тук-тук-тук-тук.       - Чувствуй уже хоть что-нибудь, господин актер!       Выдох через рот, снова выдох, оба короткие. Под маской отталкивающая темнота, – Кайзер срывает ее и ладонью жмет на грудь. Два выдоха, последний подлиннее. По ногам бежит прохладца, сзади по шее две мокрые линии. Еще выдох, и вдох с мерзким привкусом мыльной сакуры. Кайзер расталкивает подушки и ломится на балкон. Киото спит крепко, предрассветные звуки города выстукивают пульс покоя. Медленный вдох, медленный выдох. Убаюкивающая очередь немецких ругательств. Здравствуй, второй день съемок.       До поздней ночи наш дотошный актер бодался с диковинным ничего не чувствованием, но артхаусные откровения его так и не посетили. Оттуда и сны, – дурные и дурацкие, никакой психоаналитик не нужен. Это, конечно, вопрос спорный, но коли в жизни никогда не ошибаться, какой картонкой она тогда станет. Сущей глупостью, не так ли?       Сегодня Кайзер барским жестом отказался от такси в пользу людного японского метро. Именно в таких местах актеры и ищут актерское, то бишь подражательное и копирующее, вдохновение. Это раз. Ну а возможность прийти позже Несса, чтобы показать свое фирменное безразличие подвернулась кстати просто так. Про оттянуть момент встречи с тем, с кем жестокий сценарист жизни намылился столкнуть Кайзера, можно в целом и не комментировать.       В голове все выглядело оптимистичнее, – Кайзер забыл, что японцев не переносит и подражать им в списке дел идет сразу после харакири. Бесчисленные станции и переходы, идентичные лапки иероглифов на вывесках и напирающе вежливые голоса из динамиков, – к концу поездки Кайзер выдохся не хуже мобильника (12 процентов на самой низкой яркости).       И все равно никакого Несса поблизости!       Кайзер выплюнул застоявшуюся вагонную слюну и прошел вглубь двора. Сегодня оператор подбирал ракурсы для уличных съемок. Менеджер носился вокруг него, предлагая помощь. Кайзер отвернулся, чтобы не здороваться. Демоны и красноголовый тянули кофе и склизко хихикали на походных стульях разной высоты, на Кайзера не посмотрели, видимо, тоже знали этот трюк. Найдя молодой клен, равноудаленный ото всех сразу, он прислонился спиной и закурил.       Чтоб не думать о том, о чем думать, очевидно, не хотелось, Кайзер сфокусировал свое внимание на фильме. Тоже задача со звездочкой: оказалось, витиеватость не раскрепощала, раздвигая границы дозволенного, а попросту вводила в ступор, как туман во время езды по серпантину. Об удовольствии речи вообще не шло. Оттого и глаза зажмурились, а затяжка так потрясла легкие, что весь парк услышал неуклюжий актерский кашель.       Ладно, ладно, возьмем, например, третью сцену. Герой просыпается в своем отельном номере и перед ним гора раскрасок, где каждая заполнена лишь на треть. Штриховка жирная, но с просветами, – неясно, целью было скрыть или обнажить. На столе (Кайзер представлял свой токийский, с мигающим автоответчиком) переливается волшебная палочка. Герой сидит, смотрит вперед, чуть опустив взгляд, томно. И тут происходит важнейший элемент первой трети фильма – потеря иллюзий. Он разочаровался в мире, разочаровал мир и в потоке этих рассеянных чар возникает новая, еще не нащупанная жизнь. Герой кем-то был, но пока никем не стал. Поэтому сидит, а не движется; смотрит, а не участвует. Существует, но не живет.       Такие выводы нашептало изнурительное изучение артхаусной кинокритики. Сам же Кайзер, Боже упаси, так глубоко не заплывает. Утро после ночи непотребств с разноцветной разорванной фольгой вокруг кровати и волшебный порошок, расчерченный по столу – его предел рефлексии через метафоры. А разочаровала, видимо, тусовочная жизнь. Уверенный в своей правоте, Кайзер сегодня утром подтер эти размышления ластиком на своей копии сценария.       А что, сложно сыграть сидение и смотрение в стену? - идиотский вопрос задает в голове Кайзера какая-нибудь невежда, пусть будет зубастый демон. Причем тут сложность? Разыгрывая интервью, Кайзер драматично жестикулирует заженной сигаретой. Люди существуют в своих собственных сценариях осознанно, их не свежемолотым перцем на пасту сыпет с неба в очередь к стоматологу, на рабочие совещания и в сальные пьяные объятья в ночном клубе. У каждого без исключения есть представление, что он и зачем. И в поисках него Кайзер бегает глазами по строчкам, инсценирует в голове, набрасывает наряды и манеры, но тщетно. Раскраски, палочка, а внутри мутный бесцветный, но оттого не менее раздражающий артхаусный blödsinn.       Сигаретный окурок в чужой кофе, длинный вдох, выдох, легкие покашливания и где, черт побери, этот господин режиссер. А вот же он. Без Локи (спасибо, сценарист). Улыбается. С мобильным между ухом и плечом. Говорит по-немецки, так что Кайзер все понимает, но как назло ни слова не разобрать. Причина проста: закатанные рукава белой накрахмаленной рубашки, предательски хорошо сидящие пепельные брюки по фигуре и массивные броги на три тона темнее. На запястье швейцарские часы с еле заметными потертостями, – видно, винтаж. Наконец, парфюм. Уж он точно отключил любую аналитику в Кайзеровском мозгу. Немножко горький, чуть металлический и оскорбительно животный. Бедра свело, губы потяжелели и поплыла, потекла и расплавилась голова. Кайзер жадно хлебнул чужой кофе и подавился своим окурком.       Несс кивает подчиненным, и вот мухи зажужжали про свет и глубину построения кадра. Лишь половина его лица слушает внимательно, вторая продолжает игриво ухмыляться серебристому телефону. Оператор расчехлил планшет, на котором красовались упрямые и долгие раскадровки. Несс листает, щурится, неудобно сравнивает, перелистывая то вперед, то назад, то вперед, то назад. Молчать ни к чему – японцы немецкий не знают. А вот Кайзер знает. Он воскрес из возбужденной комы и теперь вслушивается, как ГДРовский шпион на ядерных переговорах. И первое чувство, оглушившее его несколькими минутами ранее, чувство грязной инстинктивной зависти, чувство ревности, о котором даже друзьям во всей полноте не расскажешь, точно приврешь, что не сильно-то и задело, так, в самую малость, – это самое чувство только что подтвердилось шуршащими велюровыми словами на Шиллеровском языке. Несс говорил о любви.       Кайзер, огрызнувшись взбудораженной груди, – с эмоциями достаточно, время для рациональщины, – рванул к рыбацким стульям, поднял за грудки коренастого японца и прошипел:       - Вопрос тут один возник.       - Видать что-то срочное. - Демон коснулся Кайзеровских кулаков указательными пальцами.       - Да так, в самую малость.       Кайзер разжал ладони и устремил взгляд на второго подсудимого, – тогда, в фехтовальном домике, как там он называется, отъявленным обманом занимался и Красный в том числе. Быстро: как там petit copain на не лягушачьем? Маленький друг? Заминка вышла слишком долгой, поэтому сценарист сам усилил напряжение.       - Шарль, этакий шалунишка, мне по всему миру за тобой гоняться?       Лицо Кайзера выдало безупречное понимание, – актерский нос поморщился, и показались белющие зубы. Мерзкая манера переигрывать, которая бог знает почему пришлась по душе отцу, будто кофейным пеплом проникла внутрь. Хлопок по плечу не режиссеркий, а корично-яблочный, а следом перед глазами и сам сияющий tarte tatin.       - Миаэль, и ты тут! - Локи руку не отпускает, а наоборот, щупает плечо все охотнее. - Сегодня ты в главной роли?       Не вопрос, и не утверждение, а заигрывания из сна, теперь реальные, цветные и по фигуре. Каждый сосудик в Кайзеровском теле превратился в автобан: руки горят и ждут сигнала, а глаз все примеряет, куда же врезать. Но тут французский карлик спасает собрата.       - Ну и зачем ты сюда приехал? - Псиный оскал клыками.       - Забрать тебя к себе и, видимо, посадить на привязь.       - Ну уж нет, на такую скучищу не подписываюсь!       - Не говори так, mon démon, я же так для тебя стараюсь!       Кайзер вновь запутался, отчего внутри заклокотало ритмичнее. Локи, видимо, приехал к клыкастому, а не подразнить Кайзера, сняться в кино или по причине бытности Нессовским парнем. Точно! Кайзер дирижерскими руками заткнул французов и вновь обратился к белобрысому. Снова вполголоса, озираясь на немецкий телефонный разговор.       - Вы какого хрена сказали мне, что у Несса нет парня?       - У Несса есть парень?! - Локи навалился Шарлю на плечи, и они чуть не соприкоснулись с Кайзером щеками. - Вот так мультизадачность!       - Немецкий педантизм, n’est-ce pas?       - Да нет у него парня, расслабься. - Японский демон мерзко улыбнулся.       - А это тогда что такое? - Кайзер потряс перед ухом телефонной ладонью. - Вы может немецкий не знаете, но господин режиссер там явно не сметы обсуждает.       - Да и без языка понятно, что флиртует. Вон как тело движется в такт.       Кайзер жарит взглядом Красного, на что тот ухмыляется как по задумке.       - Ах! - Демон. - Вот оно что! Ты подумал, что если нет парня, значит Несс свободен?       - Вы, что, издеваетесь?       - Отнюдь. Мы что тогда помочь хотели, что сейчас. Поэтому в этот раз, поскольку вопросы ты обычно не задаешь, скажу на опережение. У нашего режиссера парня нет. А вот девушка…       - Так у них уже официально?       - Быстро он, они знакомы-то сколько?       - Как думаете, принарядился для встречи или видеозвонка?       - О, а может она со мной на одном самолете летела? По всей Германии ранние заморозки, рейсы переводят по соседним странам.       Значит перемерзли последние сливы.       В детстве под хрупкой ледяной глазурью они казались сахарными, хоть и были на деле забродившей гнилью. Видимо, Кайзер, талантливый и всеми поцелованный, был обделен навыком видеть самую суть вещей, – только обертку из собственных сочинений. Или жизнь попросту виляет и путает следы, переодеваясь из своих во врагов на каждой последующей странице. Теперь нелепо даже, что ничего не получалось вчера почувствовать. Ведь их вон как много бывает – чувств.       С едкой табачной слюной Кайзер не расстается, – ее бы всю без остатка автографом на заслуженную сценаристскую улыбку. Несс цокает мобильником-раскладушкой, и да начнется сладкий томный кошмарный съемочный сон. Аж дух захватывает, n’est-ce pas?