Все незажившие раны

Когда Индро входит в покои Яна, то видит, как его пан стоит на коленях у очага, пытаясь разжечь огонь. В руках кресало, руки дрожат, но между поленьями уже вспыхивает робкий огонёк. Услышав скрип двери, Ян резко поднимает голову, несколько раз моргает. Поспешно встает, отряхивая щепки с колен, и судорожно сглатывает. — Эм… Как там Шмуэль? — спрашивает он, неуверенность сквозит в голосе, взгляд мечется между полом и лицом Индро. Пан отчаянно пытается понять, сколько Индро знает. Что этот иудей уже успел ему наболтать? Но Индро не выглядит сердитым или хмурым. Может, Шмуэль не стал рассказывать, почему они сцепились? Не воспользовался случаем опозорить его до конца? Не лишил последней капли достоинства? Мысли гудят в голове. И в тот самый миг Ян вдруг осознаёт, что вся та темнота, давившая на него весь вечер, душная, липкая, отступает. Не от огня в очаге. А из-за Индро. С его появлением в комнате стало светлее. Тихо, ненавязчиво, но ощутимо. И с этим светом пришёл покой. Ян дышит ровнее, плечи расслабляются, в груди разливается тепло, и это тепло вовсе не от пламени. Ну и пускай Индро сердится. Пускай выскажет всё, что думает. Пускай бросает упрёки ему в лицо, Ян примет их все. Извинится. Да хоть перед Шмуэлем извинится, коли надобно. Лишь бы этот свет не исчезал. Индро подходит ближе, к самому огню. В руках у него сложенное одеяло и мех, которые он без слов бросает у очага. Ткань шуршит, больше в комнате не слышно ничего, только потрескивание дров и лёгкое шипение смолы. Он поднимает взгляд на Яна. Мягкий, спокойный взгляд. Внимательно изучает его лицо, усталое, напряжённое, в котором видит отпечаток нечто большего, чем просто следы от ударов. Ян смотрит неуверенно. В глазах тревога. И, быть может, стыд? Там сквозит что-то глубокое. То, чему Индржих пока не может дать название. Он замечает, что пан успел переодеться: снял окровавленный, смятый пурпуэн, теперь на нём чистая вышитая рубаха. Но лицо всё ещё в крови, будто Ян и не пытался её стереть. Синяк под глазом расцвёл всеми красками, от жёлтого до темно-фиолетового. — С ним всё в порядке, — тихо отвечает Индро. — Я потолковал с ним. Ну и многое прояснили. Ян на мгновение затаивает дыхание. Голос Индро спокоен, в нём нет ни осуждения, ни обиды. Будто ничего не случилось. Будто всё уже позади. Разве такое возможно? — Непрестало мне его бить, — шепчет Ян почти неслышно. — Нет, пане, непрестало, — без промедления кивает Индро. Но без упрёка, просто как есть. Ян всё равно чувствует, как внутри колет игла страха. Но Индро продолжает. — Но и Муль не должен был говорить тебе такое. Не имел на то право. Ян в ту же секунду разом ловит каждое его слово. Каждое движение, каждый миг рядом с ним проникает в душу сильнее, чем он сам готов признать. Сердце, весь день сжатое в комок, теперь медленно раскрывается, как робкий бутон, с надеждой, что ещё не поздно распуститься. Может быть… может, сегодня он все же не потеряет друга. Но эта надежда хрупка. Ян отводит глаза, плечи едва заметно опускаются. Он должен признаться. — Он прав, — шепчет он. — Всё, что Шмуэль сказал о том, какой я, он прав. Голос срывается не от слов, а от боли, которую они приносят. Он поднимает взгляд и встречается с глазами Индро. Индро выпрямляется. Не резко, но уверенно. Его взгляд, прямой и спокойный, упирается в Яна. В нём нет ни злости, ни жалости. Только уверенность. Непоколебимая. — Нет, пане, не прав, — говорит он чётко. Каждое слово он будто высекает, вбивает в самое сердце Яна. — И ты не прав, коли сам в такое поверил. На мгновение воцаряется тишина. Индро пристально смотрит на Яна, но в этом взгляде нет и капли осуждения. — Шмуэль тебя едва знает, — говорит он тише, но всё так же твёрдо. — Он не ведает, через что мы с тобой прошли. А может, и свои предвзятости у него есть, особливо насчёт шляхтичей. Ян просто смотрит. Не моргает. В глазах странный блеск. Что-то между изумлением и облегчением. Слова Индро входят в него, как тёплый поток воздуха, вытесняя из груди ту тяжесть, что давила будто груда камней. Там, где только что был страх, теперь разливается тепло. Тихое. Спасительное тепло. Индро медленно поднимает руку. Кладёт её Яну на плечо - осторожно, бережно. Ладонь тяжелая, но не давящая. Сжимает коротко, как безмолвное подтверждение, я рядом. Я остаюсь. — Ну, пойдём, — мягко молвит он, — я обработаю твои раны.

····⚔····

Индро усаживает Яна на один из двух деревянных табуретов, которые придвинуты поближе к камину. От огня веет жаром, отблески пляшут по стенам, и он понимает, что должен хорошо видеть лицо своего пана. И не только ради ран. Ян сидит смирно. Не шелохнётся. Взгляд опущен, но напряжение, терзавшее его весь день, понемногу отступает. На плече ещё горит след тяжёлой ладони Индро. От теней, что давили на него всего минуту назад, не осталось и следа. Словно голос и присутствие Индро прогнали их прочь. И впервые за долгие дни он чувствует не тяжесть. Спокойствие. Облегчение. Небольшое, но настоящее. Индро, сосредоточенный и аккуратный, раскладывает всё, что ему нужно. Из холщового мешочка достаёт чистую тряпицу, рядом ставит бутыль с самогоном и горшочек с календуловой мазью. На поднос кладёт маленькую деревянную ложку для размешивания. Делает всё в молчании, с отточенной за последние месяцы сноровкой. Но нынче всё иначе. Он чувствует, как постепенно отпускает. Не потому, что забыл о ссоре Яна и Шмуэля, о ссадинах на лице пана, о том, что все пошло наперекосяк. А потому, что когда смотрит на Яна, ему кажется, будто в нём снова загорелся свет. Будто та странная пустота, что поселилась в его глазах в последние дни, отступила. И, пусть даже ненадолго, Индро за это безмерно благодарен. Он придвигает табурет ближе к Яну. Так близко, что чувствует дыхание пана на своей щеке. Капает немного самогона на чистую ткань. Движения уверенные, но бережные, будто даже прикосновения этим вечером могут быть утешением. — Потерпи, пане, будет жечь, — мягко предупреждает Индро, поднося тряпицу к лицу пана. — На сей раз не стану тебя тем попрекать, — отвечает Ян с осторожной, но искренней улыбкой. На губах Индро появляется та самая кривая усмешка, что так по душе Яну, и от нее всегда замирает дыхание. Ему нравится быть причиной этой ухмылки, которую Индро дарит ему лишь тогда, когда в их общении стирается граница между паном и оруженосцем. Когда Индро позволяет себе дерзость на грани дозволенного, а Ян лишь усмехается и шутливо журит. Или наоборот, когда Ян сам ломает условности, зовет его к костру, к столу, на охоту… как равного. А может, и больше чем равного. В те редкие мгновения мир становился иным. И в нём дышалось свободнее. Осторожно Индро касается влажной тканью брови. Ян, хоть и ждал боли, всё равно едва заметно дёргает головой. Улыбка на губах Индро чуть расширяется, но он молчит. Просто поднимает левую руку и бережно придерживает голову пана. Сосредоточенно поворачивает лицо к себе, обходя ушибленный глаз. Его ладонь ложится Яну на щёку, пальцы чуть касаются уха. Такого прикосновения Ян не ожидает. Сердце в груди начинает бешено колотиться, слишком громко. Хочется зажмуриться и прижаться к этой ладони, приблизиться на дюйм, на крошечный… Но он слишком хорошо знает, как это будет выглядеть. Как глупо. Как неподобающе. Поэтому он остаётся сидеть неподвижно. Через мгновение, которое кажется ему целой вечностью, и Ян благодарит Господа за это, Индро берёт новый кусок ткани, смачивает самогоном и осторожно начинает очищать кровь под разбитой губой. Когда он впервые касается его рта, Ян не выдерживает. Закрывает глаза. Не от боли, а потому что тело больше ему не подчиняется. — Прости… больно? — срывается с губ Индро, голос полон тревоги. Ян торопливо мотает головой, нет. Не больно. Но тут же осознаёт: глаза-то зажмурил, и как объяснить Индро, что сомкнул веки вовсе не от боли? Что сказать? Что сердце его от прикосновения к губам заколотилось так, будто хотело вырваться из груди? Он тотчас превращает мотание головы в утвердительное кивание. Индро хмурит брови. Ян, вертя головой туда-сюда, не дает ни крупицы ясности, и потому оруженосец в конце концов решает: видно, всё же причинил боль. — Прости, пане. Постараюсь бережнее, — говорит он с лёгкой, смущённой улыбкой. Ян стонет в душе. Ладонь Индро всё ещё лежит у него на щеке. Он чувствует её тепло. Чувствует его дыхание. И даже сквозь резкий запах самогона до него доносится родной аромат дыма, леса, может, трав. Индро всегда пахнет по-разному, зависит, где провёл день. В кузнице. На охоте. В лесу, собирая лечебные травы для Катерины. Всё это оставляет неповторимый запах на его коже. Ян моргает. Господи, ведь не должно думать о таком. Не должно дрожать под рукой своего оруженосца. Своего друга. Не должно жаждать ничего из этого. И всё же. Как бы мучительно ни было, Ян точно знает, нигде на этом свете он бы сейчас не хотел быть больше, чем тут. И ни на что бы это не променял. Ни с кем. Никогда он не позволял себе копаться глубже в этих чувствах. И нынче не хотел. Просто… позволяет этой минуте быть. Впитывает каждый миг, каждое молчаливое движение, потому что знает, это скоро закончится. Как только Индро обработает раны, он уйдёт, вернётся в свою комнату. Или к остальным. А Яну останется только тьма. И тени. Нет. Сейчас Индро здесь. Пусть хоть на краткий миг, но только ради него одного. И Ян этому рад. Индро бережно смазывает его рассечённую губу, и лишь потом отнимает ладонь от его лица. Ян только тогда осознаёт, что всё это время затаивал дыхание и теперь, наконец, может выпустить его с тихим, почти неслышным, но ощутимо облегчённым выдохом. Тем временем Индро берёт деревянную ложку и ровными, неспешными движениями размешивает мазь из календулы. Жар от очага как следует прогрел глиняный горшочек, и когда всё готово, его рука вновь касается щеки Яна, в том же самом месте, что и раньше. Уверенно, естественно. Второй рукой он начинает нежно втирать тонкий слой мази в опухшую кожу под глазом. Он старается быть как можно осторожнее, но Ян всё равно тихо шипит, теперь он чувствует боль в полной мере. Резкую и жгучую, что сидит глубоко под кожей. — К утру, верно, сильнее распухнет, — нахмурившись, бормочет Индро. Кончиками пальцев он аккуратно втирает целебную мазь, не пропуская ни одного сантиметра синяка, с таким терпением, какое редко встретишь даже у банщиц. А затем, почти нечаянно, большим пальцем той самой руки, что придерживает голову Яна, он делает лёгкое движение. Тихое, успокаивающее. Ласка не по необходимости, а по внутреннему порыву. Малый, почти незаметный жест заботы. В груди у Яна что-то замирает. Что-то тёплое, нежное, словно на миг его заключили в тёплые объятия. На этот раз он закрывает глаза нарочно, потому что может. Пусть Индро думает, что он жмурится от боли. И Ян позволяет себе на короткое мгновение просто насладиться им. В молчании. — Готово, — тихо и довольно произносит Индро и вновь внимательно вглядывается в лицо Яна. Словно проверяет в последний раз, не пропустил ли какую рану. Глаз, губа, бровь и затем взгляд его замирает на ярких глазах паныча, а те уже снова смотрят прямо на него. Ян улыбается. Спокойно, с благодарностью и с лёгкой грустью. Потому что будь у него синяк и под другим глазом, быть может, этот момент заботы продлился бы дольше. — Благодарю тебя, Индро. Ты ведь не обязан был. То есть...я б мог сам, ей-Богу, — бормочет он торопливо, лишь бы не дать тишине повиснуть между ними. Индро смотрит на него с намёком на улыбку, но в его глазах по-прежнему тревога. — Авось бы и мог, пане. Только синяк у тебя что медвежья лапа. — Он склоняется чуть ближе, вглядываясь пристальнее. — Голова-то не кружится? Ян чувствует, как к щекам приливает жар. И благодарит Бога, что пламя очага сглаживает черты и скрывает краску. Он мотает головой. Никогда бы он не признался, что голова у него и впрямь идёт кругом, но не из-за тяжелого удара Шмуэля. А из-за прикосновений Индржиха. Его близости. Его ладони на лице. Нет. Он бы ни за что в таком не признается. — Добро, — кивает Индро и берёт маленький флакончик, который принёс с остальными вещами. — Вот ещё отвар, чтоб боль унялась. Выпей, прежде чем уснёшь. Он осторожно протягивает бутылочку, ладонью вперёд. Ян нерешительно берет её из его рук. — Боль не такая уж и сильная, — шепчет он, глядя в пол. — Всё равно, — голос Индро становится тише. В нём появляется необычайная мягкость, почти просьба. — Мне спокойней будет, коли выпьешь. Ян послушно кивает. Он всё ещё держит флакон в руке, но мысли его уже далеко. Он лихорадочно ищет хоть что-то, что мог бы сказать, любую мелочь, лишь бы задержать Индро. Ведь тот в любой момент поднимется, пожелает спокойной ночи и уйдёт. И снова оставит его в темноте. С тенями. Но Индро не уходит. Он молча встаёт и отодвигает свою табуретку от очага. И тут Ян наконец замечает то, чего раньше не увидел. Шкура. Одеяло. Знакомые вещи, без сомнения, из комнаты Индро. Он смотрит, как тот расстилает шкуру у камина, поверх одеяло. Делает это спокойно, будто так и должно быть, словно он каждую ночь вот так устраивается у его очага. Ян смотрит непонимающе. Губы чуть приоткрыты, на языке вопрос, но он и сам не ведает, что хочет спросить. Индро выпрямляется, скрещивает руки на груди и говорит прямо. — Нынче ночью я здесь улягусь. Внутренне он уже приготовил целую речь о сотрясении, о необходимости присмотра, о том, как важно не оставлять избитого паныча в одиночестве. Он уже готов к возражениям Яна, раздражённым, надменным или просто капризным, как у всякого шляхтича. Но Ян только растерянно глядит на него. И вот, не минуло и мгновенья, как он выдает. — Эм, ну что ж, пусть так, - бормочет Ян, немного растерянно. У Индро на миг меняется выражение лица. Он застывает с приоткрытым ртом, поражённый до глубины души. Такой ответ он никак не ждал. Ждал упрямства. Отказа. Попытки удержать дворянское достоинство. Но никак не это тихое: «Пусть так». Он даже слегка теряется. Но вскоре на его лице появляется тёплая улыбка, и он согласно кивает. Вдруг снаружи раздаётся лёгкий стук. Будто что-то мягко толкнуло дверь. Оба оборачиваются. Сразу вслед за этим доносится жалобное поскуливание. Индро с облегчением смеётся и быстро идёт к двери. Открывает, и в комнату влетает Барбос. Хвост его метёт воздух, и пёс радостно скачет вокруг хозяина. Индро присаживается и чешет его за ухом, бросая на Яна вопросительный взгляд. Тот делает строгое лицо, но уголки губ дрожат. Барбос тем временем замечает, что Индро не один, и тотчас бросается к Яну, своему второму любимцу, словно не видел его целую вечность: скачет, суетится, нюхает, вовсю виляя хвостом. Ян сначала делает вид, что ему всё это безразлично. Но долго не выдерживает. Вздыхает, наклоняется и гладит пса по голове. Барбос сразу усаживается, высунув язык, и с предвкушением смотрит на него. Он отлично знает, как добиться своего. — Ты, гляди, и минутки с ним побыть не даёшь, да? Вот дурная псина, — бормочет Ян, почесывая его за ушами. Индро смеётся вслух, но внутри на миг замирает. Эти слова. И минутки с ним побыть. Просто ли это обмолвка… или нечто большее? Может, это и гложет Яна последние дни? Может, он чувствует, что Индро отдалился? Что охладел? Эта мысль не даёт покоя. Но в то же время укрепляет его в решении: он не допустит, чтобы Ян снова скатился в ту тьму, в которую был погружён. Даже ежели ради этого придётся каждую ночь спать на полу, он будет здесь. Будет рядом с Яном. А нынче ночью он постарается понять, что же в самом деле гложет его пана. Ян вдруг замирает, словно вспомнил что-то важное. Подходит к плетёной корзине у своей постели и начинает в ней копаться. Пару плащей, кошель, какие‑то мелочи. Наконец лицо его светлеет, и он восклицает: — Гляди, Барбос, игрушка! На пол летит деревянная фигурка, грубовато вырезанная, неказистая. Барбос тут же бросается к ней. Сначала тщательно обнюхивает, затем хватает зубами и, виляя хвостом, несётся хвастаться своей добычей хозяину. — Что это у тебя? Ян тебе дал? Покажешь мне? — смеётся Индро, пытаясь выхватить игрушку. Барбос сначала упрямо вгрызается в неё всеми своими зубами, но в конце концов сдаётся. Индро берёт деревянную вещицу и подносит к свету очага. — Я её для него вырезал… а потом и позабыл, — объясняет Ян с лёгкой неловкостью, наблюдая за ним. Индро вопросительно смотрит на него и приподнимает брови. — Это когда же? — он точно не припоминает, чтобы Ян в последнее время брал в руки нож не для хлеба. — Ну когда я жил в охотничьем лагере в скалах, у Аполены, — бормочет Ян, краснея. — По вечерам там было скучновато. Эта фраза «охотничий лагерь» ударяет Индро под дых. Да, Ян тогда так называл это место. У Индро сжимается горло. По спине пробегает холод, вовсе не от вечерней прохлады. Воспоминание о том, как Ян стоял на плахе с петлёй на шее, пока камергер Ульрих читал толпе его приговор, самым тяжким пунктом которого было именно дичекрадство, и поныне было слишком живым, чтобы над ним шутить. После того дня, когда Аулитц сжёг Скалицу и убил родителей Индро, именно этот день стал для него вторым худшим в жизни. Стража тогда удерживала его, когда он рванулся сквозь толпу. Он кричал, звал, пытался объяснить. Но никто не слушал. А рядом с Яном стоял палач, нога готова выбить плаху из-под его ног. А Ян… Ян смотрел на него так, будто хотел запомнить навек. Будто Индро, его лицо, было последним, что он увидит перед смертью. Желудок Индро скручивает так, что аж колет под рёбрами. Всё то, что он тогда чувствовал, беспомощность, ужас, отчаяние, снова накрывает. Он с трудом сглатывает. Но Ян здесь. Жив. И играет с Барбосом. Индро поклялся себе, что не допустит больше ни малейшего приближения к тому дню. Никогда. Ян замечает, как меняется выражение лица Индро. Его поза - будто на мгновение всё тело напряглось, будто он провалился в прошлое, в то, что ни один из них не желает вспоминать. Он сглатывает. Он знает, что дичекрадство в лесах пана Бергова было одной из его глупейших затей. И понимает, что Индро это точно вспомнил. — Впрочем, — начинает Ян тихо, будто не желает, чтобы слова прозвучали слишком отчётливо. — Я тогда думал о том, что обещал тебе найти Барбоса. Пошёл к пруду, где он потерялся, а потом бродил по окрестным лесам. Индро поднимает на него удивлённый взгляд. — Стало быть, и впрямь пошёл его искать? Теперь Ян смотрит ему прямо в глаза. В его взгляде спокойствие, но есть там и что-то хрупкое, осторожное. — А как же, — просто отвечает он. — Я ведь обещал тебе. И хоть мы тогда и разошлись, хоть всё было скверно, я хотел сдержать слово. Он на мгновение опускает взгляд. — Только не вышло у меня. Плечи его чуть опускаются и на миг кажется, что признание этого малого поражения ранит Яна сильнее, чем все сегодняшние побои. Индро смотрит на него мягко, и сердце его наполняется странной, тёплой нежностью. Значит, Ян тогда думал не только о свадьбе у Семина или где раздобыть грошей. Даже рассорившись, он всё равно думал о нём. Хотел сдержать обещание. Хоть никто и не ждал этого от Яна – он всё-равно хотел. Это открытие греет Индро сильнее, чем он сам себе готов признаться. Ян скучал. Он вырезал игрушку для пса. Он пошёл искать его. Один. Индро вглядывается в деревянную поделку в ладони, чуть морщит лоб. — Эм… на вид-то и впрямь довольно ладная… ящерка? — предполагает он, прищурив один глаз и наклонив голову, разглядывая резьбу. — Господь милосердный… — закатывает глаза Ян, надув щёки в притворной обиде. — Это не ящерка, Индро, это утка! — заявляет торжественно, с напускным возмущением. — Ты что, клюв не видишь? Индро снова смотрит на игрушку с преувеличенно серьёзным видом. Выпучивает глаза, будто вдруг прозрел. Уголки его губ подрагивают. — Ну да, теперь вижу, — медленно кивает он. — Вылитая. Словно с пруда вспорхнула. Ян прищуривается и с подозрением следит за тем, как у Индро дёргаются уголки губ. Тот ещё сдерживается, будто жалеет его. Но вскоре сдаётся. Вдруг откидывает голову и хохочет, искренне, заразительно, так что вся его фигура будто озаряется светом. — Прости, пане, — едва переводит дух, — но я, право слово, никогда не видывал ничего, что бы на утку походило меньше, — и снова заливается смехом. — Это ж просто жуть какая! Ян глядит на него с наигранно оскорблённым видом, скрестив руки на груди, плотно сжав губы, но и сам недолго выдерживает. Веселье Индро слишком заразительно. Он сначала криво усмехается, потом тихо фыркает, и, в конце концов, тоже смеётся, плечи его дрожат от сдержанного хохота. И в тот миг, меж уткой, смехом и пляшущем светом очага, Ян вдруг осознаёт, как глупо и по‑детски счастливым он себя чувствует. По‑настоящему. Просто счастливым. Когда Индро наконец успокаивается, он, всё ещё с сияющим лицом, смотрит на Яна. Радость в его глазах неподдельна. Барбос тем временем тихонько поскуливает, подходит ближе и тычется носом в бок, требуя вернуть свою игрушку. Индро усмехается и бросает деревянную «утку» обратно псу. — Как бы там ни было, Барбосу она по сердцу. Что бы это ни было, — улыбается он Яну. — Спасибо тебе, — добавляет тише, искренне. — Да не за что, друг, — смеётся Ян, подходя ближе. — Обошлась мне эта утка в немалые нервы и даже каплю крови. Он протягивает руку, ладонью вверх, показывая тонкий шрам, пересекающий середину. — Я когда этот чёртов клюв вырезал, нож соскочил. Индро берёт его руку в свои тёплые ладони и подносит ближе к свету. Большим пальцем слегка, едва ощутимо проводит по шраму. Сердце Яна снова бешено заходится, и хотя Индро вскоре отпускает его ладонь, кожа в том месте всё ещё горит от прикосновения. Господи, если бы Индро только знал, Ян вспыхивает от смущения, но быстро отгоняет эти мысли. Нет. Только не сейчас. И потому он тихо, с осторожностью спрашивает. — Ты не слишком утомился? Индро смотрит на него чуть удивлённо. — Или... может, посидим ещё чуток у огня? — добавляет Ян с тихой надеждой, которую Индро тут же улавливает. Он улыбается. Сейчас он бы для Яна сделал всё, что угодно, потому что, наконец‑то, в его глазах снова больше света, чем боли. Там снова жизнь. И он бы прижал его к себе, крепко‑крепко, и сказал бы, как ему невыносимо видеть Яна несчастным, но понимает, это выглядело бы нелепо. И потому просто кивает в сторону очага. — С радостью посижу с тобой ещё немного, — отвечает тихо. И они вдвоём устраиваются на шкуре перед пляшущими языками пламени.