Все незажившие раны

Во дворе Сухдольской крепости раздается громкий смех. Вокруг учебного плаца расставлены деревянные бочки со старыми алебардами, а на них укреплена диковинная ноша — соломенные птицы с крыльями из тряпья и глазами-угольками. Кто-то даже нахлобучил им на головы крохотные жестяные кружки-шлемы. — Ну, коли попадёшь вон в того, пан Птачек, — орёт Богута, указывая на покачивающуюся на жерди самую мелкую пташку, — отдам тебе свой вчерашний выигрыш в кости. Или хотя бы удостоишься чести, и Кубенка похлопает тебе… всеми четырьмя руками. Кубенка, шатается, как лодчонка на волне, но арбалет держит крепко. — Я не хлопаю. Я побеждаю, — бормочет он с важным видом и, кланится столь величаво, что из его колчана тут же вываливаются все болты. — Гляди, не вшпиль какому-нибудь бедолаге, что рядом с мишенью пробежит! — хохочет Ян, развалившись у края колодца. — Ха! Я стреляю токмо в цель, — гордо выкрикивает Комар, выпрямляется и облизывает большой палец. — Сегодня в птиц, завтра в пражаков! Катерина, привалившись боком к дверному косяку кухни, с Барбосом у ног, режет яблоко. Поднимает голову и качает ей. — Комар, ты ж даже с арбалетом заткнуться не можешь. Кабы стрелял так же метко, как языком чешешь, глядишь, давно б уж маршалом ходил. — Да что вы, пани Катерина, я ж только шуткую! — хохочет Комар, а его болт тем временем втыкается в траву, в полуметре от дерева, в которое он метил. — Шути, да только стреляй резвей, а то яблочко в руке сгниёт, — фыркает Катерина и вновь вонзает зубы в сочную мякоть. Ян стоит чуть в стороне от остальных, арбалет закинут на плечо. Взгляд сосредоточен, но глаза сияют. Игру эту он знает и знает, что возьмёт верх, не только потому, что стрельба его забава, но и потому, что тут даже Сухой Чёрт ему не соперник. — Болты у всех свои, цвет понятен: пан Птачек — красный, Комар — синий, Кубенка — зелёный, а Чёрт... — Жижка на мгновение замолкает. — Чёрный. Само собой. — То-то же, — ухмыляется Сухой Чёрт, крутанув запястьем. — Смерть и разоренье, как всегда. Брабант стоит, заложа руки за спину, и с неожиданным интересом наблюдает. — Это у вас воинский упражнение или, скорее, детский забава? — Ну… смотря кто победит, — отзывается Богута. — Коли Птачек то турнир по стрельбе. Коли Комар то дипломатическая перестрелка с поляками. — Польску тут я один представляю! — выкрикивает Комар, и арбалет в его руках случайно пускает болт, едва не пробивая ему ногу. Раздаётся выстрел — и первая птичка падает с бочки прямиком в траву. Из её соломенного брюха торчит синий болт. — Курва! — торжественно орёт Комар. — Раз-два и нету пташки! Ян ухмыляется и молча натягивает арбалет. Его красный болт свистит в воздухе и метко поражает самого мелкого птаха на дальней жерди. Мгновение тишины, потом кто-то свистит. — Ну вот, — бурчит Сухой Чёрт, — а я ещё и не целился. Кубенка стреляет, но его болт лишь втыкается в ребро бочки. Птица даже не шелохнулась. — Чтоб тебя… — ворчит он, оглядываясь с таким видом, будто кто-то только что пролил его кубок вина. Выстрелы следуют быстро. Болты свистят, птицы падают. Ян движется легко, будто играет. Комар стреляет с напором, но временами мажет. Чёрт меток, но каждый раз, когда Ян сбивает птичку на секунду раньше, яростно ругается. — Уж немного осталось, — замечает Катерина, не отводя глаз от Яна. Тот только что снёс ещё одну, и его болт вновь опередил Чёрта. — Красных больше. Похоже, Птачек нынче побеждает. — А чего ещё ждать от пана, у которого в имени птаха, — хохотнул Жижка, потянувшись за кружкой пива. Когда падает последняя птица, Ян лишь чуть склоняет арбалет и закидывает его обратно на плечо. Крики победы ему ни к чему и так всем ясно, чем дело кончилось. — Ну что ж, поздравляю, пан Птачек, — кивает Богута. — Победитель. Арбалетчик первейшего класса. — То только удача, — фыркает Комар. — В следующий раз обставлю тебя. Увидишь, пан шляхтич! Ян лишь усмехается и слегка кланяется. — Буду ждать с нетерпением. Катерина, всё так же прислонившись к кухонным дверям, издали наблюдает, как весёлый смех и подначки понемногу перетекают внутрь крепости. Она вспоминает, что обещала сегодня утром. Индро просил её заглянуть к Яну вечером, проверить, спит ли он и всё ли с ним в порядке. Просьба показалась странной, не потому, что ей невдомёк позаботиться, вовсе нет. То больше из-за тона и взгляда оруженосца. Будто просьба эта значила для него куда больше, чем он отважился признать. — Ладно, — тихо бормочет она себе под нос, — буду твоим хреновым вестником добрых снов. Но коли молодой пан меня пошлёт ко всем чёртям, то смотри, кузнечик, будет стоить тебе пару локтей новой ткани на платье. Она подняла с травы ещё одно яблоко, отёрла его о передник и, пока солнце окончательно не скрылось, направилась обратно на кухню. Барбос семенил следом.

***

Вход в подземный лаз, сырой и тёмный, словно глотка какой-то подземной твари, был скрыт за кустами и низкой каменной оградой. Когда Индро с Розой добираются до него, Роза, сложив руки на груди, с сомнением оглядывая проём, тяжело вздыхает. — Вот и пришли. Что-то мне совсем неохота лезть в эту тьму. Индро останавливается рядом, глядя в чёрный проём. — Забоялась? Роза вскидывает подбородок, немного уязвлённая. — Бояться темноты? Я? Я не маленькая девочка. Но кто знает, что нас там ждёт. А главное в конце пути… Индро кивает и спокойно говорит. — Я от тебя ни на шаг. Если что-то случится, держись поближе и... — Ах, мой герой! — перебивает она с нарочитой драмой, но в глазах пляшет весёлый огонёк. — Разве что дорогу-то только я знаю. Так что иду первой. Индро усмехается. На языке уже вертится шутка, но он её проглатывает. Не время дразнить Розу, особливо когда он и впрямь благодарен ей за то, что согласилась быть его проводницей. В нос им бьёт запах сырости, мха, плесени и старого кирпича. Под ногами плещется вода, стекающая по камням в глубь прохода. Каждый шаг отзывается в сводах гулким эхом. — Обычно тут только тонкая струйка, — замечает Роза. — Похоже, вода поднялась. — Гляди, не шлёпнись, — бросает Индро, и его голос гулко отдаётся в сводах. — А то прислуга решит, что из подвала русалка вылезла. Роза хмыкает. — Большинство из них меня с детства знает, и испугать их не так-то просто. Знаешь, сколько раз меня приходилось отмывать, причёсывать и наряжать, прежде чем отец позволял показаться ему на глаза? — она на миг умолкает, а потом, чуть тише. — Ну... это когда я была маленькой, разумеется. Индро криво усмехается. Он легко представляет себе её ребёнком, вырывающейся из рук служанок и убегающей от гребня. И вдруг в памяти всплывает рассказ Вовеша у вечернего костра о том, каким был маленький Ян, непоседливый, как щенок, вечно прячущийся то на дереве, то в конюшне, то в старой кладовой, лишь бы избежать уроков грамоты и дворского этикета. «Полдня его искали, — смеялся тогда Вовеш, — а молодой пан тем временем, оказывается, в погребе себе из ящиков от капусты замок строил. И хоть бы хны!». Индро невольно улыбается этой картине. И только спустя миг понимает, что уже в который раз за сегодня его мысли снова возвращаются к Яну.

····⚔····

Сырая, затхлая темница в подземельях замка Троски. В тени, в углу, пищат крысы, шурша в гнилой соломе. Слабый луч света пробивается сквозь узкую решётку высоко в стене. Ян, весь дрожащий, глядит на него — и затем отчаянно тянет к нему руку. Хочет, чтобы этот свет коснулся кожи. Чтобы хоть на миг согрел. Но пальцы дрожат, он не в силах удержать руку на весу. Раздаётся удар колокола. Одиннадцатый. Всё его тело сжимается. Луч света исчезает, солнце скрывает туча. Гул колокола ещё долго гремит в холодном подземелье. Холод и тишина врываются в камеру, как ледяная вода. Ян распахивает глаза, жадно ловит воздух, и его выворачивает. Голова кружится. Он упирается лбом в промёрзший камень, тяжело дышит, но тревога душит сильнее. Она накрывает его, как тяжкий густой туман, подступает к горлу, ноги теряют силу. Его захлёстывает бескрайняя, вязкая пустота. Надежда в сердце уже окончательно угасла. Веки смыкаются. Индро… Индро… прости… Перед мысленным взором возникает лицо Индро — разочарованный, раненый взгляд. Имя звучит в голове Яна, как молитва. По щекам тихо катятся слёзы. Прошу… Раздаётся двенадцатый удар колокола. Тишина.

····⚔····

Из воспоминаний о рассказе Вовеша Индро вырывает внезапный вскрик. — Летучие мыши! Тьфу, у меня аж сердце в пятки ушло! — взвизгивает Роза и пригибается, когда мимо них, едва слышно шурша, проносится тёмный силуэт. Индро протягивает руку, удерживая её за плечо: — Ничего, всего одна и та уже улетела. Мы ж во тьме, чего ты ждала? Цветов и соловьёв? Роза фыркнула, но уголки её губ чуть дрогнули: — С тобой скучать точно не придётся, это уж верно. С каждым шагом сырость становится ощутимей. Тьма сгущается, и лишь слабый свет фонаря бросает дрожащие тени на каменные стены. Индро шагает чуть позади Розы, напряжённый, словно натянутая тетива. Не столько от страха опасности, сколько от давящего чувства тесных сводов, где так легко подкрадываются давние воспоминания. — Скажи-ка, — нарушает тишину Роза, словно читая его мысли; её голос гулко разносится по проходу. — Что это пан Птачек имеет против подземных ходов? Стоило мне упомянуть о проходе, как он побледнел словно мертвец. Индро замедляет шаг и прищуривается. Он не уверен, хочет ли говорить об этом. Но тут понимает, что куда сильнее гнетёт само воспоминание, чем вопрос. Так зачем же таить? — Когда мы держали оборону в Небакове, его завалило обломками башни, — тихо произносит он. Роза ахает. — Господи… — Повезло, что жив остался, — кивает Индро. — До сих пор слышу, как звал на помощь... Он тогда был напуган до смерти, а мы ничего не могли поделать. Тогда-то он и попал в плен к Бергову. С тех пор тесные проходы... у него не в милости. Он осекается. Мысли снова уносятся в Небаков. Перед глазами вновь тот страшный миг, когда рушится башня, а Ян, беспомощный, израненный кричит его имя, в то время как собственные раны тянут Индро в беспамятство. Индро видел его, заваленного балками и щебнем, слышал его, задыхающегося и отчаянно молящего о спасении. Был обездвижен, но крик тот впился в каждую жилу, в самую плоть. Такой потерянный, такой отчаянный… А потом рухнула ещё одна балка. Чёрт... Лишь бы с ним теперь всё было в порядке. Вспомнился его вчерашний взгляд на прощание. Ян отчаянно старался казаться весёлым, а в глазах читалось всё, что угодно, кроме радости. И как Индро в последний момент вдруг крепко обнял его. Почувствовал, как Ян напрягся, задержал дыхание. И... как неистово билось его сердце, будто в груди у самого Индро. Всего несколько часов, убеждает себя Индро. Уже завтра Ян с остальными прибудет в Рутхард. И всё же время до их встречи казалось бесконечным. Проклятье. Лишь бы Катерина заглянула к нему нынче ночью. Лишь бы сдержала слово. — Мне жаль, — слова Розы вырывают его из тревожных мыслей, — я глупость спросила. — Пустяки, — качает головой Индро, хоть мыслями всё ещё далеко. — Он... справится. Но сам знает, то не совсем правда.

····⚔····

Ян не может пошевелиться. Он лежит на животе, вся нижняя половина тела придавлена обломками и переломанными балками. Одну руку крепко зажало куском рухнувшей стены. Воздух полон пыли и гари, она режет глаза, дерёт горло. Он почти ничего не видит. Волны боли снова и снова прокатываются по всему телу. В голове звенит. Кто-то кричит, но звук доносится будто издалека, словно из пещеры. — Помогите мне кто-нибудь! — в отчаянии выкрикивает Ян. — Прошу, я здесь, меня завалило! Даже свой голос он слышит глухо, будто сквозь толщу воды. — Завалило меня… прошу… — дыхание начинает срываться. Тяжесть в груди становится невыносимой. Кажется, рёбра вот-вот треснут. — Проклятье… не выбраться… — стонет он. Индро. Где Индро? Собрав последние силы, он приподнимает голову. Чувствует, как в горле хрипит от пыли. Пытается сфокусировать взгляд. Дым кругом, смешивается со светом и тенями. И вдруг… что-то голубое. Всего в нескольких шагах впереди. Голубой капюшон? У Индро был такой. Это он? Ян судорожно ловит воздух, устремив взгляд в белёсую мглу. Пытается задержать дыхание, чтобы хоть на миг унять дрожь и разглядеть лучше. И тогда он видит его. Индро лежит неподвижно, лицо наполовину скрыто пылью, а на камень под его головой тонкой струйкой стекает кровь. Глаза закрыты. Он не дышит? Нет. Нет, нет, нет, Господи… — Индро! — кричит Ян, сердце колотится о рёбра, как обезумевшее. — Индро! Слышишь меня?! Ради всего святого! Пыль клубится. Звук, скрежещущий, неестественный, камень по дереву, заглушает даже собственный пульс. Ян поднимает взгляд. Последняя балка. Уже накренилась. Не удержится. Она падает вниз. Прямо на его друга. Тьма.

····⚔····

Внезапный всплеск заставляет Индро остановиться. — Ты что, ослеп, не видишь, какая тут глубь?! — восклицает Роза и отпрядывает назад. Индро шагает к самому краю и поднимает фонарь. Вода чернеет во мраке, поблёскивая в скудном свете, но едва доходит до бёдер. — Я и сам плавать не обучен, — спокойно отвечает он. — Но ничего, тут мелко, сама увидишь. — К чёрту твоё “мелко”! — шипит Роза. — Ты, что ж, и вправду хочешь, чтобы дама в ледяной воде по пояс брела?! — Ну, что ж поделаешь… — Индро разводит руками, с преувеличенно тяжким вздохом, — придётся, стало быть, на ручках нести. — Не бойся, я не какая-нибудь хрупкая ромашка. — Это уж я подметил, — усмехается он, но больше не поддевает. На сердце у него неспокойно. Мысли раз за разом возвращаются к Яну. — А даму так не носят! — возмущается Роза, когда он без особого труда закидывает её через плечо, словно мешок муки. — В Кутна-Горе, может, и не так, — хмыкает Индро, — а в Скалице девиц только так и носят. — Уж больно неудобно! — фыркает Роза, болтая ногами за его спиной. — Стисни зубы, пани, сейчас прибудем. Ледяная вода хлещет ему по бёдрам, но Индро не сбавляет шага. Он вздыхает, и вовсе не от холода, а чтобы прояснить голову. Сейчас ему нужно держать её ясной. Из-за Яна. Из-за того, что могло бы ждать их впереди. На другой стороне он осторожно ставит Розу на сухой камень. — При дворе за такое тебе бы, пожалуй, влетело, — замечает Роза уже спокойнее. — Но ты меня сухой донёс, и на том спасибо. Индро лишь кивает. Мысли его всё ещё далеко.

Наконец они добираются до маленькой решётки, к счастью, вход в подвал оказывается не запертым. — Курва… — бормочет Индро. — Слышу голоса. Похоже, у нас гости. И явно не из благородных. Он неслышно приотворяет тяжёлые двери, и они выскальзывают на крохотный дворик, примыкающий к боковому крылу замка. Солнце уже клонится к закату, заливая Кутна-Гору багряным светом. Но то, что творится по ту сторону двора, заставляет Индро напрячься. Из-за угла доносятся выкрики, смех и звон металла о камень. Роза застывает, её глаза широко распахнуты. Индро приседает рядом, глядя сквозь щель между досками ворот, что ведут на главный двор. — Не похоже на людей Вавака, — бормочет он. — Скорее, городская шваль... нищие, может, и лиходеи. — Ведут себя так, словно они тут хозяева! — выдыхает Роза, в её глазах полыхает гнев. — Глянь только, сплошная разруха… отродясь двор таким не был! Я нынче едва его признала! С главного двора раздается грохот — опрокидывают то ли лавку, то ли бочку. Смех, громкий харчок. Женский голос ругается. — Надобно от них избавиться, — выпаливает Роза. Индро медленно поворачивается к ней. — Что значит избавиться? — В Малешове вы половину стражи Бергова порубили, и мне тебе ещё растолковывать?! — раздраженно шипит она. Но уверенности в её голосе поубавилось. Индро молчит, вглядывается в её лицо, будто выискивает хоть какую-то правду, чтоб за неё уцепиться. Челюсть сжимается. — Поглядите-ка, как скоро пани Роза меняет свое мнение, — говорит он тихо. — И чем же эти оборванцы хуже тех деревенских с Малешова, а? — Но… это же наш дом! Наше имущество! У них нет никакого права! Индро прищуривается. Слишком уж часто он слыхал эти слова, всегда от тех, у кого и без того было больше остальных. Воспоминания эхом отзываются в его голове, не о кровавых сражениях и вылазках, а о потерянных лицах тех, кого отродясь никто не искал. Раненые крестьяне, умирающие бедняки, у которых не было права ни на что. Ещё миг он смотрит на Розу, красивую, гордую, разгневанную. Но нынче до странности далёкую. И уж теперь он почти не сомневается: этой ночью они окажутся по разные стороны стены. Индро ещё раз оглядывает двор. Осторожно прислонившись к каменной стене, Роза остаётся рядом, со сжатыми кулаками и полными ярости глазами. — Когда тебе негде голову преклонить и нечего в рот положить, — тихо говорит Индро, — то до хлопот панских тебе и дела нет. Вот они и ухватились за случай. Роза смерила его долгим взглядом. Потом кивнула: — Ты прав… Но и остаться тут они не могут. Сдадут нас. — Значит, хочешь, чтобы я с ними расправился? — он смотрит на неё. — А ты как же? Я за тебя в ответе. — Не тревожься. В собственном доме мне нянька не нужна, — холодно отвечает она и указывает на стену, поросшую густым плющом. — Видишь? Он тянется прямиком к окну моей комнаты. Там у меня арбалет припрятан. Бьюсь об заклад, эти мерзавцы его не сыскали. Если я взберусь, смогу прикрывать тебя сверху. На всякий случай. Индро вытаращился на нее. — Что?! Рехнулась? Ты ж с этой высоты навернёшься! Роза усмехается. — Не бойся. Я тут ещё девчонкой лазала. — А коли увидят?! — Не увидят, — отмахивается она. — Пока прознают, я уж за углом буду. Там деревянные брусья до самого окна, всё одно, что по лестнице карабкаться. Индро наклоняется ближе, хмурится. — Ты уверена, что этот плющ тебя выдержит? Ты уж ведь не девчонка. Роза вскидывает брови. — Вот умеешь же ты даме польстить, кузнец. — Я лишь хотел... — Лучше замолчи и отвернись, — обрывает она. — Не хочу, чтобы ты мне под юбку глазел! Индро только качает головой, но слушается и взгляд отводит. Слыша за спиной шорох юбок и шуршание плюща, он вспоминает её слова о спрятанном оружии. Ещё одна благородная задница, что любит палить из арбалета. Он усмехается про себя. Мысли возвращаются к другому стрелку, куда более непоседливому, а может, и чуть более самодовольному, с таким же задранным кверху благородным носиком, как у Розы. И на губах невольно появляется улыбка.

····⚔····

Он снова на Тросках. Ян спускается вниз по винтовым ступеням, в полумраке и тишине, такой густой, что звенит в ушах. Ни живой души. Ни стражи. Ни слуг. Лишь каменные стены, что безмолвно следят за каждым его шагом. От их поверхности веет холодом и смертью. Его шаги гулко раздаются в пустых коридорах, словно крики во тьме. Он спускается всё ниже, пока перед ним не возникают старые двери. Почерневшее дерево, изъеденное временем, металлический замок ржавый и покрыт грязью. Он тянет руку. Берётся за тяжёлую кованую ручку. На пальцах… влага. Подносит ладонь к глазам. Кровь. Глаза его расширяются, но он вновь сжимает ручку и открывает. Двери с протяжным скрипом уступают. За ними комната без окон, освещённая лишь тусклым светом факела. К цепям, свисающим с потолка, прикованы трое мужчин. Их тела изувечены до неузнаваемости. На земле под ними валяются полоски содранной кожи, вырванные ногти, куски плоти. И то, что осталось от Яна, лишь бледная тень человека, каким он был прежде, подходит к узнику слева. Красивые синие глаза Индро, некогда ясные и живые, открыты, но в них уже нет жизни. Мёртвым взглядом они смотрят сквозь Яна. Тело, некогда крепкое и гордое, изуродовано так, словно стало творением самого дьявола. Нет на нём и клочка кожи не покрытого кровью или синяками. От правого бока до левого ребра тянется глубокий разрез, такой, что, захотев, Ян мог бы заглянуть в его нутро. Ян вглядывается в лицо Индржиха, в последний раз впечатывая в память каждую его черту. Его сердце разрывается. Каждый удар обжигает изнутри. Он знает, что эта боль его сокрушит, что скорбь, сжигающая все его внутренности, вскоре остановит сердце, и жизнь Яна в этой комнате тихо угаснет. Он медленно приближается. С величайшей нежностью, на какую способен, склоняется и целует своего самого дорогого друга в щёку, у самых губ. Потом прижимает лоб к его лбу, позволяя горячим слезам падать на грудь Индро. Ян оседает на пол, обхватив руками ноги подвешенного. В его последнем выдохе слышится лишь тихое, умоляющее: — Прости… Крик.

····⚔····

Индро выходит со двора, примыкающего к подвалу. Влажный воздух доносит запах разлитого пива и горелого жира. Затаившись в тени, он всматривается в центр главного двора. Шесть мужиков. Вовсе не голодранцы, оружие, выправка, взгляд, насилие у таких в крови. У одного тесак с выщербленным лезвием, у второго тяжёлая дубина, обмотанная кожей. Ещё двое держат в руках короткие топоры. Один вертит свой, словно только и ждёт повода пустить его в ход. Двое последних лишь молча наблюдают. Индро выдыхает, кладёт ладонь на рукоять меча — но не обнажает. И делает к ним шаг. — Это место не ваше. Вам тут делать нечего, — говорит твёрдо, не повышая голоса. — Забирайте своё барахло и проваливайте. Пока беды не вышло. — Беды? — насмешливо отзывается один. — Гляди-ка, кто тут надумал нам морали читать. — Эй, куда прёшь? — рявкает другой, когда Индро делает еще шаг вперёд. — Ты тут один, парень. Сдрисни, покуда кости целы! — Я ж только хотел вас предупредить, — устало вздыхает Индро. Первый удар приходится справа, топором с размаху сверху. Индро отскакивает, мгновенно выхваченный меч рубит навскось вверх и задевает бок. Брызжет кровь, следующий удар вонзается меж рёбер. Нападавший падает. Второй кидается с тесаком наперевес. Индро ныряет ему под руку, разворачивается и вгоняет клинок в живот. Лезвие прорезает ткань и плоть, мужчина валится с хриплым стоном. Двое других нападают разом. Индро отбивает дубину, отшатываясь, его меч рассекает бок, и топор вываливается из рук хозяина, за ним валится и тело. Последний пытается обойти Индро слева, но не успевает, плавным движением тот вгоняет клинок в его горло. Дёргает. Кровь бьёт дугой. Остаются двое. Эти уже не так уверены. Один бросается с криком, второй остаётся стоять — но поздно. Индро разворачивается, принимая удар собственным предплечьем в доспехе и тут же рассекает грудь врага мечом. Клинок входит меж рёбер. Последний начинает пятиться, потом резко разворачивается и бежит прочь. Индро не пытается преследовать. Даёт уйти. Он замирает, тяжело и рвано дыша. И тут сверху, из окна замка, слышится голос Розы: — Индро! Ты цел? Кажись, одного я зацепила! — Не ори так! — отзывается Индро, всё ещё переводя дыхание. — Могут быть другие! — Так есть же! Потому и кричу! Кто-то ломится в двери! — Курва… Заряди арбалет! Если пробьётся раньше, чем я — стреляй! Индро вихрем врывается в зал, меч в руке, дыхание всё ещё сбоит. В тусклом свете видит троих — двое с тупыми топорами, третий с тесаком. Секунда взгляда — и они бросаются вперёд. Времени на раздумья не остаётся. Первый удар сталкивается с его мечом, звенит железо. Индро отшатывается, поворачивается боком, загоняя клинок меж рёбер одного лиходея. Второй метит рубящим ударом в голову, но Индро успевает увернуться — топор врезается в столб. Бьёт ногой в колено противника, и добивает. Третий с тесаком пытается ударить в спину, но Индро чувствует движение, разворачивается и рубит по животу наперерез. Всё кончено за мгновение. Наступает тишина. Кровь стекает по клинку. — Индро! Он взлетает по лестнице, перескакивая через ступени. В коридоре наверху слышится гулкий грохот ударов — кто-то яростно ломится в дверь. Завернув, Индро видит, как здоровенный головорез с дубиной и плечами как у быка, заносит её для нового удара. Индро, не сбавляя шага, подскакивает сзади, пока здоровяк не обернулся, и вонзает меч меж лопаток. Тело дёрнувшись, с тяжёлым грохотом падает к дверям. Изнутри раздается резкий вдох и звон железа. Голос Розы: — Это ты? — выдыхает она, ее голос дрожит. Индро, опирается о косяк, меч ещё в руке: — Я. Теперь всё кончено. Мгновение тишины. Потом в замке поворачивается ключ, и дверь тихо приоткрывается. В проёме стоит Роза с арбалетом в руках, глаза широко распахнуты. — Я уже начала бояться, — шепчет она. — Их было много, — тихо отвечает Индро. Потом смотрит на мёртвого у её ног. — Но этот последний.

***

Ян слышит крик. Сначала далёкий, тревожный — но он быстро нарастает, становится всё острее, пронзительнее, будто отражается от всех стен. Кто-то рыдает, кричит во всю силу, и этот звук пробирает до мозга костей. Тело сводит судорогой, словно оно изо всех сил пытается перекричать этот вопль. Он мотает головой, пальцы сжимаются в кулаки. Слышен другой голос — выше, настойчивее, ближе — пытается перекричать первый. Кто-то трясёт его. Зовёт по имени. И вдруг Ян понимает, что этот всхлип, этот крик вырывается из его собственных уст. Чьи-то руки не перестают его трясти. — Птачек! Ян! Ради Христа, проснись! В голосе Катерины слышится отчаяние. Его собственное горло, его голос. Ужас, терзающий его изнутри, теперь рвёт и снаружи. С последним, неудержимым криком Ян резко садится, глаза распахнуты. Он жадно ловит воздух, всё тело неистово трясёт, словно он посреди стужи, под открытым небом, без укрытия. Рыдания всё ещё рвут грудь, и он не в силах их остановить. Катерина сидит рядом, обеими руками держит его за плечи. Она напугана, глаза широко распахнуты, но она всеми силами старается не выдать дрожь. Рубаха Яна промокла от пота, простыни смяты и влажные. А кожа… ледяная. Лицо бледное, как стена. — Пан Птачек? — тихо, осторожно окликает она, чтобы не напугать ещё сильнее. — Ты меня слышишь? Она склоняется ближе, мягко поднимает его подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Зрачки расширены, он смотрит сквозь неё, словно душа его ещё не успела вернуться из ада, откуда она его вытянула. — Это я, Катерина… Всё хорошо. Ты в безопасности, ты в Сухдоле, слышишь? — она старается говорить спокойно, хотя в голове уже кипит злость. Я этого Индро прибью, думает она. «Есть проблемы со сном», тьфу. Это не проблемы. Это ночной ад. Она глубоко вдыхает и берёт его за запястье — осторожно, словно он сделан из стекла. Чувствует, как под пальцами пульсирует кровь — быстро, рвано. Она не знает, что ему снилось, но по выражению лица ясно, что-то страшное. Она так долго не могла до него добудиться. — Выпей... Пожалуйста. Чтобы хуже не стало. Она тянется за кувшином с водой, следя за ним краем глаза. Яна всё ещё трясёт, словно в лихорадке. Чёрт бы тебя побрал, Индро. Ты был прав. Но в следующий раз скажи прямо, что у этого человека душа переломана. Ян дышит тяжело, будто изо всех сил старается унять рыдания, но удаётся хреново. — Что... что ты здесь делаешь? — наконец выдавливает он, голос хрипит, будто он тонет. Я бы и сама хотела знать, думает Катерина, но вслух коротко отвечает. — Исполняю поручение. — резче, чем собиралась. — Один уж очень настырный кузнец переживал за тебя. И, как вижу, не зря. Ян глядит на неё растерянно, дыхание понемногу выравнивается, тело ещё всё дрожит. Слова, что он слышит, с трудом доходят до сознания. — Что? — моргает он. Катерина вздыхает, на этот раз уже не раздражённо, а с тихим сочувствием. Этот мальчишка... или скорее уже мужчина, над чьими дворянскими замашками за спиной ржет почти вся свора, только что полностью рассыпался у неё на глазах. — Ну, Индро, — мягче поясняет она. — Боялся, что ты не уснёшь. Просил заглянуть к тебе ночью. Ян какое-то время тупо таращится на неё, будто силится вникнуть в услышанное. Но разум его всё ещё полон теней и крика, а холодный пот липнет к телу. Катерина разглядывает его и решает действовать. — Ну ладно, — вздыхает она уже строже. — Думать будешь у камина, а я пока разберусь с этой постелью. Где у тебя чистая рубаха? Не дожидаясь ответа, она уже на ногах, крепко берёт его под руку и помогает подняться. Ян, хоть и обессиленный, встаёт. Позволяет усадить себя на стул у камина, где он, сжавшись, сидит, пока Катерина подкладывает полено, и огонь оживает вновь. Потом быстрым шагом направляется к корзине с бельём у кровати и принимается перебирать вещи. — Богородица... — бормочет она, проводя рукой по мокрой простыне. — Ну и заданице ты мне подкинул, Индржих... — добавляет вполголоса, но краем глаза продолжает следить, как Ян у огня потихоньку приходит в себя. Ян сидит, ссутулившись, на стуле у камина, ладони сложены на коленях, взгляд устремлён на огонь, но он будто его не видит. Только изо всех сил старается вытеснить из головы картины своего ночного кошмара. Это всего лишь сон, твердит он себе. Просто сон… Каждую ночь одно и то же. Каждую проклятую ночь его преследуют одни и те же образы. То есть — почти каждую, вспоминает Ян прошлый вечер. И с этим воспоминанием тело на миг обретает крошечный кусочек тепла. Катерина кладёт ему на колени сухую рубаху. — Надень, — коротко велит она. Потом, прищурившись, тычет в него пальцем. — И сидеть тут, не шелохнувшись, ясно? Ян лишь едва заметно кивает. — Я только сбегаю за постельным бельём, — добавляет Катерина и быстро выходит за дверь. Лишь когда за ней закрывается дверь, Ян позволяет себе выдохнуть. Медленно начинает переодеваться в сухую рубаху, но мысли уносятся совсем в другое русло. И только теперь до него доходят слова Катерины — «Ну, Индро. Боялся, что ты не уснёшь». Он застывает. Индро знал? Знал, что его мучают кошмары? Что ночь за ночью его терзает собственный разум? Но ведь Ян... никогда об этом не поминал. Следил за собой. Не хотел, чтобы Индро видел его слабость. Тот и без того насмотрелся на него израненного больше, чем кто-либо другой. Ян сглотнул. И всё же, Индро думал о нём. Волновался настолько, что попросил Катерину заглянуть к нему ночью. Щёки заливает жаром. И с этим жаром приходит воспоминание о том, как они прощались на стене. Как Индро обнял его. Лишь на мгновение, но даже это короткое объятие пробудило в Яне слишком многое. В том объятии зажглась искра надежды. Неясной. Он тут же устыдился её и поспешил задушить, глупый, наивный Ян. И всё же потом весь остаток дня он грелся этим кратким проявлением близости. Дверь скрипнула. Катерина вернулась и сразу окинула Яна взглядом. — Молодец, — похвалила она тоном, каким хвалят ребёнка, доевшего тарелку варёной моркови. Не добавив ни слова, она подошла к постели и принялась за дело. — Прачечная уже заперта, так что я взяла всё у Индро. Завтра всё равно едем в Кутна-Гору — так что ему ни к чему, — сообщает она буднично. Ян неловко откашливается. — Ты очень добра, пани... Но не стоило... — Эти речи прибереги для Индро. Мне их слушать незачем, — обрывает она безжалостно, не переставая сдёргивать простыню. Ян таращится на нее во все глаза, но благоразумно умолкает. Лишь пытается выпрямиться на стуле, чтобы сохранить хотя бы остатки достоинства. Катерина, глядя на это, только закатывает глаза, продолжая разглаживать чистую простыню и встряхивать подушку, пахнущую Индро. — Готово, — удовлетворённо говорит она. — Будешь снова как в раю! — весело добавляет, кивнув на постель. — Есть для тебя кое-что. Пей. Говорят, от боли помогает. Её голос не терпит возражений. Ян только вздыхает. Этой ночью он бы не выиграл ни одного спора, и уж точно не с этой женщиной. Пересев обратно на постель, он берет из рук Катерины флакон, осторожно снимает крышку и выпивает горькое снадобье до дна. Точно так же, как вчера, только тогда за ним следил мягкий и заботливый Индржих. Сегодня же над ним стоит хмурая и строгая Катерина. Но как только она видит, что Ян не перечит и не спорит, выражение её лица меняется. Взгляд теплеет. Она придвигает к постели стул и садится подле кровати. — У меня есть для тебя ещё один отвар. Поможет уснуть, — говорит она и достает второй флакон, но не спешит его отдавать. Вместо этого смотрит ему прямо в лицо — взгляд глубокий, тревожный, полный заботы. — Но для начала ты мне расскажешь, — тихо, почти нежно произносит она, — за что и почему Индро должен тебя простить. И почему тебя это так гложет. И прежде чем Ян успевает что-то ответить, Катерина мягким движением откидывает с его лба прилипшие потные пряди.

***

Огонь, хоть и слабо, но уже горит в камине. Роза сидит на краю постели, всё ещё немного взволнованная, ее арбалет прислонён к стене. Индро стоит у двери, словно не зная, нужно ли ему оставаться. В воздухе висит напряжение. Битва была позади, но что-то невысказанное остается между ними. — Закрой дверь, пожалуйста, — тихо просит Роза, подняв на него глаза. Индро слушается. Потом опирается спиной о деревянный косяк и какое-то время молчит. Его взгляд скользит по комнате — он узнаёт в ней следы её детства: лютню, разбросанные книги, полку с глиняными фигурками. — Никогда бы не подумала, что вернусь сюда на цыпочках, карабкаясь по стене, словно воровка, — произносит Роза и улыбается, но в её глазах таится печаль. — Спасибо тебе, что сегодня был рядом. Без тебя… не знаю. — Рад, что ты цела, — просто отвечает Индро. Роза несколько мгновений разглядывает его. — Знаешь, я не думала, что это будет так тяжко. Возвращаться. Я вдруг чувствую себя здесь чужой. — Она понижает голос. — Но ты… ты сегодня был как герой из романа. Ты спас меня. И при этом… — она поднимается и делает к нему шаг, — …ты никогда не ждёшь ничего взамен. Все вокруг меня чего-то хотят. Но ты… Индро отступает лишь на полшага. — Я не для того это делаю. — Я знаю. — Роза останавливается прямо перед ним. Их разделяет лишь пара сантиметров, она чуть приподнимает подбородок. — Но иногда мне кажется, что ты отдаляешься от меня. Что ты не понимаешь, что я тебе предлагаю. — Роза… — начинает Индро, но она перебивает его, глаза её прищурены. — Интересно, был бы ты столь же холоден, если бы вместо меня тут стояла Катерина? Индро удивлённо моргает. — Что? — Или кто-то другой. Откуда мне знать… — добавляет она с оттенком иронии. Лицо Индро на миг напрягается, но он молчит. Роза смотрит на него в упор. — Ты ведь всегда готов прийти на помощь, да? Если речь идёт о Яне — то только и слышно: "Птачек то", да "Птачек сё"… А когда к тебе благоволит знатная дама… вдруг язык проглотил. Повисает тишина, прерываемая лишь потрескиванием поленьев. Индро медленно качает головой. — Прости. Наверное, мне стоит поискать комнату снизу. Дам тебе отдохнуть, — тихо говорит он. — Делай как знаешь, — отвечает Роза чуть резче, чем хотела. Потом отворачивается и снова садится на постель. Индро нерешительно замирает в дверях. Он мог бы сказать многое — но слова не идут. В конце концов он просто берётся за ручку и бесшумно выходит. Оставляя за собой лишь тихое потрескивание огня и Розу, одну, со взглядом, устремлённым на пламя.

***

Индро спускается по лестнице на первый этаж, старое дерево глушит шаги. В зале стоит тишина — все захватчики либо мёртвы, либо в бегах, но воздух по-прежнему тяжёл от той резни, что здесь случилась. Он устал - чувствует это в плечах, в ногах, в висках. Тело хочет покоя, но мысли всё не унимаются. Он отворяет дверь в одну из малых комнат. Когда-то то были покои управителя — строгие, но по-своему уютные. Старый ковёр, сложенное на лавке одеяло, окно с видом на внутренний двор. Индро ставит меч к стене, расстегивает доспех, стягивает пурпуэн и трет шею. Тишина липнет к коже. Он садится на постель и смотрит перед собой, без толку гоняя мысли по кругу. Над головой тихо скрипит потолок. И снова тишина. Он упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях. Кольнула мысль — спят ли уж все в Сухдоле. Смог ли Ян уснуть или сидит у камина. Спокойна ли его ночь, или всё так же мается. Дала ли Катерина ему снадобье и убедилась ли, что с ним всё ладно. Мысли текут к нему, словно вода в речное русло. Всё едино – возвращаются к Яну. В памяти оживает беседа с Розой. Тот миг у камина, её взгляд. Та близость. Те слова. Он не желал причинить ей боль — дурного на уме не было. Но… когда она подошла так близко, когда поглядела своими большими глазами — он уже знал, что не сможет дать ей то, чего она желает. И она почувствовала. Лгать он не стал, не мог притворяться. Она ведь благородная пани, а не девка деревенская… да и чувств у него к ней вовсе нет. Они могли бы снять напряжение, подарить друг другу телесное утешение… но с его стороны в том не было бы ничего большего. Индро вытягивается на постели, сложив руки за голову и уперев взгляд в потолок. Миг спустя закрывает глаза. И последняя мысль, что приходит к нему перед сном - о золотистых волосах, ярких голубых глазах и… — Индро усмехается — чуть вздернутом носе. Завтра. Завтра они все будут здесь.

***

Ян всё ещё сидит на постели, голова опущена, глазами уставившись в пол. Слова застряли в горле, будто хоть еще одно вытолкни, и станет только больнее. Катерина ждёт. Но когда молчание тянется слишком долго, приподнимает бровь и склоняется ближе. — Ну что, пан Ян? Я ведь вопрос задала. А я не из тех, кто дважды спрашивать будет, — тихо говорит она, но в голосе явственно звенит сталь. Ян приоткрывает рот, но слов не сыскать — лишь тихо выдыхает. — Так вот, послушай-ка, — продолжает Катерина, — когда я тебя из той мокрой берлоги вытаскивала, ты трясся, как лист осиновый, кричал во сне и звал… Индро. Так что давай, открывай свой благородный ротик и поведай мне, что за чертовщина с тобой творится. Ян наконец поднимает взгляд. Глаза покрасневшие, ещё мутные, будто он и не вернулся до конца из ночного кошмара. — Это… это сложно, — выдыхает он наконец. — Всё сложно. Даже желудочный отвар сварить так, чтобы не вывернуло. Но я справляюсь. Так что и ты постарайся. Ян переплетает пальцы, большие прижимает друг к другу. — Он там всегда… он там… мёртвый, — шепчет наконец. — А потом я остаюсь… один. Знаю, что он уже не вернётся. И в том сне я понимаю ещё и то… что… — Ян судорожно втягивает воздух, — …что всё это моя вина. И я… я знаю, что без него… — он осёкся. Слова застряли в горле. Ян лишь мотает головой, будто хочет стряхнуть с себя непосильную тяжесть. Катерина молчит. Сидит тихо рядом, локти упёрты в колени, а глаза полны сочувствия — как у человека, что уж больно хорошо знает, какого это потерять всё и остаться в живых. — А потом… я просыпаюсь, — продолжает Ян спустя мгновение, — и какое-то время думаю, что я всё ещё там. В темнице. В Небаковe. В той пыточной в Тросках. И что всё кончено. Катерина наконец выпрямляется, берет с колен флакон и молча протягивает его Яну. Тот глядит на нее лишь мельком, но без возражений выпивает. На языке сладковатый привкус, но сейчас его это не тревожит. Тишина, что воцаряется после, не давит. Она скорее хрупкая, словно тонкий лёд. Катерина кивком велит ему лечь. Сама она пока не встаёт. Остаётся на стуле, подпирает щёку ладонью и смотрит в огонь. — Знаешь, — говорит она тихо, словно невзначай, — я когда-то тоже ревела каждую ночь. Нарочно не спала. Потому что, когда мне снились… — она сглатывает и зажмуривает глаза, — …они… я не хотела снова просыпаться в мире, где их уже нет. Ян молчит. Но лёгкое напряжение в плечах выдаёт: он слышит каждое её слово. Пусть он и не знает, кого потеряла Катерина, но понимает: перед ним человек, который тоже пережил утрату. — Со временем человек отвыкает от сна, — продолжает она, не глядя на него. Голос её ровный, спокойный, но в нём ощущается тяжесть. — Забывает, каково это — просто закрыть глаза и ничего не бояться. Но даже если бы я впредь знала, чем всё обернётся… я бы всё равно пошла тем же путём. Потому что то счастье того стоило. Каким бы коротким оно ни было. Только тогда она смотрит на Яна. Тот кивает, дыхание у него замедляется, глаза полуприкрыты, взгляд затуманен. Сонное снадобье начинает действовать. Катерина встаёт лишь затем, чтобы подтянуть одеяло Яну до подбородка. Потом снова садится, складывает руки на колени и глядит на огонь. — Спи, Птачек, — шепчет она себе под нос. — Утро вечера мудренее. Она остаётся сидеть в тишине, неподвижно, лишь изредка потирая руки или убирая с лица выбившуюся прядь. Прислушивается к дыханию Яна, что становится всё глубже, переходя в сон. А когда за окном начинает светать, а в комнате остаётся лишь тишина и тепло догорающих поленьев, Катерина наконец поднимается, разминает ноги, зевает и, глядя на спящего шляхтича, тихо бормочит: — Ты, пожалуй, должен знать… когда я сегодня увижу твоего Индро, я волью ему этот чудо-отвар прямиком в глотку, вместе с бутыльком. А потом ещё и в брюхо дам. И, ступая беззвучно, словно тень, Катерина выходит из комнаты.