Все незажившие раны

Поцелуй Индро мягок, словно шёлк. Неспешный, осторожный и всё же в нём столько чувства, что Яну чудится, будто он и впрямь очутился в раю. Губы Индро касаются Яна с невиданной нежностью. Он не напирает, оставаясь почти в той же позе, в какой сидел у постели Яна, лишь склоняет голову настолько, чтобы их губы могли легко соединиться. Теперь это не сон и не мимолётный порыв грешной фантазии. Это происходит наяву. Это происходит. Он целует меня. Индро. Меня. Целует. Сердце Яна колотится так сильно, что он боится, его стук разбудит полкрепости. Каждый, даже самый лёгкий, отклик губ Индро отзывается во всём его теле, в кончиках пальцев, внизу живота, в шее, что сама собой чуть тянется навстречу. А Индро не останавливается, снова и снова приникает к его губам, вслушиваясь в каждую реакцию Яна, ловя каждый малейший вздох, едва заметное движение, трепет... Глаза у Индро закрыты, ладонь покоится на щеке Яна, но он медленно поднимает её, пальцы легко касаются виска, большой палец нежно скользит по уху, щедро сыпанув мурашек по телу, и рука вновь возвращается к щеке. Прикосновение осторожное, кожа на лице Яна изранена, но пальцы Индро касаются её с такой бережностью, словно это святыня. Ян дрожит. Его правая рука, зарывшаяся в волосы кузнеца, давит на затылок Индро, тянет ближе, насколько можно, словно хочет утонуть в нём без остатка. Но левая, обездвиженная, в повязке, беспомощно покоится на груди. И пусть тело отзывается болью на любое движение, душа и сердце... они пылают такой нестерпимой жаждой, что её не унять ничем. В горле стоит ком. Грудь щемит от неверия, глаза жжёт от слёз. Слишком долго он ждал этого мгновения, слишком часто прокручивал это в мыслях, что теперь, когда всё наконец происходит, все чувства разом рвутся наружу. Губы Индро горячие, мягкие, на вкус как самое сладкое вино. Ян ощущает всё — их легкий нажим, малейшее движение, тихий звук, когда они на миг отстраняются и тут же возвращаются вновь. Для Яна это чудо. Каждый новый поцелуй, словно целебная мазь для его израненной, кровоточащей души. — Индро... — выдыхает он. Имя срывается с губ помимо воли, прежде, чем он успевает его удержать. Индро на миг замирает и чуть отстраняется. Поцелуй прерывается, всего на мгновение. Но дурман от него не исчезает, не рассеивается. Он остаётся на губах Яна, на его коже, в его крови. Дыхание Индро всё ещё ласкает лицо Яна. И затем их губы вновь находят друг друга, уже с большей жаждой. Теперь поцелуи тягучие, неторопливые. Губы жадно приникают к устам Яна, задерживаются надолго, прежде чем отстраниться и возвратиться вновь. Одно мягкое касание за другим одновременно утешает и разжигает. Ян не в силах сдержать тихие, редкие стоны, вырывающиеся из самой груди, что невольно теряются в устах Индро. Вдруг Индро отстраняется. Совсем немного. На этот раз его губы скользят вдоль скулы Яна. Потом чуть выше, к виску. Затем обратно вниз к челюсти. К подбородку. К самому кончику носа. Его поцелуи полны такой нежности, что у Яна перехватывает дыхание. А потом Индро, чуть игриво, но всё так же бережно, касается губами покрасневшей мочки уха своего пана. Ян сдавленно выдыхает. От этого невинного поцелуя у него голова идёт кругом. Грудь поднимается неровно, сбивчиво, и в этом дыхании сплетаются изумление, волнение, сладкое томление и бесконечная жажда. Это по-настоящему... По-настоящему... В миллион раз прекраснее всего, что в любых моих мечтах. Индро вновь на короткий миг возвращается к губам Яна. Его рука тем временем продолжает медленно скользить вдоль линии золотистых волос, задерживается у уха, челюсти, шеи. Он касается везде, где уверен, что это не причинит боли. Ян прикрывает глаза. Его накрывает с головой так, что приходится сдерживать себя изнутри, лишь бы не дать этому оглущающему напору чувств возыметь верх. Внутри в нём пылает такая любовь, что кажется, он не выдержит и сгорит дотла, рассыплется в пепел от этого внезапного счастья. Ему хочется прижаться к Индро всем телом, раствориться в нём, укрыться в жаре его кожи. Но он не может. Движения скованы, тело отказывается подчиняться. Он даже не в силах ответить на ласки Индро, как того желает. И это гложет изнутри. Боже, ежели мне завтра суждено помереть, благодарю тебя за сей дар. А Индро всё продолжает его целовать — в губы, в щёку, в подбородок, в лоб, в висок... Ян отдаётся этим волнам нежности, будто то последняя ночь на земле. Будто с каждым касанием он рождается заново. — Индро... — хрипло выдыхает он. И в устах Яна это имя звучит, как молитва. И Индро, словно внимая этой молитве, склоняется лбом ко лбу Яна. Ладонью сжимает его руку, переплетая пальцы, и на мгновение их дыхание сливается воедино. Слова не нужны. Всё и так висит в воздухе между ними. Они замирают так, вплотную, соприкасаясь лбами, оба с широко раскрытыми глазами. В тишине между ними весит всё невысказанное — каждый страх, каждое чувство, каждое признание. Ян пытается унять своё сердце, но тщетно. Комнату освещает лишь огонь от камина, но даже в этом полумраке он различает каждый отблеск в глазах Индро, каждую искру, что мелькает в них, каждое дрожание тёмных ресниц. И Индро смотрит на него так же, словно читая в глазах Яна всё то, что тот скрывал месяцами, всю боль, жажду, каждый брошенный тайком взгляд. В тишине покоев слышен лишь стук их сердец. Но Индро не даёт Яну собрать воедино осколки рассеянных мыслей и перевести дыхание. Он не в силах удержаться. Да и как устоять, глядя на Яна? Он чуть склоняет голову и снова нежно целует. Просто касается губами и остаётся. А Ян пьёт каждый миг этих поцелуев с такой остротой, что и в сотый, и в тысячный раз, ему бы это никогда не наскучило. Каждый раз иначе. Каждый раз, как в первый. И потом... в одном из этих поцелуев нижняя губа Индро едва заметно шевелится... и его язык осторожно, почти нерешительно касается нижней губы Яна, лёгким движением скользит по ней, увлажняя. Сердце Яна пропускает удар. Он резко втягивает воздух, поражённый и вместе с тем окрылённый новой, захлёстывающей жаждой. Всё его тело напрягается так, что боль остро пронзает все раненые места. А губы Яна сами собой чуть приоткрываются, пуская Индро. Индро чувствует это и мягко, почти с робостью, проникает языком в рот Яна. Их языки нежно встречаются, лаская друг друга, на миг, потом ещё раз. С каждым мгновением, с каждым углублением поцелуя они становятся смелее, всё больше доверяя друг другу. Сладкая близость этого мгновения почти лишает Яна сил. Он изо всех сил старается ответить Индро, прижаться теснее, вернуть каждый поцелуй с той же нежностью, но тело, израненное, избитое, слушается плохо. Он лишь крепче сжимает ладонь Индро. Не хочет, чтобы тот останавливался. Никогда. Индро всё понимает. Он не торопит и не рвётся дальше. Лишь улыбается в поцелуе, тихо лаская и почитая губы Яна, словно святыню. Потом медленно отстраняется. Их губы расходятся, и Индро почти дразняще касается своим носом вздёрнутого носа своего шляхтича, и они долго смотрят друг другу в глаза. И на какое-то время мир вокруг перестаёт существовать, есть только они двое. И тут Индро в третий раз слышит тихий, будто во сне, шёпот. — Индро... В этом шёпоте, в том, как Ян произносит его имя, нет ничего, кроме доверия, желания и чего-то такого, от чего у Индро обрывается дыхание. Сердце резко пускается вскачь. Он чувствует его стук в горле, слышит глухое биение в висках. А Ян... его Ян, этот прекрасный, растрёпанный, исцарапанный и израненный Янечек, лежит перед ним, с лицом, тронутым румянцем то ли от стыда, то ли от возбуждения. Его глаза блестят, как после вина. Губы припухшие, покрасневшие, всё ещё хранящие в себе жгучие следы их поцелуев. Индро не может налюбоваться. В тусклом свете, при дрожащих отблесках огня на коже, Ян кажется не от мира сего. Не как недосягаемый, благородный пан Птачек из Пиркштайна, а как живой человек — настоящий, хоть и весь в повязках. Храбрый, хоть и уязвимый, смущённый, хоть и исполненный желания. Красивым, не выхолощенной придворной красотой, а тем, что нынче Индро может узреть без прикрас. Каждой слабостью. Каждым чувственным откликом, что Ян уже не в силах скрывать. То, как Ян неловко зарывается пальцами ему в волосы, как старается притянуть Индро ближе... То, как вздрагивает от каждого поцелуя, как робко отвечает... и все те сдержанные, едва слышные, сладкие звуки, что невольно срываются с его губ... А теперь Ян дышит ему в лицо, тихо, прерывисто. И Индро сдерживается изо всех сил, чтобы не потерять голову. Потому что он хочет его. Боже, как же сильно он его хочет. Но он не станет спешить. Не поддастся зову собственного тела. Он просто хочет быть рядом с Яном. Держать его. Беречь. Быть для него опорой. Убежищем. Домом. Хочет быть тем, в ком его Янек нынче так отчаянно нуждается. В глазах Индро Ян совершенство. Со всеми царапинами, в повязках, с распухшей лодыжкой, со сбитым дыханием и следами слёз на щеках. Единственный человек на свете, которого Индро хочет сжимать в объятиях. Он рисковал жизнью ради меня. Он едва не погиб из-за меня. Рука Индро нежно скользит по волосам Яна. Медленно, бережно гладит. И когда он поднимает взгляд и смотрит в эти небесно-голубые глаза, полные безмолвной мольбы, он осознаёт, что он дома. Так и должно быть. Этому человеку он и должен принадлежать. Только ему. Только Яну.

····⚔····

Гулкие шаги охотничьих сапог Яна раздаются на каменных ступенях, когда он быстрым, раздражённым шагом спускается с верхнего замка, кулаки крепко сжаты. Солнце уже клонится к закату, окрашивая серые крепостные стены Пиркштайна в золотистые тона. Ян того не замечает. В голове у него гудит, злость пульсирует в висках. — Проклятый Гануш, — цедит Ян сквозь зубы. Он останавливается посреди двора, оглядывается и хмуро следит за суетой челяди. Те, кто поумнее, предпочитают поскорее убраться с дороги. И правильно делают. Вместо того чтобы говорить с ним как с равным, как с наследником владений, Гануш лает на него, будто на последнего сопляка. Будто Ян виновен во всём, что произошло. А теперь ещё и... этот кузнечный дурень? Он с отвращением фыркает. Индржих. Выскочка с грязной улицы. А Бернард? Тащит его с собой на задание! В Нойхоф, где, дескать, учинили резню. Убийства, грабёж — работа, не иначе, как для доблестного рыцаря. А, выходит, самое то для кузнечного болвана. А Ян? Яну велено сидеть в Ратае и помалкивать. Потому что так угодно Ганушу. Потому что по какой-то неведомой причине этому наглому простолюдину дозволено то, за что любому другому, без герба и рода, давно бы всадили клинок меж лопаток. — Деревенщина, что и кланяться толком не умеет, — цедит Ян сквозь зубы и расстёгивает дуплет, чтоб хоть немного полегчало. Этот холоп и меч-то держит как попало. И всё же... Яна он одолел. Перед Бернардом, у которого глаз острее сокола, а память точнее ратайской летописи. Ян ни на миг не сомневается, Бернард будет припомнинать ему это при каждом промахе. Ежели бы чёртово запястье так не ныло, у этого простофили не было бы ни малейшего шанса, думает шляхтич, и раздражённо проводит рукой по золотистым волосам. Потом упрямо натягивает на них капюшон. По крайней мере в стрельбе из лука этот кузнец его не обошёл. И не обойдёт. Тут Ян всегда будет лучше — так уж заведено. Хотя... пару раз этот болван всё же попал в мишень. Наверно, случайно, а целился, поди, куда-нибудь в сторону, усмехается Ян про себя. Упрямства деревенщине не занимать, тут и не поспоришь. В учебном поединке этот уволень держался так, будто не отступил бы, даже коли Ян бы ему руку отсёк. Но всё равно. Всё равно то его везение было случайностью. Ян снова оглядывается. Двор почти пуст, и всё ж ему мерещится, будто из каждого угла на него косятся. Будто все знают. Будто шепчутся, что, мол поглядите, какой-то деревенский холоп нашего пана размазал, как масло по хлебу. И уж, наверняка, больше всех этим тешится сам этот немытый крестьянин. Треплет языком направо налево и бахвалится при каждом удобном случае, как он самого пана приложил. Ян сдерживает желание пнуть камень у себя под ногами и вместо этого зло выдыхает. С самой первой минуты, как он приметил этого кузнечного дурня, Ян знал, что тот будет невыносим. Волосы растрёпаны, будто корова языком прошлась, да ещё и блестят на солнце. Доспех надет кое-как, словно напяливал вслепую. И эта его тупорылая рожа! И глаза... что это за цвет такой? Какая-то странная синева, кривится Ян. Совсем не похожи на его, Яна, светло-голубые. Ему даже как-то одна пригожая служанка сказывала, что глаза у него словно незабудки. А у Индржиха? Какая-то мутная синь, будто небо после дождя. И походка у него, аж глаз дёргается. То тащится, как мешком прибитый, то прёт, будто сам не ведает, куда ноги несут. Плечи вечно напряжены. Кто вообще так на ногах держится? Его что, и вовсе ходить не учили, что он, как чернь по двору шатается? И венцом всему сталось, когда Ян однажды узрел, как кузнечный оборванец посреди двора меч начищал и при том насвистывал какую-то дурацкую песенку про гусей и пастуха. И ведь фальшивил, паршивец! Да ещё и в такт ногой притоптывал, будто, ей-Богу, у лесного костерка сидит, а не на господском двору. Срам, да и только. Кто, скажите на милость, такое себе позволяет? И вечно он где-то шляется. Всюду суёт свой нос. Будто его сюда нарочно подослали, чтоб каждому помогать, всё чинить, за всё браться и везде поспевать. А недавно Ян заприметил этого остолопа у ворот, тот болтал с кузнецом Яромиром из Сазавы. Рукава засучены, руки в саже и ржёт. И Яромир хохочет вместе с ним, и это самый угрюмый старый пёс во всей округе. Тот, что обычно и бровью не поведёт, хоть бы и самого царя короновали. А позавчера... позавчера Ян застукал Индржиха в конюшне, тот размахивал щёткой, будто шпагой. Тот самый репный болван, который толком и не знает, с какой стороны к коню подступаться, и где у седла перед, где зад. И всё же стоит, сосредоточенный, старательно вычёсывает старого мерина, словно боевого скакуна. А вид при том такой, будто он рыцарь и в поход на Святую землю собрался. А потом конь ткнул его мордой в грудь, ухватил зубами за край рубахи, и Индржих рассмеялся и принялся гладить коня по шее. Тогда то Ян и поспешил развернуться и уйти. Чтобы не расхохотаться. Разумеется, над глупостью этого кузнечного простофили. Этот деревенский чурбан и взгляда его не достоин. Он как... заноза в пальце. Мелкая, противная, надоедливая. Стоит ей засесть, и уже не выкинешь из головы. Вот до чего он докучлив. И что, пожалуй, хуже всего, всем он люб. Ян того не понимает. И понимать не желает. Сам Рацек, тот самый Рацек Кобыла, королевский гетман, обходится с этим парнем так, будто он ему и впрямь дорог. Взял его к себе на службу, да ещё и наперекор прямым возражениям Яна. Навозник среди оруженосцев! Смех один! А Гануш не попрекнул Рацека ни единым словом за то, что тот тратит время на кузнечного выродка. Ничуть. Он, напротив, ещё и подшучивал. Смеялся. Пан из Липы смеялся, глядя, как его уважаемый друг возится с деревенским дурнем. Ян тогда лишь зубами скрипнул. И предпочёл уйти. Нужно было пройтись, иначе он бы взорвался и разнёс ползамка. И словно мало того, что этого неотёсанного болвана взял под крыло шляхтич, так его ещё и Бернард примечает! Бернард! Старый сухарь, который и родной матери выволочку даст, опоздай она в караул. И вот, полюбуйтесь, этот человек выбирает Индржиха себе в помошники. Тащит его с собой в Нойхоф. А Ян? А Ян по приказу Гануша вынужден сидеть во дворе и выковыривать грязь из-под ногтей. Куда ни сунется этот деревенщина, отовсюду слышно: «Доброго дня, Индржих», «Подсобишь тут, Индржих?», «Спасибо тебе, Индржих, ловкий ты парень!» и «Ой, это ж Индржих к нам заглянул!» Да они его всего-то пару дней знают. Ян тут всю жизнь прожил, тут вырос, а всё равно кое-кто до сих пор смотрит на него, как на обузу. А этот грязный батрак? Будто для всех он свой в доску. Будто здесь ему и место. Вчера Ян видал, как кузнец помогал какому-то мелкому сопливому пажу распутать тетиву на луке. Говорил с ним терпеливо, с улыбкой, просто вылитая нянька. А тот мальчишка, сын одного из стражников Гануша, пялился на него, будто на героя из сказки. Ян в тот миг едва слюной не поперхнулся от этой слащавой сцены. Когда Ян сам был малым и где-то портачил, никто никогда его не утешал. Никто не говорил с ним ласково. И уж точно не улыбался. Это он, Ян, заслуживает признания. У него, между прочим, голубая кровь, герб и родовой замок. А тут... тут, выходит, почёт нынче можно купить одной лишь улыбочкой и парой угодливых жестов. Срамота. Смотреть тошно, как он всем в задницу лезет. Как суетится, кланяется, услуживает, улыбается каждому... То есть... всем, кроме Яна. На Яна Индржих вечно смотрит, будто на чуму. Ян для него словно бельмо на глазу. Едва завидит, и вся его приветливость мигом слетает, рожу кривит, будто Ян одним своим видом ему мешает. Ян останавливается в тени каменного столба и склоняет голову, делая вид, будто поправляет перчатку. На деле же навостряет уши. Со двора до него доносится знакомый голос. Людмила. Старая кухарка, что служит в Пиркштайне дольше, чем Ян вообще живёт на этом свете. Обычно она ворчит, раздаёт приказы и гоняет поварят, а, коли не в духе, швыряет поварёшку так метко, что, пожалуй, и ворону на лету сшибёт. Но к Яну... к Яну она всегда питала слабость. Во всяком случае, он сам в это верил. Она была строга, но под морщинистым, угрюмом лицом скрывалось мягкое сердце, да так умело, что не всякий мог разглядеть. А теперь? Теперь Людмила стоит рядом с Индржихом и лыбится ему, будто он ей родной. — Славный ты парень, Индржих, — молвит она. — Знаешь, с тех пор как старый Витек помер, этот проклятый котёл так толком дочиста никто и не выскреб. — Вот те на. А я уж думал, что совсем его той железной проволокой угробил, — отвечает Индро со смехом. Со своим дурацким, чуть гнусавым смехом, от которого у Яна уши вянут. Людмила тоже смеётся. И мало того, ещё и тянется к Индро, треплет его за щёку. Гладит. По этой грязной, обветренной, раскрасневшейся морде! Будто он ей внучок родной, курва, или кто там ещё. Ян едва не поперхнулся. Это уже слишком. Он мрачнеет, стискивает челюсти и решительно шагает вперёд. Прямо к ним. Индро он игнорирует намеренно. Глядит лишь на Людмилу, будто кузнеца и вовсе не существует. — Мех с вином, — рявкает Ян, не утруждая себя приветствием. — Я еду прокатиться. Он не просит. Не благодарит. Не улыбается. Просто скрещивает руки на груди и ждёт. Старуха едва заметно дёргает бровью, но в конце концов сухо отвечает. — Как пан прикажет... Ян разворачивается на каблуках и с прямой спиной твёрдым шагом направляется к конюшне. Не успевает он сделать и трёх шагов, как за спиной раздаётся до боли знакомое, противное бурчание. — Учат его латыни, а попросить по-человечески, когда чего надобно... так и не обучили. Ян замирает, уши у него вспыхивают жаром. Он оборачивается так резко, что с головы слетает капюшон. Индро стоит спокойно, уперев руки в бока, и смотрит на него своим раздражающе укоризненным взглядом. — Что ты сейчас сказал?! — выплёвывает Ян. — Говорю, от тебя бы не убыло попросить, — медленно повторяет Индро. — Ах, ты нахал! Мужик навозный, а пану дерзишь? — Ян едва сдерживается, чтобы не заорать. — Ты, холоп, мне вздумал указывать, как со слугами говорить? Мне?! — Прощение просим, высокородный пан, — Индро кланяется так низко, что аж смешно. — Не ведал я, что у тебя то было «ласковым словцом». Мне-то послышалось, будто ты приказ отдал. Старой бабе. Во дворе. Ян шумно втягивает носом воздух. — Приказ? Ну разумеется приказ! Я шляхтич! Ты хоть понимаешь, что я могу?! — А почём мне знать, — пожимает плечами Индро. — Ты нынче и на кошку наорал, что тебе на плащ уселась. Вот я и думаю, не болтается ли бедолага уже где-нибудь на заборе. Мёртвая. Этому засранцу, похоже, жить надоело. — Ты дерзкий, немытый... От козла и то меньше шибает! Да от тебя на всю округу смердит! — Ян пунцовеет аж до ушей. — Рожа, как у пса дворового, а язык, как у селюка после шести кружек пива, и ты ещё смеешь меня поучать?! — Может, я и болтаю как селюк после шести кружек, — сухо соглашается Индро. — Зато ты, пан, ведёшь себя как селюк после шести кувшинов вина. При этом он отступает на шаг. Понимает, что перегнул. Что разговор понесло не туда. Только вот шаг назад — не извинение и уж точно не покорность. — Ты хоть знаешь, что я с тобой могу сделать?! — Ян подходит ближе, глаза пылают яростью. — Одно моё слово, и ты будешь торчать у позорного столба со спущенными портками, а позади палач с розгами! Понимаешь ты это?! — Вежливость ничего не стоит, — уже тише говорит Индро и смотрит Яну прямо в глаза. — Вот и всё, что я хотел сказать. — Вежливость? — Ян презрительно фыркает и делает ещё шаг, подходя к Индро почти вплотную. — Я Ян Птачек из Пиркштайна! Я никогда ни о чём не просил, не попрошу и просить не стану! Слыхал?! Индро уже раскрывает рот, чтобы ответить. Но Ян не желает слушать. Резко разворачивается, будто одно присутствие этого кузнечного пса способно его осквернить и идёт обратно к конюшне. Спиной он чувствует взгляд Индро. Сердце колотится у самого горла. Пальцы дрожат, когда он берёт мех, который Людмила молча ему подаёт. Он не поднимает на неё глаз. Не говорит ни слова. Я Ян Птачек из Пиркштайна, твердит он про себя, застёгивая пряжку на седле. Я никогда ни о чём не просил. Не попрошу. И просить не стану.

····⚔····

Ян лежит не шевелясь, хотя внутри у него всё бурлит. Губы Индро только что оторвались от его лица, но ладони всё так же терпеливо, бережно гладят его, и Яну кажется, что ещё немного, и он снова рассыплется от счастья на тысячу осколков. После сегодняшнего дня, когда он был уверен, что умрёт. Или что Индро после слов Эрика отвернётся от него. Бросит. Но Индро не оставил. Он спас его. Снова. И теперь, в ночной тишине, исполняет самое заветное желание Яна... Но внезапно... в это дивное ночное безмолвие закрадывается сомнение. Сперва почти незаметно, всего лишь слабым шёпотом где-то на задворках Яновых мыслей. А что, ежели он поцеловал меня лишь потому, что я поцеловал его первым? Эта крошечная мысль, будто капля ледяной воды за шиворот. Яна сжимает тревога. Внешне он изо всех сил старается ничем не выдать себя и потому просто закрывает глаза. Он не хочет, чтобы Индро это заметил. Не сейчас. Не когда всё так прекрасно. Но зерно тревоги уже посеяно, и оно быстро пускает корни. А что, ежели ему стало меня просто... жаль? Что решил, нынче мне это нужно... А Индро... он ведь всегда готов жертвовать собой... Ради меня. Нет. Он бы так не поступил. Не стал бы. Уж на такую ложь он точно не способен. Он должен что-то ко мне чувствовать. Просто должен. Прошу... Господи... прошу... Его рука всё ещё зарыта в волосы на затылке Индро. Лоб прижат к его лбу. Тело ощущает каждое прикосновение. И всё же внутри всё снова сжимается. А потом в сознании Яна словно распахиваются тёмные двери, и внутрь прокрадывается страх, в ушах отчётливо звучит голос Эрика. «Думаешь, если прикончишь меня, он из благодарности тоже станет содомитом?» У Яна темнеет в глазах. Ему кажется, будто кто-то потушил весь огонь в комнате, хотя камин по-прежнему горит. А что, ежели Индро думает, будто он передо мной в долгу? За то, что не остановил, когда я поехал к Эрику. Не доглядел. Корит себя, что это всё случилось из-за него? А что, ежели он винит себя... оттого и все эти поцелуи и прикосновения? Потому как теперь знает, кто я такой, и чего я хочу? Эта мучительная догадка жжёт несчастного Яна сильнее любой раны. Словно кто-то медленно вонзает острые когти ему под рёбра, один за другим. Или сыплет соль в свежие, кровоточащие раны. Глаза по-прежнему закрыты, но теперь не от наслаждения близостью Индро, а чтобы не развалиться на части. Он пытается отогнать эти мысли, но уже поздно. Сомнение здесь, и уходить не собирается. Он начинает ненавидеть себя за то, что снова сомневается. За то, что опять всё портит. Индро рядом. Здесь. Сейчас. А он вместо того, чтобы просто принимать его ласку, задыхается от вопросов и страшится ответов. Как всегда. Как полный болван. Индро всё ещё сжимает руку Яна и мягко гладит его по волосам, когда замечает... что-то не так. Сперва едва ощутимое напряжение в пальцах. Потом сбившееся дыхание. И когда Индро отстраняется всего на пару дюймов, чтобы лучше разглядеть его лицо, он замирает. Глаза у Яна закрыты, но выражение лица изменилось. Выражение блаженства, что было на нём ещё миг назад, исчезло. Ни тени счастья. Ни следа жадного желания. Вместо этого... напряжённая складка между бровей, едва заметно сжатые губы... и в глазах, когда Ян наконец открывает их, что-то вроде... страха? — Янек? — Шепчет Индро, испуганно. Ян не отвечает. У него перехватывает горло, и он отводит взгляд. Индро каменеет. — Янек... Янечка... что случилось? — Требует он ответа, уже не скрывая тревоги. Ладонь, что прежде гладила по волосам, теперь ложится на щёку Яна. Кончики пальцев мягко касаются скулы. — У тебя что-то болит? Скажи мне, прошу... Ян почти незаметно качает головой, но выражение лица становится ещё напряжённее. И Индро словно обдаёт холодом. Он вдруг пугается. По-настоящему. А что, ежели он зашёл слишком далеко? А что, ежели этим поцелуем он застал Яна врасплох? Причинил боль, не телесную, а душевную? Сделал то, к чему Ян готов не был? А что, ежели... всё это было ошибкой? — Янек... я молю тебя... скажи, я что-то сделал не так? — отчаянно выдыхает Индро. Голос дрожит, срывается. Ему больно от одной лишь мысли о том, что Ян может сожалеть о последних минутах. Что Индро мог его тем ранить. — Я думал... что ты этого хочешь. Что ты тоже... Но ежели нет, ежели я тебя... — он не договаривает. Голос ломается. Ян наконец смотрит на него. В его глазах потрясение. Господь милосердный, его собственные сомнения породили в Индро страх, что он совершил что-то недопустимое. И этого Ян допустить не может. — Не... — хрипло вырывается у Яна. Он пытается приподняться, но тело предаёт его, вместо движения из груди вырывается лишь слабый стон. Здоровая рука отчаянно сжимает ладонь Индро. — Не... нет... всё не так... Он не в силах выразить то, что творится у него в голове. Слова, которые следует сказать, застревают в горле. И вместо них наружу рвётся глупый вопрос, что разъедает его изнутри, словно яд. Он поднимает на Индро глаза — широко раскрытые, испуганные, полные боли и надежды разом. — Почему... ты это сделал? Почему поцеловал меня? — едва слышно шепчет Ян. Горло жжёт. Половина души молит, чтобы Индро ничего не ответил. Чтобы этот миг мнимой любви между ними остался нетронутым. Но другая половина, дрожащая от страха, желает знать. Индро какое-то время молчит. Только смотрит на него тихо, недоверчиво, с нарастающей тревогой в глазах. Ян понимает, что сглупил. Не надо было открывать рот. Задушить в себе это желание докопаться до истины. Он тяжело сглатывает. Ослабевшими пальцами раненой руки сжимает край покрывала. Рука и плечо тут же беспощадно напоминают о себе острой болью, что простреливает всю верхнюю половину тела. Но Ян почти того не замечает. Сердце болит куда сильнее. Когда он глубоко вдыхает, это похоже на вдох перед прыжком в ледяную воду. — Прости... — наконец шепчет Ян. — Глупость спросил... Не бери в голову. Пустое это. Он хочет отвести взгляд. Отвернуться. Спрятаться обратно в безопасное молчание. Но Индро не позволяет. Его ладонь остаётся на щеке Яна. Его голос, пусть и тихий, звучит твёрдо. — Нет, — отвечает он. — Постой. Тянется бесконечная минута тишины, Индро внимательно разглядывает своего пана. — Янек... и что, ради всех святых, тебе там в голову взбрело, почему я тебя поцеловал? — спрашивает Индро и всё так же пристально вглядывается в Яна. Ян закрывает глаза. Несколько мгновений он просто дышит, борется сам с собой. А потом, так и не поднимая взгляда, начинает говорить, и слова сами льются наружу. — Потому что... я первый полез с поцелуями. — Ян сглатывает. — А ты, может... просто не знал, как поступить иначе... Боль в груди становится нестерпимой. — ...или решил, что... меня это утешит. Подумал, что так мне станет легче. Что это... поможет мне... после всего... Он замолкает. — А может... — спустя миг выдыхает совсем несчастно, — ...тебе просто стало меня жаль. Слёзы застывают в глазах. Он не смотрит на Индро, не смеет. А потом, хоть это воспоминание и хуже пытки, добавляет. — Эрик... он спросил меня... — Ян глубоко втягивает воздух, — ...надеюсь ли я, что ежели убью его в том поединке, ты из благодарности тоже станешь содомитом. И я... — голос срывается. — Я боюсь, что... в этом есть хоть капля правды. Как только это слово срывается с губ, Ян тут же жалеет, что вообще его произнёс. Содомит. Никогда прежде он не произносил это вслух. Только в мыслях. А сказанное вслух, оно звучит хуже любой брани. Как погребальный звон. Словно приговор. Щёки его пылают от стыда. Глаза режет от слёз, не от боли, та теперь всего лишь пустяк, а от стыда. И от того, что деваться больше некуда. Он не в силах даже отвернуться. Не может закрыть лицо. Не может исчезнуть. И самое страшное, сказанных слов назад уже не воротишь. Тишину разрывает голос Индро. — Янек... — шепчет он. — Да чтоб этого гада... Проклятый Эрик. Что он наговорил Яну? Какую мерзость вбил ему в голову? Индро вспоминает слова Катерины. «Индро, без тебя ему не выстоять. Он справится, но только с тобой...» Нет. Индро не позволит Яну и дальше думать об Эрике. Вновь мучить себя. Он должен вытащить его из этих сомнений и страхов. Должен помочь. Исцелить. Плевать, сколько это займёт времени. Они справятся. — Эй. Глянь на меня, — просит он тихо, поднося руку Яна к своим губам и прижимаясь поцелуем к ладони. Веки Яна чуть трепещат. И когда он поднимает заплаканные глаза, то встречается с тёплым, добрым взглядом Индро. — Ты правда думаешь... что я поцеловал тебя лишь из жалости? — тихо спрашивает Индро. Ян дрожит, не в силах ответить. Только смотрит на него глазами, полными слёз. Индро склоняется ближе. — Я... поцеловал тебя, потому что всем сердцем этого хотел, — выдыхает Индро. — Поцеловал, потому что, когда ты коснулся меня первым... это было самое прекрасное, что было в моей жизни. Он тянется и снова прижимается лбом ко лбу Яна. — Потому что ты для меня всё, Янек. У Индро на миг сбивается дыхание, от того искреннего чувства, что переполняет его. — Самое дорогое, что у меня есть в жизни. Он умолкает, даёт Яну время осмыслить услышанное. И затем, спокойнее, но ещё твёрже добавляет. — Я никогда не был так счастлив, как сейчас. Здесь. С тобой... В сраном Сухдоле, окружённый пражской сволочью... Ян давится смешком, зажмуривается и тихонько всхлипывает, не в силах поверить своему счастью. — Ты... ты правда так думаешь? Индро сразу притягивает его ближе. Осторожно, помня про каждую рану, но всё равно крепко. И лихорадочно думает, чем выбить из головы Яны всю эту дурь. — Вот ты ж дурёха, пане мой, — бормочет он ему в золотистые волосы с тихой улыбкой. — Думаешь, стал бы я такое вытворять просто так? Думаешь, я совсем уж болван? Он легко целует Яна в нос. Потом ещё раз. — Я же каждое слово всерьёз сказал... Бережно стирает ему слёзы тыльной стороной ладони. Он бы мне не солгал. Индро не стал бы мне врать. Не в таком. Ян наконец расслабляется. Снова возвращается то тёплое чувство, и сердце колотится с новой силой, потому что Индро подтверждает каждое своё слово делом, осыпая лицо и губы Яна нежными поцелуями. Ян закрывает глаза и просто отдаётся этому чувству. Утыкается лицом в шею Индро, и в этот миг в нём нет ничего, кроме желания. Ощущение близости, когда Индро держит его, так невыразимо прекрасно, что Ян не выдерживает. Он хочет быть ближе. Хочет прижаться к себе крепче. И делает это. Собирает все силы и правой ладонью, несмотря на осторожность Индро, тянет его на себя. Только выходит быстрее, чем он хотел бы. Сильнее, чем надо. И главное — неожиданно. У Индро подламывается рука, на которую он опирался о матрас возле Яна. Резкое движение застаёт его врасплох, и он всем весом валится на своего пана, задевая его бок. — А-а-а! — вырывается у Яна, когда острая боль простреливает плечо. Он весь напрягается и судорожно втягивает воздух. — Курва! — шипит Индро и тут же резко поднимается на руках. — Янек! Ты как, цел? Индро не знает, что делать, глаза у него вытаращены, он весь побледнел от испуга. — Да... ничего... я цел... — тяжело выдыхает Ян, пытаясь отдышаться. — Просто глупость сотворил... — Как плечо? — тревожно спрашивает Индро, осторожно касаясь руки Яна. — На месте, — выдыхает Ян. — Я бы понял... коли опять повредилось. Зубы у него всё ещё крепко стиснуты, но боль уже отпускает. Индро моргает. — А это вообще что было? Ян краснеет, словно наливное яблочко. — Эм... я... просто немного увлёкся... — признаётся он смущённо. Индро смотрит на него, а потом по лицу кузнеца расползается самодовольная ухмылка. Ян прищуривается. — Неужто так разошёлся из-за сына кузнеца, пан мой? — Индро склоняется ближе к Яну, так что у пана из Пиркштайна и Липы перехватывает дыхание. Улыбка Индро становится ещё шире, когда ёрзающий Ян бурчит что-то про дерзких холопов, и нетвёрдой рукой нетерпеливо тянет Индро за рубаху, пытаясь снова добраться до его губ. Индро не шевелится. Пару мгновений только забавляется, наблюдая потуги Яна, но потом слышит тихий выдох. — Прошу... ...и когда видит, как Ян смотрит на него своими васильковыми глазами... не выдерживает и не дразнит его ни миг дольше. Это будет моя погибель, думает Ян, когда снова жадно прижимается губами к губам Индро. Ну и что. Я её принимаю.

····⚔····

— Выстоим, — решительно заявляет Жижка. — У них нет ни пушек, ни требушет... Петр Писецкий криво, тревожно усмехается. — Без обид, пан, но ты видел, сколько их там? — качает головой. — Если они прорвутся в крепость... — Без осадных башен толпой они сюда не попрут. А тех, кто полезет по лестницам, мы перебьём, — отрезает гетман без колебаний. — У нас сильная позиция, и коли сможем ее удержать, пражане образумятся и отступят. Он обводит комнату пристальным взглядом, цепляет глазами Яноша, Богуту, Кубенку, Катерину... Все примолкли. — Как у нас с припасами? — спрашивает Жижка. Янош пожимает плечами и отмахивается. — Жратвы хватайши. Недели жрати буде, с голодухи не помрем, пражки ждамши саме передохни, — ухмыляется он. — Сомневаюсь, — бурчит Жижка. — Недооценивать их нельзя. Можем только надеяться, что скоро они плюнут на это дело и уберутся нахер. — То было бы куда вероятнее, ежели б один олух на стене не корчил из себя героя с арбалетом, — ворчит Катерина. — Он же нынче как раз в карауле? — пугается Богута. — А то вдруг опять кого важного подстрелит... — Раз-ве что то-го... ублюд-ка фон Бергова, — сплевывает пьяный Кубенка и доливает себе ещё вина. С того момента, как он передал Индро письмо от Эрика, уже успел выхлебать изрядно. — Слушай сюда. Его не трожь, — раздаётся от двери уверенный голос, без тени сомнения. — Этот сучий потрох будет моим. — Такшо молоденьки, а уж такшо кровожадни, — хохочет Янош, хлопая Шмуэля по плечу, когда тот опускается на стул рядом. Петр Писецкий хмурится, закатывает глаза к потолку и складывает руки в молчаливой молитве. Потом встаёт и, сдержанно пожелав всем спокойной ночи, без лишних слов покидает трапезную. Жижка провожает его хмурым взглядом. Ничего не говорит, но в полной мере осознаёт недовольство пана из Сухдола всей сложившейся ситуацией. Впрочем, никто здесь, в крепости, от нынешней их беды не в восторге. — Что на стенах? — наконец поворачивается он к Мулю. Шмуэль только качает головой. — В лагере тихо. Сегодня уже не полезут. Люди Чёрта отдохнувшие, до утра на карауле выстоят, — отвечает он ровно. — С первой атакой они поспешили. Теперь знают, что мы их тут таки ждём. — Ладно, — кивает Жижка. — Сегодня ложись пораньше, Муль. А утром ты с Индро и остальными смените Чёрта. Шмуэль тянется за кубком и делает глоток. — Жижка... Гинека я утром сменю. Но... Индро дай выспаться, — тихо говорит он. — Сегодня на него столько всего навалилось... Он не договаривает. Только крепко сжимает губы. — Да что там, курва, в этом Сигизмундовом логове творилось? — неуверенно спрашивает Богута. Взгляд Катерины задерживается на Шмуэле. Она не решилась расспрашивать Яна подробно. Не хотела ворошить его болезненные воспоминания. Да и вообще, в глубине души она и сама не уверена, что хочет знать больше. Что сможет выдержать ответ. Вдруг в трапезной воцаряется такая тишина, что было бы слышно, как падает булавка. Все взгляды обращаются к Шмуэлю. Тот дёргает плечами. — Индро сражался с Эриком... а потом я его добил, — отвечает он. Но любопытства остальных это не утоляет. — А до того? — тихо спрашивает Жижка. — Что сталось, когда вы с Индро туда добравши? — подхватывает Янош. — Вона Птачек выглядел так, будто без души оставши. Больше мёртвый, чем живой. Нам покоя не давши, что этот ублюдок ему сделавши. Шмуэль вздыхает. — Когда я подоспел, Индро уже бился с Эриком... а Птачек лежал... на брюхе... Не шевелился. Я думал... он мёртвый. Выглядел мёртвым. — Он сглатывает. — Я хотел помочь Индро, но он только крикнул, чтоб я занялся Яном... — То есть он хотел его убить? — сглатывает Богута и с ужасом смотрит на Муля. — Индро поспел в последний момент? Поэтому Эрик не прикончил Птачека? — Нет... — качает Шмуэль головой. — Он не хотел его убить. По крайней мере, не сразу... Он хотел... он хотел... Он не договаривает. Голос у него дрожит. Он тянется за кубком и делает глубокий глоток. — Эрик был извращённым ублюдком, — тихо говорит он. — Я вам таки тут распинаюсь только ради одного... чтобы вы Птачека о том не распрашивали. — Курва... — выдыхает Жижка, медленно качая головой. — Я рад, что ты этого подонка прикончил. Все тихо и мрачно соглашаются. — Никто не станет ему напоминать, — тихо заверяет Богута, уставившись в стол. — Так и будет, — холодно добавляет Катерина. — И ежели кто из вас, хмырей, рот разявит... лично ему яйца оторву. — Она обводит мужчин угрожающим взглядом. — И ни слова при Чёрте. Этот дурень языка за зубами никогда не держал. — Нахрена я вообще тот зв... ту весть Индро притащил, — глухо бормочет Кубёнка, совсем сникнув, и плещет себе ещё вина. — Чёрт под... подери... коли я… коли б знал, что так выйдет... — язык у него заплетается, и он виновато прячет лицо в ладонях. Жижка кладёт ему руку на плечо и коротко похлопывает. — Теперь уж нет толку в том копаться и себя винить. Но Кубенка только всхлипывает и неловко смахивает со стола кубок, тот с громким стуком падает на пол и расплёскивает остатки вина. — Не гореваши так, — пытается приободрить его Янош. — Обожди паршу деньков. Вот только у молодшего пану нога заживжи, снова буде нас тут всех донимати! — Досе... носе... принесу ему завтра фря... фля–гу! — заявляет Кубенка и решительно машет рукой туда, где, как ему кажется, находятся покои Птачека. — Ну да, от этого он точно будет в восторге, — бросает Катерина, отодвигает стул и резко встаёт. — Не знаю как вы, а я спать. Остальные тоже понемногу поднимаются. — Утром с тобой пошедши. Сменю Чёрта заместо Индро, — кивает Янош Шмуэлю. Тот благодарно кивает в ответ и молча присоединяется к остальным, уже идущим к лестнице. Эрик мёртв. Теперь очередь за этим сраным Берговым.

····⚔····

Индро протягивает к Яну руку и тыльной стороной пальцев нежно проводит по его щеке. Глаза у Яна распахнуты, ресницы едва заметно дрожат. Ян знает, его взгляд выдаёт его с потрохами. Как ему мало Индро. Как он его жаждет. Как не может на него наглядеться. Но ему наплевать. Потому что Индро смотрит на него ровно так же. Они лежат тесно прижавшись, в кровати Яна, Индро на левом боку, Ян устроился головой на его руке, чтобы быть как можно ближе. Чтобы Индро мог его обнимать, гладить, оберегать. И при том, чтобы Яну было удобно, как того требуют раненая нога и рука. — Надо бы поспать, — шепчет Индро и пальцем убирает с лица Яна непослушную прядь. Ян упрямо выпячивает нижнюю губу, и у Индро от этого действа дёргаются уголки рта. Это выражение у своего пана он видел уже не раз. Ян делает так всякий раз, когда ему что-то не по нраву, а случается такое частенько. Только ещё никогда Индро не казалось это таким безмерно милым, как нынче. — Не желаю спать... — шепчет Ян. Индро вновь ласково гладит его по щеке, потом берёт ладонь Яна в свою и осторожно, легко сжимает. — Тебе надобно отдохнуть, — мягко говорит он. — Во сне раны заживают быстрее. Ян закатывает глаза. — Заговорил прямо как Катерина, — бурчит он и немного поворачивает голову, чтобы носом потереться о руку Индро. Вдыхает его запах и остаётся так, уткнувшись в грубую ткань льняной рубахи своего кузнеца. Индро тихо смеётся. — Катерине ты так же перечил? — А ты как думал, пробовал, — скалится Ян. — Только видок у неё был такой, будто ежели я это горькое пойло не выпью, она мне его в глотку силком зальёт... Индро насмешливо приподнимает бровь, явно забавляясь. Ян для виду хмурится, но тут же следом расплывается в широкой улыбке. — ...чего бы ты уж точно не сделал, — добавляет он с ехидцей. Индро прищуривается, но уголки его губ ползут вверх. — Только не обольщайся, мой пан, — тянет он сладко. — Ежели мне от того выгода будет... — Тебе? — моргает Ян. — А то, — кивает Индро с серьёзной миной. — Твой кузнец нынче избалован. Ну сам посуди, коли завтра ты будешь весь разбитый, да сонный, чьи благородные уста будут его утешать? Ян кривится. — Сухого Чёрта! — фыркает он. Индро смеётся, но тут же придвигается ближе и примирительно целует в щёку. Ян прижимается к нему и ненадолго умолкает. Просто лежит, слушает, как под рукой бьётся сердце Индро... а потом, смутившись, сглатывает. — Ну так... и чьи благородные уста нынче оказались лучше? — спрашивает он тихо, поднимая глаза на Индро. Индро пару мгновений таращится на него в растерянности. Потом приоткрывает рот в догадке и тяжело вздыхает. — Ты это видел... когда Роза... — он не договаривает. — Вся крепость это видела, — кисло бросает Ян и прикусывает губу. — Я знаю, надо было сразу отстраниться... она меня просто врасплох застала, — оправдывается Индро, и в голосе у него проступает отчаяние. Последнее, чего он хочет, чтоб Ян решил, будто ему это по нраву пришлось. — Янек... я бы очень хотел, чтоб она того не делала. Правда. Но... не мог я при всех просто так её оттолкнуть. Ян косится на него исподлобья. — Ты отстранился? — спрашивает он, будто не верит. Индро удивлённо глядит на него и кивает. — Ты этого не видел? Ян мотает головой. — Может... совсем малость... я приревновал, — признаётся шляхтич вполголоса. — А потом... ну, может... чуток дал дёру. «...когда воротился в крепость, вид у него был скверный», так сказала Катерина. — Прости меня, — шепчет Индро. — Я к ней ничего не чувствую. Клянусь. Совсем ничего. — Ни капельки? — уточняет Ян. — Ни малейшей, — выдыхает Индро. И гладит Яна по щеке так нежно, как только умеет. Ян какое-то время смотрит на него задумчиво, и вдруг победно ухмыляется. — Значит, мои благородные уста были лучше, — самодовольно заявляет он. — Господи... да тут и мерить нечего, — отвечает Индро, продолжая гладить его, пока у Яна на губах не мелькает ещё одна довольная улыбка. — Значит... меня бы ты целовал охотнее, — довольно напевает шляхтич, стараясь прижаться ещё чуть ближе. Потом понижает голос. — Знаешь... что-то я тебе не верю. У Индро на миг дёргается бровь, но, заметив Янову ухмылку, он подозрительно прищуривается. — И я думаю, — добавляет Ян с напускной серьёзностью, — что тебе придётся мне это доказать. Пока я не буду окончательно уверен. Короткая тишина. Индро смотрит на него с приоткрытым ртом, а потом хохочет. — Ты невыносим! — Спасибо, — невинно моргает Ян и взглядом скользит к губам оруженосца. — Это была не похвала, — протестует Индро, когда его пан по-хозяйски притягивает его лицо ближе. Но Индро не сопротивляется. Что ж, он проиграл, а спать пока не получится. И совершенно об том не жалеет.

····⚔····

В уютных покоях звенит девичий смех. Мужчина, стоящий в дверях с растерянным выражением лица, не знает, что и думать. Слегка неуверенно чешет шею и выжидает. Смех не стихает. Одна громкая волна веселья накатывает за другой. Проходит ещё несколько мгновений, и шляхтич уже выглядит откровенно перепуганным. Лишь тогда девушка наконец выпрямляется, стирая со щёк слёзы смеха. Мужчина ободряюще ей улыбается. Молодая женщина тоже смущённо улыбается в ответ, затем сжимает пальцами дверную ручку и с ласковыми словами: «Только — через — мой — труп» с силой захлопывает её. Дерево с глухим ударом врезается мужчине прямиком по лбу, а следом раздаётся щелчок замка. У шляхтича темнеет в глазах. Он пошатывается и приваливается спиной к стене. Из коридора доносится приглушённое хихиканье служанок. Мужчина выпрямляется, собирает последние крохи достоинства, и, думая о полном кубке вина, направляется в сторону пиршественного зала. Убью его, с любовью думает он о своём братце. Что он, курва, себе удумал? Нет, к той комнате он теперь точно и близко не подойдёт. Пусть Бочек со своей племянницей сам это расхлёбывает. Раз сам заварил кашу – сам и хлебай. Чего ради он, Геральт, должен страдать? Лучше утром позавтракаю в корчме, решает он. Или, может, свалю на охоту на пару деньков, пока девчонка не остынет? Превосходная мысль. Геральт собой очень гордится.