Все незажившие раны

Ян лежит в постели, и, как уже много ночей подряд, сон не спешит к нему. Только нынче не страх и не тревога терзают его душу. Впервые за долгое время гнетущие мысли отступили. Покинули. Впервые за долгое время в его голове не было тьмы. И всё же он не мог сомкнуть глаз. А причина тому раскинулась у самого очага, прямо перед ним. Индро. Он лежит на спине, одна рука покоится на груди, вторая свободно вытянулась вдоль тела. Одеяло едва прикрывает живот, одна нога неприкрыта и согнута в колене, будто он задремал прежде, чем успел ее выпрямить. Он выглядит спокойным. Безмятежным. Дышит ровно и тихо, в такт со сном. У его ног свернулся в клубок Барбос. Лапа пса покоится на маленькой деревянной утке, должно быть, он и во сне сторожит свою игрушку, чтоб никто не посмел её забрать. Лёжа на боку, головой на согнутой руке, Ян не может отвести взгляд от своего друга. Час назад они ещё разговаривали, негромко, спокойно, и смеялись над пустяками, что в иной день, может, и не стоили бы внимания. Ни один из них не стал ворошить воспоминания, что могли бы причинить боль. Оба, словно сговорившись, понимали, этой ночью нет места тяжким думам. Ян наслаждался глубиной голоса Индро, его смехом, что эхом отражался от каменных стен, и тем как в каждом звуке отголоском звучала знакомая близость. Он ощущал каждое мимолетное касание, когда их плечи или колени случайно встречались. Они сидели так близко, слишком близко, чтобы не замечать этого. Ему нравилось и то, как Индро нет-нет да справлялся, не болит ли у него голова, не давит ли под глазом. В его голосе была забота, не вежливость, не долг, а искренняя, тёплая, почти нежная забота. А перед сном Индро в очередной раз напомнил ему выпить отвар от боли. И строго следил, чтобы его пан проглотил эту горькую гадость до последней капли. Индро дышит ровно, грудь мерно вздымается и опадает в ритме сна. Свет от догорающего огня играет на его лице тёплыми, золотистыми бликами. Иногда ресницы подрагивают, снится ли ему что-то? О чём же ты сейчас грезишь, Индро? думает Ян, не в силах оторвать от него взгляда. Он смотрит молча, глазами скользя по знакомым чертам, по чуть приоткрытым губам, по чётким линиям скул и подбородка, по короткой щетине, что уже пробивается на щеках. Даже на таком коротком расстоянии, всего несколько шагов, Ян ясно различает шрамы на груди и животе Индро. Он знал о них. Но сейчас, при свете камина, они словно оживают. Какие из них он получил в бою? Какие оставил на нём палач Бергова? А какие заработал, защищая своего пана? Ян сглатывает, ощущая горечь во рту. В груди ноет, сжимается от тяжести. И тут рождается желание – безмолвное, грешное, непрошеное. Желание нежно коснуться этих шрамов пальцами. Погладить их, изучить, ласково проходясь по каждому. А Индро прикрыл бы глаза от его прикосновений, может даже вздрогнул бы и... Господи помилуй, да что же ты за дурень такой! мысленно одёргивает себя Ян и поспешно отводит взгляд в потолок. Нет. Нет, Индро не вздрогнул бы. Он, скорее всего, за такое отрубил бы ему руку. И был бы прав. Потому что Индро добрый. Честный. Благородный. А он, Ян? Уже одни эти мысли делают его грешным, порочным, грязным. С женщинами всё было иначе. Сколько раз он их желал и почти всегда получал желаемое. Редко кто ему отказывал. Он знал, как вести себя, знал, что говорить. Но это... Это было куда глубже. Серьёзнее. Настоящее. Это чувство, что он испытывает к Индро, его глубина, она не поддаётся сравнению. Никогда один лишь взгляд не заставлял его тело оживать. Никогда его сердце не билось так безумно, как когда Индро улыбался ему. И это волнение внизу живота, будто сотни мотыльков трепещут внутри. Ян понимал, всё это не возникло внезапно. Ещё с их первой совместной охоты, когда Индро спас его от половцев, Ян считал своего оруженосца, нет, своего друга, кем-то особенным. Тем, на кого можно положиться даже тогда, когда речь идёт о спасении жизни. Но впервые он понял, насколько Индро ему дорог, по-настоящему дорог, тогда, когда думал, что потерял его. После того падения со скалы, у пруда, где случилось все худшее. Ян никогда этого не забудет. То отчаяние, что обожгло его, жуткое, парализующее, было для него внове. Никогда прежде он не испытывал такой боли и ужаса. (И да, с тех пор их было не мало на его пути, то тогда это случилось впервые.) А потом было облегчение. Огромное, безмерное облегчение, когда он увидел Индро выходящего из хижины Бажены. Раненого, перевязанного, но живого. И даже с улыбкой на губах. Тот миг навсегда врезался в память. Впервые его сердце буквально подпрыгнуло, и он действительно ощутил это движение под рёбрами, когда он увидел Индро на свадьбе в Семине. После столь долгой разлуки, когда он думал, что Индро его ненавидит. Та радость, те эмоции были настолько сильными, что он едва не кинулся к нему, чтобы обнять. Изо всех сил. Но, разумеется, Ян этого не сделал. А позднее вечером когда они столкнулись лицом к лицу — в амбаре где Ян, Бог весть зачем, пытаясь что-то доказать, обхаживал какую-то девицу, Индро держался холодно. Почти презрительно. А Ян… Ян не мог скрыть своих чувств, и потому прибегнул к тому, что умел лучше всего: притворству. Он говорил, как заносчивый болван. Натянул роль, что так часто служила ему бронёй. Из всей череды кошмаров, что последовали после свадьбы, было только одно хорошее, Индро его простил. И их пути вновь переплелись. Но впервые, когда его собственное сердце без утайки возвестило, что то, что он чувствует к Индро, не просто привязанность, не просто дружба… впервые, когда он осознал, что это, возможно, то, что воспевают менестрели, о чём слагают стихи поэты, и что с начала веков есть суть человеческого бытия… Это откровение пришло в Малешове.

····⚔····

Ян сидел взаперти в башне Малешовской крепости уже почти три недели. Три недели, что тянулись для него, словно три года. С того дня, как в Небакове его завалило обломками после выстрела из бомбарды, каждый день, проведённый в четырёх стенах, был для него настоящей пыткой. Тогда он лежал под грудой щебня, без сил, израненный, и звал на помощь, но никто не откликался. Индро, его друг, его защитник, его... сам тогда оказался под завалами. С тех пор Ян ещё пуще возненавидел тесные помещения. Он всегда нуждался в свободе. Любил стрелять из лука, ездить верхом, охотиться. Комната для него служила разве что пристанищем на ночь, но никак не убежищем. Но здесь, в Малешове, запертый в четырёх стенах, что с каждым днём давили всё сильнее, Ян чувствовал, как понемногу начинает сходить с ума. Единственным, что хоть как-то помогало окончательно не лишиться рассудка, было вино, кости и бесконечная болтовня Ваклена Брабанта, защитника Куттенберга, с которым он делил комнату. Но и этого уже не хватало. С каждым днём дышать становилось всё труднее. И дело было не в стенах. А в мыслях. Хуже всего была не теснота, не скука, не бессилие повлиять на собственную судьбу. Хуже всего был страх за Индро. Живой ужас, стоило только допустить мысль, что его друг мёртв. Ян знал, что Иштван собирался пытать пленных в Тросках. И представлять Индро в кандалах, избитого, сломленного, было невыносимо. А потом подкралась ещё одна мысль ещё страшнее. Что он уже мёртв. И это была не праздная паника. Это была пугающая вероятность. Почти каждую ночь, когда был уверен, что Ваклен спит, Ян плакал. Беззвучно, лицом в в подушку, чтобы никто не услышал. Глухие всхлипы, что не могли вырваться в полный голос, превращались в душные, рваные выдохи боли. Он плакал, пока усталость не брала своё. Его сердце разрывалось. Не только из‑за собственной участи, мрачной и туманной. Больше всего — из‑за мысли, что он, возможно, навсегда потерял единственного человека, которому когда‑либо и вправду был дорог. И уже тогда, среди холодных каменных стен башни, Ян понял одно, мир, в котором нет Индро, не стоит ровно ничего. Тем вечером Ян, как обычно, сидел за столом с Брабантом. Бросал кости без всякого интереса, не следя ни за правилами, ни за результатом. Брабант как раз в красках пересказывал, как спасал французского короля, с привычными преувеличениями и размахиванием рук, но его слова почти не доходили до Яна. То был лишь гул, пустой шум в ушах. Этим же утром с ним говорил фон Бергов. Их редкие беседы никогда ни к чему не приводили. Ян и не старался. Он не сказал ему ничего важного, не потому что скрывал что‑то, а потому что ему было плевать. Всё стало безразлично. Будет ли фон Бергов морить его голодом или отдаст скучающей страже, чтобы те избили молодого дворянина ради забавы, особой разницы для Яна уже не было. С каждым днём воля к жизни покидала его. А после того, что фон Бергов сказал в тот день, с ледяным спокойствием и равнодушной жестокостью, Ян впервые подумал, что смерть, пожалуй, не самый худший исход. — Думаешь, твоё молчание что-то изменит, пан Птачек? — спокойно, почти насмешливо произнёс фон Бергов. Он откинулся в кресле и сцепил пальцы. — Ты ведь понимаешь, что рано или поздно король Сигизмунд получит то, зачем пришёл, всё равно, расскажешь ты что‑то или нет. — Мне нечего тебе сказать, пан Бергов, — в который раз повторил Ян. Ровно, без интереса, без сил. — Надеешься, что твои дружки в Тросках держат язык за зубами? — продолжил Бергов тем же бесстрастным тоном. — Это наивно. Не обманывайся, молодой пан. Мой палач — человек весьма изобретательный. И я ещё не встречал никого с такой ледяной выдержкой, как у пана Тота. Ян сжал губы в тонкую, мертвенно‑бледную линию. Имя Иштвана Тота въелось в его душу, как яд, и теперь, прозвучав вновь, разлило огонь по жилам. Подонок. — Как мне доложили, — произнёс фон Бергов, понижая голос, — пан Иштван уже успел познакомиться с твоим оруженосцем поближе. Во Вранике. Он смотрел на Яна, как хищник загоняющий свою добычу. Ян не смел пошевелиться. Боялся лишний раз вздохнуть. Но чувствовал, как немеет шея, и как, против воли, начинает дрожать подбородок. — Впрочем, пан Птачек, — вкрадчиво продолжил Бергов, — ты, конечно, понимаешь, что твои, скажем так, спутники, в положении куда менее завидном, нежели твое. Ради тебя, надо думать, вот-вот примчится гонец с ответом от твоего дяди. Но вот те трое… Он выдержал паузу. — Отступник в рясе. Разбойник с титулом. Незаконнорождённый ублюдок, — усмехнулся он, не сводя с Яна взгляд. — И кроме того пан Тот был бы дураком, если бы оставил в живых того, кто поклялся убить его. Не так ли? Ян окаменел. Ужас сковал его так, что казалось будто сердце остановилось. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. — Уверен, — продолжил фон Бергов с лёгкой насмешкой, — что на сей час они уже все мертвы. Заговорили или нет неважно. Я не держу врагов в Тросках дольше необходимого. Ты это, конечно, понимаешь, пан Птачек. Он засмеялся. Смех был негромким, но проник под кожу Яна, словно ледяной клинок. В тот миг маска Яна треснула. Он больше не мог её удержать. Всё внутри оборвалось, горькие слезы потекли по щекам помимо его воли. Плечи задрожали. Всё тело сдалось, утратив силы сопротивляться. Бергов наблюдал за ним с холодным, извращённым интересом. — Вот значит как, — тихо усмехнулся он. Он ещё немного молча смотрел, будто хотел запомнить эту картину, и, наконец, обернулся к двери. — Стража! Отведите молодого пана обратно в его покои. Он слегка расстроен. Едва двери за ним захлопнулись, Ян рухнул на пол. Ноги отказывались держать, дыхание сбилось. Грудь сдавило, словно на неё легла тяжёлая плита. Стены неслись на него с бешеной скоростью, всё вокруг расплывалось. Его тошнило, но желудок словно налился свинцом. Тело трясло. Брабант тут же кинулся к нему. — Что с тобой, мон ами? — спросил он неожиданно серьёзно. Ян не мог вымолвить ни слова. Горло сжалось, слова застряли глубоко внутри. Потом, едва слышно, он прошептал, — он не может быть мёртв. Он не может… Брабант замер, но понял. По рассказам последних дней ему было ясно, о ком речь. Не могло быть сомнений: речь об Индро. Его оруженосце, его защитнике, его друге. О том, о ком Ян говорил с такой теплотой и доверием, что даже Воклен, многое повидавший, поверил, между ними было нечто большее. Он знал, что Индро тоже в плену, но был увезён в Троски. Брабант схватил Яна за плечо и слегка встряхнул. Не сильно, но достаточно, чтобы вернуть его к реальности. — Уверен, с ним все в порядке, друг мой. Фон Бергов играет с тобой. Он блефует. Пока ты не знаешь наверняка, не нужно поддаваться отчаянию. Держись, мон ами. И эти слова, на удивление серьёзные от человека, что обычно трепался попусту, запали Яну в душу. Туда, где отчаяние уже пустило свои корни. Он понял, Брабант прав. Ян вдохнул. С трудом, хрипло, но вдохнул. Надежда ещё теплилась.

····⚔····

— Точно не выпьешь вина, друг мой? — в который уже раз поинтересовался Брабант, лениво крутя кубок в пальцах. Ян едва заметно качнул головой. Хоть днём ему и стало полегче, он так и не смог проглотить ни крошки, не говоря уже о вине. Всё, чего он хотел, это чтобы Воклен оставался рядом. Его присутствие хоть немного заглушало мысли, не давало тишине заполонить комнату и раздавить. Часом ранее за дверью донёсся шум, короткая суматоха, лай пса. Потом воцарилась тишина. Брабант тогда только пожал плечами и обронил, что, должно быть, прибыли подкрепления, слышал от стражи, что Бергов собирался на важную встречу в городе и усиливал охрану замка на это время. Брабант вздохнул, потянулся к костям и небрежным, но точным движением бросил их на доску. Пара костей отлетела за край стола. А потом звук. Тихий, но отчётливый. Скрежет металла о металл. Замок. Ян и Ваклен в одно мгновение выпрямились и встретились глазами. Без слов. Без вопросов. В ту же секунду оба поднялись на ноги. Кто-то отпи́рал дверь. Ян почувствовал, как всё внутри напряглось. Что-то в груди сжалось, то ли от страха, то ли от инстинкта. Не велел ли Бергов избавиться от них тихо, без лишнего шума? мелькнуло в голове. Или это Эрик действует по указке Иштвана? Кем бы он ни был, безоружные не имели ни единого шанса. Не мешкая, он отступил к стене рядом с высоким книжным шкафом и слился с тенью. Сердце колотилось в горле. Дверь тихо скрипнула, и кто-то осторожно вошёл в комнату. Ян с напряжением следил, как Брабант медленно высунул голову из-за шкафа. Его лоб нахмурился, вошедшего он явно не узнавал. — Что тут происходит? Кто ты такой? — Брабант и вышел на свет, готовый встретить незваного гостя. Он не ожидал, что противник окажется столь стремителен. Фигура метнулась молнией. В миг прижала его к стене напротив дверей, и холодный клинок упёрся в горло. — Тихо! — прошипел мужчина угрожающе. — Откроешь рот — и ты труп! Ян окаменел. Эти движения. Этот голос. Милостивый Боже... Ноги едва его держали, колени подламывались. Сердце билось так яростно, что казалось, вот-вот вырвется через рёбра. Это не могло быть правдой. И всё же... — Ин—Индро? — прошептал он из своего угла дрожащим, неуверенным голосом. Незнакомец замер. Медленно повернул голову в его сторону. И Ян уже не смог сдержать звук, что вырвался из его груди. Сердце на миг остановилось. Не могло быть сомнений. Это был он. Здесь. В Малешове. Индро. ЖИВОЙ. И невредимый. Ян смотрел, как его глаза расширились, как в лице мелькнуло ошеломляющее облегчение, а следом безмерная радость. Выражение Индро сразу смягчилось, он отпустил Брабанта и сделал шаг к Яну. Словно в комнате больше не осталось никого, кроме него одного. Ян кинулся к Индро, не задумываясь ни на миг. Тот едва успел отвести меч в сторону, и уже держал Яна в объятиях. Ян вцепился в него так крепко, как только позволяли силы. Ему нужно было увериться, что это не призрак. Что тот, кого он держит, — действительно Индро. Живой. Настоящий. Из плоти и крови. И когда Индро рассмеялся, этим своим глубоким, родным смехом, и обнял его в ответ, то было словно возвращение из ада. Когда он прижал его к себе, из уст Яна вырвался новый звук, нечто среднее между всхлипом и жалобным скулежем. Глухой, непроизвольный, но говорящий громче любых слов. Он уткнулся лицом в плечо Индро, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Втянул его запах — знакомый, пьянящий, милейший из всех на свете. В этот миг Ян знал, что мог бы остаться в этих объятиях навеки. Не нужно ни есть, ни пить, ни дышать. Всё, что было нужно для жизни, он держал сейчас в своих руках. Раздалось вежливое покашливание. Брабант стоял поодаль, с видом слегка смущённым. Терпеливо ждал, пока оба насытятся своим воссоединением, но по его меркам это уже затянулось. Индро мягко выскользнул из объятия, но всё же не выпустил Яна из рук. Лишь отстранился на шаг, чтобы как следует его рассмотреть. Взгляд Индро был пристальный, заботливый. Проверял, не ранен ли Ян, не болен ли, не измучен ли. Его глаза остановились на лице Яна. Ян знал, что тот видит, тёмные круги под глазами, покрасневшие и опухшие от слёз веки, следы безмолвного отчаяния. Но взгляд Индро оставался мягким. Его ладонь успокаивающе скользнула по руке Яна, и он улыбнулся. Улыбка такая искренняя, светлая… И Ян в ту минуту понял, что все беды позади. Что он в безопасности. Так же, как его сердце знало: он окончательно и бесповоротно потерян.

····⚔····

Из раздумий Яна вырвало едва заметное движение. Индро, лежавший у камина, чуть пошевелился, повернул голову, будто ища удобное положение. Затем чуть приоткрыл рот, и из его горла вырвался слабый стон. Пальцы, вдруг сжавшиеся в судороге, вцепились в одеяло, а лицо на миг исказила болезненная гримаса. Ян вздрогнул. Уже собирался подняться, сам не зная зачем, не зная, что собирался сделать, но что-то внутри подсказывало, нужно. Может, стоило просто коснуться Индро? Тронуть за плечо? Погладить по щеке? Но прежде чем он решился, дыхание Индржиха вновь стало ровным. Тело расслабилось, пальцы разжались, и напряжение исчезло с лица. Ян выдохнул с облегчением, но не без лёгкого разочарования и снова уткнулся лицом в подушку. Но сон не приходил. Пламя в камине догорало, тени ползли по стенам, и Ян вдруг подумал, как только огонь угаснет, Индро станет зябко на каменном полу. Он поднялся. Осторожно, тихо, стараясь не разбудить его, Ян взял собственное одеяло и подошёл к камину. Лёгким движением набросил его на Индржиха, укрыв того с головы до ног. Барбос, свернувшийся у ног хозяина, лишь лениво повернул голову, он знал, если это Ян, тревожиться не о чем. Ян так же бесшумно вернулся в постель. Себя укрыл лишь своим тонким дорожным пурпуэном, который до сих пор висел, небрежно наброшенный на спинку стула у письменного стола. Сейчас я закрою глаза и усну, мысленно сказал себе Ян, прикрыв веки. Тьма уже не имела над ним власти, страх отступил, тревога спряталась в дальний угол души. Впервые за много ночей ему показалось, что он сможет заснуть. Или ещё немного поглядим... пока не догорит последний уголёк, шепнуло в ответ сердце. И глаза вновь распахнулись.