Легкости перевода

      Он просыпается в мутной серой комнате. Кондиционер гудит, шторы трутся о ковролин. Тихо. Даже слишком тихо. Немудренно, – мысли в голове не возникают. Пытаются, толкаются, изгаляются, но каждая рассыпается, так и не родившись.       Настолько пусто в голове, что комната кажется перегруженной. Ворс ковра колосится от холодного ветра. Плотный тюль разлетается простынями. Комната теперь серо-зеленая. Теперь серо-голубая.       Теперь улица.       Он наступает голой ногой на траву, которая от ветра продолжает шевелиться. Неприятно, думает он, но не чувствует. Неприятно, говорит он. Ветер заглушает его. Неприятно, кричит он. Но ничего не случается, потому что это ложь. Ведь если бы ему действительно было неприятно, выразился бы он столь бесцветно? Неприятно – это никак. Что он на самом деле хочет сказать, но боится, – это плохо. Плохо, хуже, отвратительно. По сценарию он говорит неприятно. Что он на самом деле хочет сказать, но не говорит:       - Какая же херня!       Тишина.       Камера все еще пишет, ведь режиссер не дал команды стоп. Все еще в кадре, Кайзер ставит вторую стопу на сырую траву. Холод мгновенно проникает под кожу, хотя почти все тело закрыто костюмом и рубашкой. Кайзер делает пробные короткие шаги, но, видимо, лучше не становится, – пальцы топорщатся и на ногах, и на руках. Он все еще в центре кадра. Взгляд в камеру, – Кайзеру явно неприятно.       У него не получается.       Кайзер плохо играет. Хорошо, что в запасе есть еще два актера, японский и французский. Еще хуже Кайзер анализирует. Каждый день преподносит новые вводные, и от перестройки маршрута уже взрывается голова. Наконец, Кайзер – отвратительный любовник. Черствый, эгоистичный. Никому не нужный. Душная комната его жизни никак не становится промозглой улицей. Он пока не сдается, но вот-вот сдастся, еще мгновение, три, два, один…       - Стоп, снято!       Несс выплывает из-за спины оператора и идет к Кайзеру.       - Это было великолепно!       - Что?       Переспрашивает даже не Кайзер, а каждый участник съемок.       - Ваша игра. Этот образ, эти эмоции! Настолько глубоко проочувствовать персонажа, – вы будто слились с ним.       Восторг сочится из Несса, глаза непривычно распахнуты, и сам вид атакующий, несмотря на улыбку.       - Но ведь это совершенно другой персонаж, mon cher! - Локи заползает в кадр и тянет руку к плечу Несса. - Твой из сценария – фантазер, в чьем сердце живет надежда, что его жизнь однажды изменится.       - Где вы все это видите? - С другой стороны возникает демонический бойфренд и искоса смотрит на Несса. - По сценарию герой меланхоличный и отстраненный, потому что мир его разочаровал. Он буквально сливается с мебелью.       - Почему тогда трава колосится, и облака плывут так стремительно? Это метафора движения, ведь так? От разочарования вперед в новую жизнь.       - Нет, он трансформирует окружение осознанно: примеряет различные варианты развития событий и смотрит, меняется его внутреннее состояние или нет. Его подход к иллюзиям – аналитический.       - Нет же! Он вот-вот побежит.       - На одной ноге по сырой траве? Он же не идиот.       - Если бежать быстро, Саэ, то такие мелочи и не замечаешь. У героя в этой сцене должны вырасти крылья.       - То есть старые иллюзии заменяются на новые? Ты читал сценарий, Локи?       - Конечно, поэтому я так хорошо смог почувствовать персонажа. Готов сыграть его в любой момент.       - Тогда хорошо, что взяли в итоге герра Искуственность, а не тебя. Его разбитая четвертая сцена все равно ближе по смыслу, чем твои сказочки.       - Ну хоть без японской депрессивности обошлись. Ан нет, смотрите, кажется немного осталось.       Еще мгновение, и Несс берет актеров за руки и насильно тянет в примирительное рукопожатие. Расслабленным тягучим голосом он поясняет, где кто кого не понимает, и почему все это неважно. Ведь они оба правы. Искусство живет в пространстве интерпретаций. И как увлекательно, что подобные споры возникают в принципе. Для него большая честь так воодушевлять окружающих.       Нет.       Правое плечо провисает под тяжестью руки, кудри слева трясутся от резких реплик под ухом. Улыбка тает, и следом рассыпается весь хищный образ.       Актеры жестикулируют агрессивно, пульсирует их мимика, отчего безмолвный Несс на контрасте становится центром кадра. Кайзер уже видел эту сцену. Он знает, что будет дальше, через мгновение. Что-то кликнет, и Несс вновь станет уютным светлым и всемогущим. И стихнут крики. И воцарится мир.       Клик.       Но сцена развивается иначе. В ней ничего не происходит: ни движений, ни звуков. И лишь противятся сужаться широко раскрытые глаза, – без единого намека на иллюзии.       Горячая вода переливалась через края металлического таза с каждым движением ног. Намокли рукава хлопкового халата, а полы прилипли к голеням, но тепло, пропитавшее тело Кайзера, отвлекало от дискомфорта. Влажный пар стер воспоминания об утренней свежей траве. Наступило полное расслабление.       Сегодня на площадке Несс впервые показался Кайзеру таким знакомым. Но мысль о том, что общим знаменателем оказались страдания, горчила, – что же это тогда за любовь? Каждое новое объяснение Кайзер выбивал ногами вместе с водой из таза. Думать не хотелось; хотелось курить.       Почему отец никогда не снимал артхаус? Все просто, – ему не хватало глубины. Десять потайных смыслов не поместились бы в его незатейливых кадрах, оттого и приходилось брать красотой и пестротой. А мать? В ее игре всегда было что-то неоднозначное. Может, никто не предлагал? Ведь режиссер, к которому она ушла, в посредственности задумок значительно превосходит отца.       Кайзер тоже намного проще, чем думает. Сладости и несговорчивость, – что там его разгадывать. Опишите свой идеальный день, господин Кайзер. Клубы, бары, рестораны? Яхты, кабриолеты, вечеринки? В центре внимания, под аплодисменты и торжественную музыку или же вдали ото всех – в роскошном особняке с бокалом коллекционного шампанского?       Идеальный день, – это когда не сомневаешься, можно ли сегодня быть собой, или лучше как обычно сыграть другой образ.       Кайзер скинул халат и нырнул с головой в холодный бассейн. Нет, ему не была инетересна девушка Несса. Сил соревноваться не осталось. Да и актеров на замену вон сколько оказалось, и все такие идейные. Он мог хоть навечно остаться под водой, и Несс все равно снял бы свой фильм. Может, даже взял бы за него награду. Несс…       Тогда Кайзер ничего не потеряет, если спросит его прямо в лоб, правда?       Капли уверенно ударились о кафель. От раскрытого окна пар рассеялся. Вода продолжала переливаться через край.       - Несс!       Кайзер вламывается в студию, где Несс обычно засиживается до глубокой ночи. Тот и вправду устроился на полу спиной к стене, раскадровки с заметками окружили со всех сторон. Он приоткрывает губы, но Кайзер не дает ему заговорить.       - Почему ты промолчал? Почему ничего не сказал им про свое видение?       - Искусство живет в пространстве интерпретаций. - Несс закрашивает уголок листа мягким карандашом. - Они оба правы. Как и вы. И вправду какая-то херня вышла.       - Как обычно, все правы, кроме тебя, да? - Кайзер ходит по комнате от стола к дивану и обратно. - Но ведь в этом раз режиссер ты.       - И мне все равно надо вести себя так, как вы хотите?       - Да не может быть, что на самом деле ты хочешь молчать и сливаться с мебелью.       - Почему все так хотят узнать, чего я хочу на самом деле?       Кайзер, очевидно, не может сказать, почему. Он и эти претензии с трудом подгоняет под их отношения: как-никак, они с Нессом никакие не друзья.       - Твой фильм не получится, если ты не будешь искренним. Зритель все поймет.       Несс смотрит на Кайзера исподлобья и снова возвращается к почерневшему уголку бумаги.       - Вы сегодня так хорошо сыграли. Так живо, так правдоподобно. Будто на секунду приоткрылась дверь в тот мир, где живет не герр-михаэль-кайзер-сан, а вы настоящий. - Несс улыбается и усиливает нажим. - Что ж вы никогда его не выпускаете?       - Потому что я трус. А ты нет. Ты смелый, Несс, ты все можешь. Твое сложное занудное кино лишь на первый взгляд закулисье, где ты сможешь спрятаться. Но в действительности это сцена для тебя настоящего. Такого, такого…       Из нагрудного кармана рубашки раздается звонок. Несс достает телефон, смотрит имя, мигающее на маленьком экранчике, но вместо ответа выключает звук и кладет на стопку бумаг возле стены. Глухие вибрации шевелят воздух еще с полминуты, и потом стихают.       - Неужели поругались с девушкой? - Кайзер говорит в сторону, по-театральному, почти неслышно.       - Девушкой? - Чиркание прекращается. - Это ребята вам так сказали?       - Они были так уверены после твоего утреннего звонка. Или ты их обманул?       - Людям свойственно предполагать, что другие живут так, как на их месте жили бы они.       Несс встает: его накрахмаленная рубашка помялась, растянулись колени на брюках и покрылись пыльными уличными разводами броги. Несс отряхивает руки, но грифельные следы от этого размазываются лишь сильнее.       - У меня нет девушки. Но когда она у меня есть, мне больше не нужно ходить на свидания с теми, с кем меня непременно нужно свести. - Ухмылка. - Все еще считаете меня смелым?       - В актерской школе мне дали один идиотский совет: надо не играть, а жить. Якобы игра душит героев, бальзамирует, заливает бетоном. Поэтому в кадр нельзя зайти, – в нем надо жить. Следуя этой глупой логике, из него не надо выходить. Никогда. Такая чушь, но работает. Зритель остается доволен, – будто бы склеек нет, понимаешь? А потом сколько не стучишь в ту дверцу, никто не выходит. Его выгнали, вытеснили, заменили. Он теперь там не живет.       Из внутреннего кармана пиджака Кайзер достает шелковый платок с инициалами. Белизна тускнеет от угля, но пальцы Несса чище не становятся. Кайзер трет сильнее и сильнее, отчего и его пальцы становятся серыми. Они тоже и длинные, и тонкие, – так похожи, не отличить.