Ashes of the Old City/ Пепел старого города

- Мизу? Табита? – хриплый, напряженный голос прозвучал из темноты у начала моста, заставляя их обоих вздрогнуть и повернуть головы. Волшебный момент близости был бесцеремонно нарушен Тайгеном, который, не дождавшись их в столь поздний час, решил сам отправиться сам на поиски. Свет луны словно прожектор освещал лица стоящих на мосту, растерянность и смущение Табиты, мимолетную тень разочарования, что скользнула по лицу Мизу, прежде чем вернулась привычная маска сдержанности. Они не отпрыгнули друг от друга, как пойманные воришки. Мизу лишь чуть ослабил хватку на талии девушки, его рука, лежащая на ее затылке, медленно соскользнула вниз, коснувшись плеча, прежде чем окончательно отпустить. Табитаинстинктивно отступила на полшага назад, но тоже не желала отстраняться и разрывать это взаимное притяжение между ними. Тайген стоял в тени, прислонившись спиной к стене дома, одну руку прижимая к повязке на раненном боку, другой опираясь на грубо сколоченный костыль, явно раздобытый где-то в недрах лавки травницы. Он тяжело дышал, явно этот путь ему дался нелегко, хотя от лавки до этого места было совсем недалеко. Но, несмотря на свое состояние, его острые глаза внимательно скользнули от одного к другому, подмечая неестественную близость, смущение и залитые румянцем щеки Табиты. Мизу, видя этот изучающий взгляд, слегка отвел Табиту за свою спину, тем самым заслонив ее собой, и шагнул навстречу другу. - Ты зачем вышел, если еще еле стоишь на ногах? – спросил он ровным голосом, в котором звучало почти неуловимое раздражение, но не на Тайгена, а на саму ситуацию. - Вы отправились на встречу с какими-то головорезами…И словно в воду канули! Не мог я усидеть от волнения, я уже думал, что вы… - Тайген не договорил, но его взгляд говорил сам за себя. Он думал, что их порубили на кусочки и пустили рыбам на корм. - Как видишь, мы в порядке. Заключили сделку с Биллом. Завтра на рассвете у стоков под северной башней, - коротко отчитался Мизу, глядя прямо в глаза Тайгена. Тот кивнул, удовлетворённый таким ответом, он хорошо знал о том, какой немногословный его земляк. Табита, которая уже справилась со смущением, подскочила к Тайгену. Она осторожно, но твердо взяла его под локоть. Профессиональный долг, как всегда, брал верх, над ее эмоциями. - Мизу прав! Выдумал же, вылезти с такой раной! – ее звонкий голос приобрел рассерженные нотки. – Много ли от тебя сейчас толку как от воина. Давайте-ка скорее назад в лавку, пока ты тут не свалился! И моли бога, чтобы швы не разошлись, иначе пеняй на себя, - разошлась травница. Тайген позволил ей взять себя под локоть, и онинеспеша двинулись в сторону лавки. На ходу его проницательный взгляд перебежал с Табиты на Мизу, который молча шел рядом, готовый подхватить товарища, если понадобится. Уголки губ Тайгена дрогнули в слабой усмешке. Он крякнул от боли, когда оступился и угодил ногой в небольшую выбоину брусчатки. Затем Тайгензаговорил, явно обращаясь сразу к обоим: - Вижу, что ваша ночная вылазка действительно получилась весьмааа… продуктивной, - с едва уловимой издевкой в голосе он сделал акцент на слове «весьма». Табита фыркнула, стараясь скрыть новую волну смущения под маской раздражения: - Чертов сидр! С этой ночи я зарекаюсь так много пить и плясать потом на мокрых мостах. Чуть не свернула себе шею! - она крепче сжала локоть раненного и поспешила сменить тему. - Держись, воин, еще пара поворотов, и мы дома, - подбодрила Тайгена травница. Девушка мельком бросила взгляд на молча идущего Мизу. Его губы тронула легкая улыбка. - Когда отступает прилив, цунами непременно возвращается, - самурай бесшумно оказался за спиной девушки и прошептал эти слова так, чтобы могла услышать только она. Дыхание Мизукоснулось шеи Табиты, когда он произнес фразу, не совсем понятную для нее, но звучала она словно некое обещание. Жар снова прилил к лицутравницы, и она постаралась не думать о том, что могло бы быть ей обещано и желаемо ей самой. Когда трое путников, наконец достигли цели и зашли в лавку, Тайген моментально повалился на скамью, покрытую узким матрасом, и накрылся шерстяным одеялом. Он расположился там же, где прошлой ночью спал Мизу. Мужчина лишь махнул смотрящим на него Табите и Мизу рукой, как бы показывая этим жестом, что он спит сегодня здесь. Тайгена слишком вымотала ноющая боль, так что он не намерен был карабкаться на второй этаж по крутой узкой лестнице. Табита зажгла свечу в подсвечнике, чтобы осветить ступеньки ведущие на второй этаж, и они вдвоем с Мизу отправились наверх. Тяжелая дверь спальни скрипнула, закрывшись за ними. Полумрак комнаты, нарушаемый только серебристыми лучами лунного света, льющимися из небольшого окна, и трепетом оранжевого язычка пламени свечи, мягко поглотил вошедших. Табитапрошла вглубь комнаты и поставила подсвечник на грубый сундук, стоящий в изножье кровати. Воздух в маленькой комнатке под самой крышей, был теплым и отдавал сушенными травами, пылью, и деревом, что было нагрето за день под солнцем. Девушка, едва переступив порог спаленки, вздохнула с таким облегчением, словно сбросила невидимую ношу. Ее плечи опустились, спина была слегка ссутуленной от усталости, накопившейся заэтот бесконечный день. Табита встала напротив окна и попыталась расшнуровать корсет, надетый поверх ее серого платья. Пальцы плохо слушались, они скользили по грубой ткани шнуровки корсета, но в них не хватало сил, чтобы справиться с завязками. - Черт…- прошептала она сдавленно, глядя на свои непослушные руки. – Пальцы словно чужие… Табита стояла спиной к самураю, у самого окна, в полоске белого света. Серебристые блики играли на медных прядях растрепанных кос, на бледной коже тонкой шеи. Мизу на мгновение замер у двери, наблюдая за беспомощной борьбой. В его голубых глазах, отражавших лунный свет и крошечное пламя свечи, мелькнуло сочувствие ипонимание. Признание ее предельной усталости.Мизу сбросил свой кожаный плащ на пол, его движения были, как всегда, бесшумны. В пару больших шагов он преодолел разделившее их расстояние. Его приближение выдало только несколько тихо скрипнувших половиц. Табитапочувствовала его приближение легким движением воздуха, а затем ощутила тепло, исходящее от его тела. Она не обернулась, но ее дыхание на миг замерло, плечи слегка напрялись. Он встал вплотную за ней, так близко, что плотная ткань его рубахи соприкасалась с тканью ее платья на спине. Табита ощутила его дыхание у себя в волосах – ровное, такое глубокое, так резко контрастирующее с ее сбившимся ритмом. Их тени срослись в одну. - Позволишь? – в тихом голосе была вежливость и вопрос. Он спрашивал разрешения вторгнуться в ее пространство, чтобы помочь. Табита прикрыла глаза, усталость навалилась на нее так сильно, что даже смущение ушло сейчас на второй план. Она едва заметно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Табита откинула голову слегка и облокотилась спиной на Мизу. Не всем весом, а легким доверительным жестом. В тепле его тела она находила опору.  Его руки с ловкими, длинными и сильными пальцами, что могли нести разрушение и смерть, прикоснулись к завязкам на ее груди. В лунном свете пальцы самурая казались призрачно-бледными, они нашли узлы, петли шнуровки. Движения были невероятно осторожными иудивительно нежными. Никаких рывков, дерганья, только бережное распутывание. Мизу ощущал каждую неровность плетеного шнурка, каждое движение ее вздымающейся груди, когда она делала вдох. Табита чувствовала размеренное биение его сердца, что отдавалось ей в спину, ее же сердце трепетало,бешено колотясь о ребра, как бы девушка не старалась уговорить его биться чуть медленней и не выдавать ее так явно. Запах Мизу– стали, кожи, и чего-то холодного, и чистого, как горный воздух после дождя, сплетался с ее собственным ароматов трав и тепла. Мизу работал молча и сосредоточено. Шнуровка медленно ослабевала под его пальцами. Напряжение корсета, сжимавшее грудь и талиюТабиты, постепенно спадало. С каждой освобожденной петлей, девушка ощущала, что ей становится легче дышать. Но вместе с чувством освобождения, в ней нарастало другое напряжение, что тихо вибрировало в крошечном пространстве между их телами. Наконец последний узел поддался и корсет сполз с ее плеч и упал бесформенной грудой на пол.Прохладные пальцы Мизу замерли на теплой ткани чуть ниже ключиц у самого начала ее груди, он не отдернул их сразу. Затем его ладони, такие сильные, на мгновение просто легли на освобожденную спину чуть выше талии,прикасаясь к телу сквозь тонкую ткань платья. Мизу бережно обхватил Табиту и медленно провел руками вниз по талии до ее бедер, где не смог удержаться от того, чтобы усилить сжатие пальцев,слегка впиваясь в ее мягкое тепло под одеждой. Табита замерла, едва дыша. Луна подсвечивала ее лицо, закрытые глаза, приподнятые брови, слегка приоткрытые губы. Она чувствовала каждую точку соприкосновения, каждый нервный импульс,бегущий по телу от его касаний. - Платье…- хрипловато прошептала она. Девушканеловко потянулась к плечам, но Мизу уже действовал.  Он аккуратно взял ткань у ее плеч, движения самурая были плавными, но уверенными. Мизупомог ей поднять руки, и простенькое серое платье легко соскользнуло вверх через голову, оставив ее стоять в тонкой нижней рубахе, доходящей до щиколоток. Белая ткань была практически прозрачной, мягко очерчивающей все изгибы телатравницы. Ее тонкая талия, переходила в плавные, женственные очертания бедер, нежные округлости груди, ясно проступали сквозь материю. Табитастояла, не прячась и не кокетничая, просто пребывая в этой новой степени обнаженности перед ним. Мизу замер. Его дыхание, до этого такое ровное, заметно участилось и стало чуть слышнее. Голубые глаза теперь пылали незнакомым ей огнем. Мизусмотрел на нее, пораженный красотой Табиты. Его згляд скользил по силуэту, задерживаясь на изгибах, на линии ключиц, на том, как ткань нежно облегает ее бедра. В этом взгляде не было той похоти, что Табита часто замечала в глазах мужчин и что вызывало в ней отвращение и желание прикрыться. На нее сейчас смотрели практически с благоговейным восхищением, которое могла бы, например, вызвать идеально высеченная из мрамора греческая статуя богини. Табита чувствовала жар этого взгляда практическитакже сильно, как прикосновение. Чтобы хоть как-то справиться с захватывающим ее возбуждением, Табита начала распутывать то, чтоеще осталось от плетения кос. Пальцы все еще подрагивали, но уже вовсе не от усталости, а отрастущего внутри нового чувства напряжения.Лента беззвучно спланировала на пол. Одна коса, затем вторая… И вот, медные водопады волнистых, слегка спутанных локонов рассыпались ей на плечи и спину. Они переливались как расплавленная медь, обрамляя ее лицо, делая его черты еще более нежными и привлекательными. Мизу не выдержал. Он сделал порывистый шаг к ней навстречу. Взгляды на секунду встретились, у них обоих глаза горели томящимся ожиданием. Напряжение, копившееся с момента их встречи,достигло критической точки. Мизу не сказал нислова, а лишь притянул ее к себе напористым движением. Одной рукой, обхватившей за талию, а другой оказавшейся на ее спине, он привлек Табитув свои крепкие объятия. Их губы нашли друг другаи слились в поцелуе полном взаимной жажды. Первый поцелуй был как вспышка – жаркий, влажный, полный какого-то отчаяния, признания и невероятного облегчения. Он брал, а она тут же отдавалась. Ее руки взметнулись вверх, запутавшись в его темных волосах, притягивая ближе, желая ощущать глубже. Руки Мизу сжимали талию Табиты, прижимая к себе так, что она чувствовала каждую линию его тела и напряжение мышц.  Они дышали друг другом, теряя ориентацию в пространстве и времени. Поцелуи следовали один за другим – глубокие, ненасытные. Губы скользили по губам Табиты, уголкам ртам, нежной коже щечек, спускались к чувствительной шее, заставляя с ее запрокидывать голову, подставляясь ему еще больше. Ее руки скользили по его спине, рукам, ощущая стройность, но крепость его тела под тканью рубахи, цеплялись за его плечи, ища что-то стабильное в захватывающем и уносящем ее вихре ощущений. Мизу, не прерывая поцелуя, двинулся назад, ведя ее за собой к узкой кровати, стоявшей под скатом крыши. Его ноги нашли край постели, а рука, державшая ее за талию, мягко, но решительно, направила ее вниз. Табита опустилась на жесткий матрас, увлекая Мизу за собой. Он последовал, накрывая ее своим телом, его колени уперлись в край кровати по бокам от ее бедер.  Они снова слились в поцелуе, еще более жарком и отчаянном. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, их тел, их сплетенных пальцев. До вспышки бледной кожи под раздвинутым воротом рубахи, до трепетной тени от свечи на стропилах, до тихих стонов и прерывистого дыхания, заполнявших пространство маленькой комнатки. Нежность на грани помешательства, безумие на двоих. Эти две души, изголодавшиеся по теплу в этом холодном, жестоком и временами страшном мире, нашли друг друга и теперь не могли насытиться. Они брали и одновременно дарили это тепло друг другу с отчаянием обреченных, не думая о завтрашнем рассвете и смертельной опасности. Когда их губы наконец разомкнулись, чтобы вобрать столь необходимый воздух, о котором они чуть не забыли, Табита не сразу открыла глаза. Она чувствовала вес Мизу на себе, твердость его тела, тепло разгоряченной кожи, бешенный ритм сердца, что теперь совпадал с ее собственным, как будто это билось одно сердце на двоих. Его губы теперь скользили по ее шее, оставляя влажные горячие следы, от которых по спине бежали мурашки удовольствия и … внезапно нахлынувшей, леденящей тревоги. Как острый клинок вонзился в ее сердце образ Агаты. Ее сестры, запертой в роскошной спальне лорда, ее тело, изуродованное мужской похотью, что всегда граничит с жестокостью. Стыд. Боль. Безысходность. Падшая женщина. Блудница. Последние слова подобно шипящим гадюкам, заползли в ее душу. Неужели пример сестры ее ничему не научил? Она сама добровольно идет на то, что было с милой Агатой против воли…и все равно погубило ее душу. Острый, животный страх сжал горло Табиты, а тело задрожало. - Мизу… - ее голос прозвучал сдавленным шепотом, полным смятения. Она распахнула глаза, в них застыла тревога затравленного зверька, который приготовился, к тому, что сейчас его отправят на убой. – Я ведь должна…должна теперь… отдаться тебе? – слова вырвались, обжигая ее собственные губы. Табита смотрела на Мизу с опасением, в ожидании его ответа, словно своего приговора. Мизу считал эту перемену мгновенно. Не только в голосе, а во всем ее теле, которое словно пыталось сжаться под ним, ощутил, как она дрожит. Его губы тут же замерли на шее девушки, он медленно приподнялся на локтях, чтобы увидеть ее лицо полностью. Глаза, еще минуту назад пылавшие страстью, теперь стали проницательными, аналитически вглядывались в лицо Табиты,пытаясь узнать причину этой резкой перемены. И стоило Мизу увидеть ее затравленный взгляд, он сразу все понял. Степень понимания была намного глубже, чем Табита могла бы предположить. Мизу не спешил с ответом. Одна рука осторожно поднялась к ее лицу, шероховатый палец медленно, с невероятной нежностью, смахнул влажную прядь волос, прилипшую к виску, провел по мягкой линии скулы, ощущая подушечкой дрожь бархатистой кожи. Его взгляд не отрывался от глаз Табиты, читая в ней историю ее сестры, ее собственный страх, стыд, грех… - Отдаться? – его голос был тихим, спокойным, как шелест воды прохладного чистого родника. Он говорил без тени насмешки или недовольства. – Табита, если отдать себя кому-то или чему-то целиком… - Мизу сделал паузу, его палец замер у уголка ее губ. - …то так у тебя и для себя совсем ничего не останется. Слова повисли в тишине. Они были просты, но несли в себе истину смысла его жизни, которую он ощутил на своей шкуре. Демон полукровка, везде чужой, без корней, отдавший себя мести, что выжгла его душу без остатка. Если же от его души и остался какой-то обгорелый клочок, теперь он принадлежит Табите. Это он тоже понял и принял как истину, теперь она будет занимать внутри его сердца все место, которое еще способно любить. Мизу не стал дожидаться ответа. Он плавно соскользнув с Табиты и лег рядом на узкой кровати, оставляя ей пространство, но не отталкивая. Лежа на спине, самурай нашел руку травницы в полумраке – прохладную и подрагивающую. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг ее, не сдавливая, но показывая этим жестом: я рядом, я с тобой. - Сегодня и так было слишком много потрясений для одной самой отважной травницы, - продолжилМизу, глядя в темноту над головой. В холодном свете, что проникал через окно, его профиль казался резким, но выражение глаз было неожиданно мягким, а губы тронула слабая улыбка. - Засыпай, моя отважная травница. Не думай сейчас ни о чем. Просто спи… - Мизу натянул край стеганного лоскутного одеяла, лежавшего у их ног, на ее плечи, укрывая Табиту от ночной прохлады и, как бы ему хотелось думать, от ее собственных мыслей. Движение было наполненно практически родительской заботой.  Табита лежала неподвижно, а в ее голове эхом отдавались его слова. Стыд и страх начали отступать, словно смываемые накатившей на берег мягкой волной. На смену пришли чувства облегчения и благодарности. Мизу ничего не требовал. Не настаивал. Он понял ее, словно прочел мысли. И вместо того, чтобы воспользоваться ее слабостью, дал ей чувство безопасности, в которой она так отчаянно сейчас нуждалась. Покой и шанс остаться самой собой. Табита не думала, что мужчина вообще способен на такую эмпатию. Видимо все дело в том, что этоМизу, а не просто мужчина. Пальцы Табиты ответили на хватку самурая, сжимая его руку с внезапной силой. Она перевернулась на бок, лицом к Мизу, уткнувшись лбом в его плечо под успокаивающей тяжестью одеяла и его защищающим присутствием, почувствовала, как дрожь покидает ее тело. Насмену ей пришли тепло и сонливость. Сон накрывал Табиту как теплая волна, унося тревоги прочь. Мизу же лежал рядом, бодрствуя, но крепко держа руку спящей девушки, словно охраняя спокойствие ее сна.  Дождавшись, пока дыхание Табиты станет ровным и глубоким, самурай бесшумно поднялся с постели. Стоя над кроватью, он смотрел на то, как мирно спит девушка, укутавшись в одеяло с головой, и только ее слегка вздернутый носик мило высовывался из этого уютного кокона. Внутри Мизу было сильное желание слегка отодвинуть одеяло с лица Табиты и нежно прикоснуться на прощание губами к ее теплой от сна щеке. Наверное, он так бы и поступил, но ему никак нельзя было допустить ее пробуждения. Самурай должен был бесшумно покинуть этот дом, не потревожив ничей сон, он знал, что в противном случае, его наверняка постараются остановить и не отпустить в одиночку. На небольшом столике в углу комнаты обнаружилось перо, чернильница и чистый пергамент. Уходить «по-английски» Мизуне хотелось. Табита заслуживала хотя бы короткого объяснения, почему он так поступает. Записка покоилась на подушке, там, где недавно лежала его голова. Мизу удалось бесшумно ускользнуть из лавки. Небо из черного становилось насыщенного темного-синего цвета. До рассвета оставалось пару часов. Темноту маленькой спальни под самой крышей прорезал резкий, хриплый крик: "Мизу!"        Табита проснулась, вырвавшись из кошмара как утопающая на поверхность. Сердце колотилось о ребра бешеным боем, дыхание сбилось в прерывистые, жгучие всхлипы. Холодный пот стекал по вискам, пропитывая тонкую ткань рубахи у шеи. Она сидела на кровати, судорожно вцепившись в скомканное одеяло, тело сотрясала мелкая дрожь – отзвук ужаса, все еще цепко державшего ее за горло. Сон стоял перед глазами, яркий и зловещий, как только что пережитый ад.  На фоне грозового неба, прорезанного кровавыми прожилками молний, высилась гигантская хищная птица. Ее перья отливали маслянистой синевой, словно крылья самой ночи, а глаза, горящие угольками, были лишены всякой жизни, лишь холодная пустота. Против нее, казавшейся хрупкой тростинкой на ветру, стояла знакомая, стройная фигура Мизу. Катана в его руке сверкала бледным огнем, отчаянным вызовом тьме. Птица зависла, вздымая клубы пыли и праха могучими взмахами крыльев. Воздух гудел, наполняясь леденящим душу свистом перьев. И вот – страшный бросок! Огромные когтистые лапы, словно капканы из черного железа, сомкнулись на теле Мизу с чудовищной силой. Раздался глухой хруст, слышимый сквозь сон. Клинок выпал из ослабевшей руки. Когти впились глубоко в плоть, рвали одежду и кожу. Алая кровь, густая и яркая, хлестнула фонтаном, заливая черные лапы, капая на иссохшую землю. Мизу выгнулся в немой агонии, лицо, искаженное нечеловеческой болью, было обращено к небу. "Нет!" – хотела закричать Табита во сне, но голос застрял комком в горле. Она бежала. Бежала изо всех сил, протягивая руки к удаляющейся трагедии, и пальцы судорожно сжимали пустоту. Ноги предательски вязли. Земля под ними превратилась в вязкое, липкое болото. Длинная, скользкая трава обвивала щиколотки как живые щупальца, цеплялась за подол рубахи, тянула вниз, в холодную, бездонную трясину. Каждый шаг давался с неимоверным усилием, отчаяние душило сильнее тины. А в небе, надрывая глотку победным, гортанным воплем, что резал слух как ржавая пила, взмывал вверх черный хищник. Он нес свою добычу – безвольное, истекающее кровью тело – в сердце грозовых туч, которые сомкнулись над ним, как похоронный саван. "Нееет! Мизу! Верни мне его! Верни!" – наконец вырвалось наружу.  Крик, полный такой безысходной тоски и ярости, что разорвал тишину спальни. Слезы, горячие и соленые, хлынули градом. И в тот самый миг, когда болотная жижа с жадным чавканьем сомкнулась над ее головой, погружая в ледяной, безвоздушный мрак, Табита вырвалась из своего кошмара. Она рывком села на кровати. Грудь вздымалась, ловя воздух короткими, обжигающими глотками. Глаза, широко распахнутые от ужаса, метались по комнате, ища подтверждения, что это лишь сон. Голубой полумрак казался живым, враждебным, наполненный отголосками кошмарного видения – шелест перьев, хлюпанье трясины, победный крик хищной птицы. Руки тряслись так, что пальцы не слушались.  И тогда она ощутила пустоту. Не просто увидела, а почувствовала ее кожей, всем своим существом. Пространство рядом, где прошлой ночью чувствовалось тепло твердого плеча, ритм спокойного дыхания, где под одеялом сплетались их пальцы – было холодным и пустым. Лишь смятые простыни хранили отпечаток его тела. На пустой подушке, белея в скудном свете раннего утра, пробивающемся сквозь щели на окнах, лежал сложенный клочок бумаги.  Сердце упало, замерло, а потом забилось с новой, отчаянной силой. Табита, все еще дрожа, схватила записку. Пальцы скользили по бумаге, плохо слушаясь. Она развернула ее, прищуриваясь, чтобы разглядеть аккуратный почерк в полумраке. Чернила легли на бумагу резкими, уверенными штрихами, но в словах читалось нечто непривычное – не приказ, а.… объяснение? Почти извинение?

Табита, я сдержу клятву. Не сердись за то, что иду один. Ты – тревога в моей груди, она мешает стать тем холодным клинком, что нужен для конца. Дождись меня.

Мизу.

"Ушел..." – прошептала она, и слово повисло в холодном воздухе комнаты. "Ушел один..." На бумагу упали тяжелые капли. Сперва одна, оставив синеватое пятно, расплывающееся по буквам "клятву". Потом другая – на слово "холодный". Чернила потекли, превращая обещание в мокрую, бесформенную кляксу. Еще слезы – горячие, злые, обжигающие ейщеки. Она прижала злосчастную записку к груди, к тому месту, где под тонкой тканью рубахи бешено колотилось сердце, и согнулась пополам. Острая, режущая боль, будто от удара ножом под диафрагму, сковала дыхание. - Идиот! - вырвалось сквозь стиснутые зубы, хрипло и сдавленно. Голос сорвался на рыдании.«Ты волнуешься за меня? А как мне не волноваться за тебя, когда ты там... совсем один!» Образ из сна – черная птица, впивающиеся когти, кровь, уносимое в грозовые тучи тело – нахлынул с новой силой, такой яркий и жуткий, что она вздрогнула. Рациональная часть ее, та, что никогда не верила в предзнаменования, была смята и отброшена первобытным ужасом. Это было дурное знамение. Самое страшное. И он был там один. Без нее. Записка, мокрая от слез, выпала из ослабевших пальцев Табиты на одеяло. Пустота в комнате и груди была оглушительной. Наверное, она должна была злиться, на Мизу, за то, что она не сможет разделить с ним месть и увидеть своими глазами, как умрет тот, кого она ненавидит до самой глубины души. Но сейчас ее душу и все внутренности сковал ледяной ужас. Что если Мизупогибнет? Стоит ли даже самая желанная, кровная месть, того, чтобы рискнуть близким человеком. Конечно же нет. Она понимала это, и поняла, что Мизу, точно так же не готов был рискнуть ей. Но почему же он не осознал, что поступил с ней сейчас точно так же? Может он и не представляет на сколь стал дорог для нее за это краткое время, что они провели вместе. Что если это время, это все, что теперь у нее осталось? Только воспоминание.