Все незажившие раны

На лесную поляну ложится утренний свет — мягкие лучи пробиваются меж кронами деревьев и рисуют на земле длинные золотистые штрихи. В воздухе витает свежий запах хвои, смолы и сырой земли. Роса сверкает на высоких стеблях травы, словно сотни крошечных драгоценных камней. Ян двигается бесшумно, пригнувшись, с луком наготове. Стрелу он держит в правой руке. Каждый шаг осторожен — он не спешит. Следит, чтобы не наступить ни на сучок, ни на сухую ветку, ничем не выдать своего присутствия. Мышцы напряжены, всё его тело чутко улавливает пространство вокруг, он словно сам становится частью леса. Посреди поляны пасётся олень. Величественный, гордый зверь — властелин леса, его рога сверкают в утреннем свете. Это та самая добыча, о какой мечтает любой охотник. Не только ради мяса, но и ради славного рассказа. Ветер дует в нужную сторону — от оленя к Яну. Зверь его не чует. Ян опускается на колено, холодная мягкая земля касается его кожи. Он вкладывает стрелу в тетиву и медленно натягивает её. И именно в этот миг он слышит шорох. Едва уловимое шелестение травы позади. Замирает. Чуть поворачивает голову — и краем глаза видит движение. Кто-то приближается. Осторожно. Так тихо, что любой другой бы не заметил. Но незнакомец не пытается напугать Яна. Он не скрывается. Его тихие шаги полны уверенности — будто доверяет. Ян не отрывает взгляда от оленя. Но его тело напрягается ещё сильнее, почти как натянутая тетива в его руках. Сердце бьётся всё быстрее. Он ждёт. И тут ощущает на бедре лёгкое прикосновение ладони. Медленное, почти мучительно нежное. Ладонь скользит от бедра к животу, задерживается там, затем поднимается к рёбрам — и снова возвращается к бедру, чуть сжимая. Пальцы настойчивые, но ласковые. На поляну тем временем выходит лань. Олень настораживается, поворачивает голову — и двумя спокойными шагами идёт к ней. Будто ждал её. Будто они всегда принадлежали друг другу. Лань подходит близко, олень склоняет голову — приветствует свою королеву. С губ Яна срывается тихий вздох. Незнакомец — теперь уже тоже на коленях, прямо за его спиной — прижимается к нему всем телом. Вторая его рука скользит от плеча вниз, до самой ладони Яна, сжатой на луке. Касается его пальцев. Гладит их. Задерживается… и лёгким нажимом тянет вниз. Тетива ослабевает. Лук опускается. — Пусть живут, мой господин… — шепчет в ухо знакомый голос. Голос Индро. Тёплое дыхание щекочет затылок, губы едва касаются кожи. Ян сглатывает, закрывает глаза. — Разве ты не говорил, что голоден? — хрипло выдыхает он, отчаянно стараясь сосредоточиться хоть на чём-то, кроме тела Индро за спиной. Кроме его рук, обнимающих его за талию. Ответом становится лишь мягкий поцелуй в шею. А следом — в мочку уха. Ян чуть запрокидывает голову, и с его губ срывается тихий стон. В ту же секунду олень и лань пугаются, вздрагивают и быстрыми прыжками стремительно исчезают в густой листве. С ветвей в небо взлетает стайка птиц. Индро тихо, едва слышно смеётся — прямо в его ухо. Смех не насмешливый, а мягкий, тёплый, как прикосновение шёлка. Затем он берёт Яна за бёдра и разворачивает его к себе — медленно, словно смакуя каждое мгновение. — Прости, что отвлёк тебя… — шепчет он, его дыхание щекочет щёку Яна. — Портишь мне охоту, дерзкий кузнец, — выдыхает Ян. Но в его взгляде нет гнева — лишь жгучее желание. Он смотрит на руки Индро, что скользят всё выше по его одежде. Одна ложится на грудь — прямо туда, где сердце колотится, словно обезумевшее. Вторая медленно тянется к коже на его шее. — Хочешь, чтобы я ушёл?.. — шепчет Индро, наклоняясь и притягивая Яна ещё ближе. Их носы почти соприкасаются. В глазах Индро — напряжение, нежность и едва заметная неуверенность. Его губы приоткрыты, дыхание касается губ Яна. Ян дрожит, внутри него всё пылает. Сердце бьётся в горле, дыхание сбивается. Всё его существо жаждет лишь одного. — Хочу… чтобы ты остался со мной… — выдыхает Ян, голос дрожит, полон мольбы и отчаяния. Индро улыбается. Сладко, торжествующе и вместе с тем нежно. Подтягивает его лицо ближе — и наконец их губы встречаются. В этот миг сознание Яна рассыпается на осколки.

····⚔····

— Они съебались! Свалили! — орёт Сухой Чёрт через весь двор. — Что?! — Жижка таращит глаза и резко оборачивается. — Ты что, черт тебя дери, несёшь?! — Сигизмундово войско! Свалило на хуй! Назад в Венгрию! — орет Гинек и врезает гетману кулаком по плечу. Жижка молча бежит к стене. За ним несутся Янош Венгр с Богутой, а Чёрт сразу следом. — Курва! — рявкает Жижка, перегнувшись через край и вглядываясь вдаль. — Немедля пошлите всадников! Живо! Пусть проверят! До последнего пса! Янош с Чёртом тут же разворачиваются и, грохоча доспехами, бегут вниз по лестнице. — Надо сообщить Индро. И пану Птачеку. И остальным! — бросает Жижка и резко разворачивается. — Ежели Сигизмунд и впрямь ушёл — победа за нами! Богута столбенеет. — Погоди, Жижка! — выкрикивает он и хватается за его плечо. — Куда это ты собрался? — Будить Птачека и Индро, — хрипло отрезает гетман. — Нельзя! — на лице Богуты проступает паника. Бошка трещит с похмелья, но пару вещей он позабыть не в силах: мокрый Птачек в кадке, стоящий на коленях новоявленный цирюльник Индро… и разговор с Катериной после. Жижка уставился на него. — Чего? Почему это?! — Ну… — блеет Богута, судорожно ища опровдание, — да они ж вымотались вусмерть! — И что с того? — машет рукой Жижка. — Такая весть их разбудит в два счёта! — Да погоди! Птачек же башкой приложился! — в отчаянии выпаливает Богута. — Я сперва гляну, жив ли он… ну, понимаешь… каково ему дышится… Господи помилуй, — тараторит святой отец, стараясь выглядеть предельно серьёзным. Гетман только моргает. — Лучше, если я их разбужу, — поспешно добавляет Богута. — Как-никак человек церковный, знаюсь на том. Жижка прищуривается, смеряет его взглядом, в конце концов пожимает плечами: — Ну, коли тебе так неймётся… Добро. Но Индро сразу ко мне отправь, ясно? Надо напомнить Рутхарду, кому он жизнью обязан, чтоб не забыл передать весть Йосту. — Ясно, ясно, пошлю, — кивает Богута. — Вон, гляди, как раз пан Пётр Писецкий к тебе на поклон идёт! — и тычет пальцем во двор. И прежде чем ошарашенный Жижка успевает что-либо добавить, Богута уже даёт дёру. Без вина я это не вывезу, — думает он. — Срочно нужен кувшин.

····⚔····

То был всего лишь сон, с горьким разочарованием мелькает у Яна в голове, стоит видению растаять, будто пару над котлом. Он чувствует, как разум медленно возвращается обратно в тело, в холодную реальность. Ещё наполовину во сне он тяжко выдыхает и остается лежать недвижно, крепко зажмурив глаза. В душе отчаянно стараясь вернуться туда, откуда его вырвало пробуждение. В лес. К прикосновениям Индро. К его губам, его дыханию, его запаху. Он будто всё ещё его ощущает. Стоп. Тело Яна каменеет. Что-то было не так или, наоборот, даже слишком правильно. Он вдруг начинает осознавать пространство вокруг. Где он. Как лежит. На боку, на твёрдой земле, под ним лишь шкура. Он чувствует болезненное напряжение в затылке — след вчерашнего удара. И ещё... тепло. Не то, что исходило от огня в камине. Иное тепло. Приятное, уютное. Человеческое тепло. Ян глубоко вдыхает — и улавливает запах Индро. Узнал бы его всегда и везде. Господь милосердный. Вот отчего ему так хорошо. Под собственной ладонью он чувствует тело. Тёплое, крепкое. Его рука лежит на боку Индро. Святые небеса. Я что прижался к нему во сне? Сердце Яна ухает и начинает биться так, будто тотчас хочет вырваться наружу. Жар ударяет в лицо. В голове проносится: Как же я ему то объясню? Медленно, с величайшей осторожностью, он приоткрывает глаза. Прямо перед ним грудь Индро, что мерно поднимается и опускается с каждым вдохом. Лицо Яна почти касается ткани рубахи, скрывающей крепкий, тёплый торс кузнеца. Он замечает развязанные шнурки у выреза, чётко очерченные ключицы. Слышит тихий, ровный стук сердца. Индро спит. А потом… Ян ощущает тяжесть на своём теле. Руку Индро. Она лежит прямо на нём. Индро меня… обнимает? Ян не смеет даже шелохнуться, лежит неподвижно, и только мысли мечутся в голове, как перепуганные куры. Он судорожно пытается вспомнить, что произошло ночью... Не припомнит, чтобы нынче его мучили кошмары. Но отчего ж тогда Индро держит его? Страх накрывает, будто ледяной водой. Это, верно, ошибка... Индро, должно быть, и не ведает, что обнял. Проснётся и с отвращением оттолкнет. Сердце у Яна сжимается — от тревоги, от горечи... и всё же где-то глубоко внутри теплится крошечная искра надежды. А что ежели Индро и вправду обнял его не во сне, а по собственной воле? Он ведь был с ним так бережен прошлой ночью... Щёку Яна будто обдаёт жаром, стоит лишь вспомнить о том мягком прикосновении Индро. Может... он просто тревожится. Может, и вправду хочет быть рядом. А ежели... ежели всё-таки? Нет. Не может того быть. Но... что же теперь? Коли я пошевелюсь, то разбужу его... А ежели проснётся, как быть? Притвориться удивлённым? Извиниться? Или усмехнуться и превратить всё в шутку? Вдруг Индро что-то тихо бормочет во сне, и его рука, держащая Яна, слегка дёргается. Ян замирает. Но Индро больше не шевелится. Лучше подождать, покуда он сам проснётся. А после... погляжу, что будет. И уж тогда решу, как поступить, решает Ян. Только горло всё равно перехватывает страх. За вчерашний день столько всего приключилось, что одно лишь то, что они сейчас вот так лежат рядом... уже само по себе почти чудо. Эрик. Его поединок с Индро. Измена Брабанта. Смерть Комара... Сердце кольнуло. Он наш союзник, нельзя его бросать... — сказал он Индро тогда в Малешове. Горечь подступает к горлу. Он понимает, что напрямую не повинен в смерти Комара, но тяжкие мысли всё равно грызут изнутри. Он заступался за Брабанта. Тогда, когда Индро признался, что француз ему не по душе. Что вызывает отвращение. И ведь, разумеется, был прав. Я всё всегда порчу. Верю не тем людям... В Небакове он не распознал, что под личиной шляхтича Яромира, хозяина той крепости, скрывался чужак. И ведь были ж приметы. Да, то был Жижка — их союзник, как выяснилось, — но то, что Ян так легко дал себя провести... было позорным. Унизительным. А потом Ян уже готов был выложить Бергову, что одним из сторонников Жижки был Олдржих из Семина. Кабы не Индро, его недоверие к Бергову и уважение, которое он питал к отцу Олдржиха и его сотнику Коряге... Кто знает, чем бы всё закончилось с Семином. Возможно, Бергов послал бы туда своих людей. Возможно, из-за Яна они лишились бы ещё одного из немногих верных союзников в борьбе против Сигизмунда. Ежели бы Индро не стоял рядом... ежели бы не был его другом, защитником, советчиком... Что бы Ян тогда натворил? Вероятно, лишь кучу роковых ошибок. Вчера он едва его не потерял. Долгие минуты был уверен, что Индро мёртв. Тот жуткий холод безнадёги снова пронзает грудь, и Ян тотчас чувствует, как к глазам вновь подступают слёзы. Господи... Что же я за мужчина? Что за шляхтич? В последнее время только и делаю, что реву... Будто дитя малое. Не диво, что Гануш держит меня подальше от наследства. Что видит во мне лишь куклу. Политическое орудие. Средство, чтобы закрепить союз и расширить земли. Вчера они освободили панов, томившихся в плену во Влашском дворе. Бочек из Кунштата нынче наверняка захочет с ним говорить. Прежде чем отправится в Подебрады. О свадьбе — той проклятой будущей повинности, что висит над ним, как дамоклов меч. О браке с племянницей Бочека, девицей, которую он никогда не полюбит. И которая, он уж наперёд знает, возненавидит его. Слеза скатывается по щеке и впитывается в ткань рубахи Индро. Вот он — мой жребий. Жизнь, что мне не принадлежит. Жизнь, в которой всё решают другие. Ян вдруг ощущает, как в нём поднимается жгучее желание прижаться к Индро ещё тесней. Уткнуться в его шею, утонуть в его тепле, ухватиться крепче, сбежать от той муки, что тисками давит внутри. Но он не смеет. Он лишь лежит неподвижно и смотрит на ткань рубахи Индро. С малых лет Яна готовили к тому, кем он должен стать. Никому сроду и дела не было, что у него за душой, кто он на самом деле. Шляхтич ведь не выказывает чувств. Это вдалбливали ему снова и снова, и всё дворянство вокруг жило ровно так же. Его отец был уважаемым мужем, но сыну уделял мало времени. Порой бросал ему пару слов. И всё. А потом преставился. А маменька Яна... она была добра к нему. Её голос звучал мягко — не тепло, но по-доброму. Только и она видела его редко. Забота о Яне всегда ложилась на плечи нянек. Ян пытается вспомнить... говорила ли мать когда-нибудь, что любит его? Обнимала ли хоть раз ласково? Он не помнит. Помнит, как, когда он хворал, она прикладывала ладонь к его лбу. И в глазах у неё была тревога. И когда он, маленький, плакал — клала руку ему на плечо, говорила тихо, терпеливо... пока не звала няньку. Но он никак не может вспомнить, чтобы она хоть раз брала его на руки. Гладила по волосам. Целовала в щёку, в лоб, как это делают матери. А когда отец умер... она просто исчезла, будто в воду канула. И Яна с собой не взяла. Никогда за ним не возвернулась. А ведь он куда пуще желал быть при ней, нежели торчать в Ратае подле Гануша. Разве ж так поступает мать, которая любит своё дитя? Едва ли. Слёзы тихо катятся по лицу Яна. Кабы его сейчас увидели родители, были бы, верно, лишь разочарованы. Безответственный шляхтич, что принимает одни лишь неверные решения. Дурак, который, несмотря на годы воспитания и старания окружающих, так и не научился скрывать ни собственных мыслей, ни страхов. А ещё грешник, которому уготована самая глубокая пропасть в аду... ведь он безнадёжно влюблён в мужчину. Тобой никто не может гордиться, Птачек. Никто! Эти слова Индро вдруг всплывают в памяти, и боль пронзает так резко, будто в сердце вгоняют ржавый кинжал. Тогда Ян орал Индро в лицо всякую мерзость. Винил его во всех бедах, что на них обрушились. Оскорблял, унижал — и всё это при народе, перед толпой деревенщин, что швыряли в них гнилые овощи. Индро тогда не стерпел. Взорвался. Высказал Яну напрямик всё, что о нём думал. Беда лишь в том, что сам Ян все те слова говорил невсерьёз. В тот самый миг, когда он их выпалил, знал, что несёт чушь. Пустую ложь. Ядовитые плевки, сказанные с единственным умыслом — ранить своего лучшего друга. Он изрыгал злобу на Индро. Срывал на нём злость, бессилие и отчаяние. Но вот слова Индро... всё, что тот тогда высказал, было правдой. Что Ян ведёт себя как избалованный сопляк. Что вечно сваливает вину на других. Что не ведает, что такое ответственность. Он сказал ему всё — честно, прямо, без прикрас. И говорил от сердца. А особливо и те слова, что резанули больнее всего. Тобой никто не может гордиться, Птачек. Никто! Ещё пару месяцев назад Ян мечтал, чтобы им гордился дядька. Чтобы хоть раз признал, что Ян достоин уважения. Что, может статься, он и вправду уже готов стать паном Ратае. Теперь ему всё это было неважно. Гануш для него больше не тот, чьё мнение ранит или лечит. Его признания Ян уже давно не ищет. Он хочет лишь одного, чтобы им гордился Индро. Его оруженосец. Его кузнец. Мужчина, которого он так отчаянно любит. Но как же он может? — горько думает Ян, и подбородок его дрожит. Он старается держать себя в руках, но мысли без пощады несутся дальше. Страшно подумать, как скоро Индро стал для него всем. Но ведь... Индро был его первым другом. Первым за всю жизнь. Первым, кто не боялся сказать ему правду. Первым, кому было дело до того, что у Яна на душе. Первым, кому было по-настоящему важно, что думает Ян. Первым, кто ослушался приказов господ, лишь бы спасти его. Рисковал жизнью ради него. А ещё... Первым, кто когда-либо крепко обнял. Первым, кто подарил ласку, стараясь утешить. Первым, кто целовал в макушку или в лоб, чтобы Ян знал — он не один, даже когда отчаяние рвёт душу в клочья. Первым, кто радостно улыбался лишь оттого, что видел его. Первым, кто сказал, что Ян ему дорог. Первым и единственным человеком... которого Ян когда-либо будет любить. Всем сердцем. Всей душой. Всем своим существом. Ян позволяет слезам тихо течь, окружённый запахом Индро, его теплом, переполненный сдерживаемой жаждой. Он будет любить его даже тогда, когда Индро однажды отвернётся, узнав его грязную тайну... и поймёт наконец, что Ян недостоин его дружбы. Будет любить и тогда, когда Индро оставит его, чтобы занять своё законное место рядом с отцом. Даже тогда, когда женится, и станет жить со своей красавицей женой и детьми, что унаследуют его прекрасные глаза, где-то далеко-далеко. Без него. Без Яна. Как бы ни сложилась судьба, Ян будет любить его до конца своих дней.

····⚔····

— Пан Бочек! Куда это ты намылился? — весело орёт Богута через весь двор, едва только примечает старого шляхтича, что решительным шагом направляется к лестнице в башню. Всё, что может отсрочить визит в любовное гнёздышко Птачека, ему на руку. Даже разговор с его занудным будущим сватьком. — Выпей-ка со мной винца! — кричит он. — Не нынче! — сердечно смеётся Бочек из Кунштата. — Иду будить пана Птачека. Надобно с ним словцом перекинуться! Богута театрально хватается за голову. — Господи, да что ж вы все взялись Птачека будить?! Бочек замирает и таращится на него. — Так ведь из-за свадьбы! В полдень мы с Рутхардами выезжаем в Подебрады! Срань Господня. Свадьба, — проносится в голове у Богуты. Ещё этого мне не хватало. — Но Птачек ведь и так давно на ногах! — выпаливает священник. Бочек хмурит лоб. — В самом деле? И где ж мне его сыскать? Богута на секунду задумывается, потом с триумфом выпаливает. — Так во дворе ж перед воротами! — И что он там забыл? — недоумённо спрашивает шляхтич. — Ров осматривает! — брякает священник первое, что приходит в голову. — Господи помилуй, это ещё зачем? — растерянно хмурится Бочек. — Слабину ищет, — торопливо лопочет Богута, ведь остановить эту словестную чушь, что льется из него без удержу, он уже не в силах. — В укреплениях. Да-да, слабые места в укреплениях. Понимаешь, он жуть как увлёкся старыми учёными книгами — про войну, взятие крепостей, искусство владения мечом и... этими прочими птачековскими выкрутасами. Сам знаешь, молодые что с них взять, пан Бочек. — Да откуда ж мне знать, — отрезает Бочек. — Меня кругом одни бабы окружают, и уже начинают садиться на шею, — вздыхает шляхтич. — Потому и хочу хоть одну с рук сбыть. Йитка уж больно дерзкой стала, как коза дикая. Пора бы уж её к кому другому на шею повесить. Чем быстрее сыграем свадебку, тем лучше. — А что, коли Птачек ей не по нраву придётся? — любопытствует Богута. — Или ежели они друг другу не приглянутся? — Ну ясное дело, не придётся, — хмыкает Бочек. — Она и ленту в косу не вплетёт, ежели сама не выбрала. Коли уж по правде, думаю, придётся за ней приглядывать, чтоб ей в башку дурость какая не стукнула. У Богуты отвисает челюсть. — Главное — дотащить обоих к алтарю. А там уж попривыкнут. Господи... что ж я натворил, вздыхает про себя священник и поднимает глаза к небу. — Она хоть пригожая? — спрашивает он обречённо, будто то могло хоть как-то всё сгладить. — Как с картины. Волосы каштановые, глаза голубые, — пожимает плечами Бочек. Ну… хоть во вкусе Птачека, думает Богута. Разве что пани Йитка, пожалуй, не такая широкоплечая, как по нраву молодому пану. — Ну, пойду тогда ров обходить, — важно возвещает Бочек, разворачивается на каблуках и шагает прочь. — Разумеется, пане! И ежели молодого Птачека не сыщешь, то уж лучше обойди всё ещё разок, но в обратную сторону! — голосит ему вслед Богута. — А то так и будете ходить друг за другом и не повстречаетесь! Не дожидаясь ответа, он мигом разворачивается и несётся на кухню к Катерине, да так, будто ему пятки поджарили. Она как раз достаёт из плетёной корзины последнее яйцо и собирается положить его на стол. — Катерина! — орёт Богута с порога. Катерина вздрагивает, яйцо выскальзывает у неё из пальцев и с тихим хрустом разбивается об пол. — Чёрт бы тебя побрал, мужик! — взвизгивает она и огревает его корзиной по плечу. — Эй, полегче! — Богута делает оскорблённую мину. — Я вообще-то святой человек! Катерина закатывает глаза. — Чего тебе? Ежели опять из-за Боженки, не видала я её. — Нет, на сей раз дело серьёзное, — шепчет он настойчиво. — Надобно, чтобы ты пошла Птачека будить. — И с какого такого перепугу я должна это делать? — отрезает Катерина, наклоняется и начинает оттирать яйцо тряпкой. — Да потому что нынче утром все так и норовят к нему в покои вломиться, — тараторит Богута, — а я боюсь, что они там могут... непотребство какое увидеть. Катерина медленно оборачивается, глаза прищурены, как у кошки перед прыжком. — И отчего ж ты, скажи на милость, сам не пошёл его будить? — спрашивает она подозрительно ласковым тоном. Богута тяжело вздыхает и делает виноватые глаза. — Потому что я... я тоже боюсь того, что могу там увидеть. — А с чего это тебе так поперёк горла? — прищуривается Катерина. — Я про саму мысль... про Индро с Яном. Священник смотрит на неё и на миг задумывается. — Нет, — качает головой. — Не так ты всё поняла. Просто... они мне словно родные, понимаешь? — глядит ей прямо в глаза. — Оба мне дороги. И тревожно за них. — Мне они тоже дороги, — мягко возражает Катерина. — А коли тебе кто дорог, то желаешь ему счастья. А знаешь, когда человек счастлив пуще всего? — Когда в стельку пьян? — ляпает Богута. Катерина не выдерживает и хлещет его тряпкой по голове. — Когда у него есть тот, кого он любит, и кто любит его в ответ, пьяный ты болван! Богута хватается за голову, кривится и на миг умолкает. Потом медленно кивает. — Твоя правда... Главное, чтоб были счастливы. — Ежели когда-нибудь наберутся храбрости сказать об том друг другу, — вздыхает Катерина и возвращается к оттиранию яйца от пола. В этот момент у Богуты загораются глаза. — Слухай... а ежели б я ввалился в Птачековы покои... и застал бы их вместе... ну, они б, верно, здорово смутились... Катерина закатывает глаза. — Да ради Бога — иду уже!

····⚔····

Свет нового дня пробивается сквозь закрытые веки Индро, и те едва дрожат. Он тихо мычит и глубоко вдыхает. Открывает глаза, некоторое время щурится, оглядываясь вокруг. А потом улыбается. Ян прижался к нему, рука лежит на боку у Индро, а носом он уткнулся в ткань его рубахи на груди. На этот раз никаких кошмаров. Похоже, Ян спал спокойно всю ночь. Индро не двигается, боится разбудить. Бог свидетель, как сильно его пану сейчас нужен сон. Вчера Ян с Мусой спасли ему жизнь. Ян – тем, что отвлёк на себя внимание Эрика. Муса – тем, что в нужный миг собрался с духом и огрел Эрика эфесом прежде, чем тот успел вонзить клинок Индро в горло. Сердце Индро переполняет благодарность. За то, что Бог послал ему Яна. Человека, которому Индро настолько дорог, что он сам страдает от одной лишь мысли, будто с ним, простым кузнецом, может что-то плохое приключиться. Человека, что дарует ему веру, будто он значит больше, чем думает сам. Шляхтича, что умеет быть со всеми обаятельным, храбрым, хладнокровным и даже эгоистичным, а рядом с Индро становиться добрым, тёплым, ласковым и уязвимым. В целом свете не сыскать пана, которому Индро служил бы с большей преданностью. Нет человека, которого он желал бы видеть своим другом больше, чем Яна. И никого другого я бы нынче не держал в объятиях охотнее, чем его, думает Индро с тихим примирённым вздохом. И не только этим утром. Он не видит лица Яна, лишь вдыхает запах его волос и наблюдает за его сном. Странно, думает он. Словно Ян и вовсе не дышит. Индро настораживается. Затаивает дыхание, вслушивается. И тут он слышит прерывистый, едва заметный вдох, с лёгкой дрожью, что пробегает по спине Яна. И вновь. А потом его друг снова замирает. Индро хмурится. И в тот самый миг различает тихий, почти неслышный всхлип. И внезапно понимает, что его рубаха слегка холодит грудь. Будто бы... намокла. Страх пронзает его. – Янек? – шепчет он почти беззвучно. Чувствует, как Ян вздрагивает, но не отвечает. – Прошу... глянь на меня... Ян медленно трясёт головой. А потом опускает голову ниже будто стараясь спрятать лицо, чтобы Индро не мог его увидеть. Индро охватывает отчаяние. – Янек... поговори со мной... Тебе снова приснилось дурное? Ещё одно слабое покачивание головой. – Тогда... я в чём-то провинился? – спрашивает Индро, и в голосе проступает страх. – Н-нет! – торопливо вырывается у Яна. Голос тонкий, слабый. Он сглатывает раз, другой. – Просто... дай мне минутку... – скулит он. – Скоро пройдёт... Но Индро не хочет ждать ни минутки. Он медленно сползает ниже, освобождая меж ними чуть больше места. Осторожно находит Янoв дрожащий подбородок и кончиками пальцев приподнимает его. По щекам Яна катятся слёзы. Веки и губы плотно сжаты. Словно он из последних сил старается удержать плач. Индро бережно стирает слёзы. Его грудь сжимается — от жалости, от нежности... и, может, от чего-то гораздо большего. – Скажешь мне... что с тобой? – вновь шепчет он. Молчание. – Ты же знаешь, можешь сказать мне всё... – пробует снова. – Всё, что тебя терзает. Но Ян по-прежнему держит глаза закрытыми. Проходит мгновение, и он, наконец, делает вдох. – Я... не могу... – шепчет едва слышно. Индро плотно сжимает губы. Некоторое время молчит, разглядывая его, затем отпускает подбородок, и вновь бережно касается его щеки тёплой ладонью. – Хорошо, – шепчет. – Тогда… говорить буду я. Хоть немного. О том, что гложет меня. Ян не двигается, но Индро чувствует, как он напрягся, прислушиваясь. Привычным, успокаивающим движением он проводит большим пальцем по его щеке. – Мне тяжко от мысли, что ты, может, и не ведаешь, как много для меня значишь, – выдыхает Индро. – Как дорог ты мне был... всё это время, с того самого дня, как я тебя повстречал. Понимаешь... кабы не ты, не знаю, был бы я сейчас жив. Или сгинул бы где-нибудь, гоняясь за своей местью. Он закрывает глаза. – Ты был единственный, кто мог меня из того вытянуть. Из всей той ненависти, в которой я тонул после Скалицы. Только ты напоминал мне, что я ещё жив. Даже когда сам я того вовсе не чувствовал. И что... даже ежели дни полны боли, всё равно сдаваться нельзя. Он на миг умолкает. И тихо добавляет. – Ты и представить не можешь, Янек, как сильно ты мне помог. Ян не произносит ни слова. Лишь тихо дышит. Но Индро знает, что тот его слышит. Он сглатывает, делает глубокий вдох и продолжает. — Меня гложет то, что ты столько всего носишь в себе. Один. Без меня. А я... хотел бы хоть раз подставить тебе плечо, облегчить ношу. Как бы она ни была тяжела. Я выдержу, Янек. Всё выдержу. Голос у него чуть грубеет, но не от гнева, а от силы чувств, что он наконец-то решился высказать. — Нет на свете ничего, что заставило бы меня от тебя отвернуться. Ничего. Только... порой мне кажется, что ты того не ведаешь. Или не веришь мне. Будто боишься, что стоит тебе открыться хоть малость, и я тебя брошу. Он на миг умолкает, даёт Яну время впитать каждое слово. А потом с тихим смешком добавляет. — А я вот думаю... что не сумел бы уйти от тебя даже ежели б ты больше не захотел меня рядом видеть. Всё одно лез бы обратно. Снова и снова. Как клещ прицепился бы. Пока не пустишь. Уголок губ Яна чуть дёргается. Он приоткрывает глаза, будто желает увидеть ту улыбку, что только что слышал в голосе Индро. Но ты даже не представляешь, что я к тебе чувствую..., с горечью думает он. Но вслух не произносит. Просто слушает дальше. — Меня гложет то, что я не могу забрать на себя всю твою боль, — шепчет Индро. — Кабы можно было... я б всё взял. Ни миг бы не мешкал. Голос у него срывается, но он не замолкает. — Я... даже не ведаю толком, каково тебе всё это. Всё, что нам пришлось пережить. После той жизни, к какой ты в Ратае привык... Сколько раз нам приходилось выбирать из двух зол меньшее. Сколько раз мы чуть не потеряли друг друга... Столько всего позади оставили. А почти про то не говорим. Он опускает взгляд, и ещё тише добавляет. — А я хочу. Хочу говорить с тобой. Обо всём. И ещё... хочу больше времени с тобой проводить. Просто... быть рядом. Только мы двое. Как раньше. Щеки его слегка краснеют, когда он произносит это, но Ян того не замечает. Его взгляд устремлён в пол. Ему так хочется закричать, что он тоже хочет быть рядом. Что ему не хватает тех мгновений. Мгновений, когда они были только вдвоём, шутили и смеялись. Но он не делает этого. Только тихонько выдыхает. — Индро, я... да я же никчёмный. Только глянь на меня... Что от меня осталось. Всё порчу. Поверил Брабанту — а Комар... Комар теперь... Индро убирает ладонь со щеки Яна и на миг прижимает к его губам, заставляя замолчать. — Даже говорить такого не смей!— Резко бросает он. Ян моргает. Господи… только заговорил и выдал такую дурь... — мелькает у Индро в голове. Он запрокидывает голову, делает глубокий вдох и уже не сдерживает слов. — Янек, ты всё никак не поймёшь. То, что я тебе втолковать пытаюсь... Я ведь вижу тебя. Всё это время вижу тебя таким, какой ты на самом деле есть. Голос Индро становится твёрже. — И для меня... нет на этом свете человека лучше тебя. У тебя доброе сердце. Ты храбрый. Ты ради других себя не щадишь. Ты щедрый. Тебе не плевать на меня. На Катерину. На остальных. Хоть иной раз и делаешь вид, будто тебе всё равно, но я-то знаю, что нет. Он придвигается чуть ближе. — Ничего из того, что с нами приключилось после встречи с Берговым, мы не могли изменить. Ничего. А ты... ты всё делал верно. Вёл себя куда разумнее, чем добрая часть людей, что мне довелось повстречать. Даже в такие минуты, когда другой давно бы голову потерял. А ты... ты всё того не понимаешь. Всё ещё себя принижаешь. Теперь Индро говорит ясно, уверенно, глядя Яну прямо в глаза. Ему нужно, чтобы тот его услышал. Чтобы понял. — Ты и представить не можешь, как же я чертовски тобой горжусь, — качает он головой. — Как рад, что служу тебе. Что ты мой друг. Он коротко усмехается понимая, что то, что собирается сказать дальше прозвучит странно, но смолчать не в силах. — Да хоть бы сам король Вацлав вздумал посвятить меня в рыцари, я всё одно в миллион раз охотнее был бы твоим оруженосцем. А то и кем пониже. Готов хоть копыта Аэтону чистить, ежели лучшей службы для меня не найдётся... лишь бы быть подле тебя. Он хотел добавить ещё, но не успел. Потому что в тот миг в Яне будто что-то ломается. Он рывком кидается вперёд и с отчаянием прижимается к Индро. Так внезапно и так сильно, что у Индро дух перехватывает. Ян обхватывает его руками и утыкается носом ему в шею. Индро не медлит ни секунды. Сразу сжимая Яна в крепком, медвежьем объятии. — Я всегда буду рядом, Янек... — хрипло шепчет он. — Всякий раз, когда бы ни понадобился. Не только когда тебя мучат дурные сны... Просто... дай мне знать, что нужен тебе. Что хочешь меня рядом... Только не гони прочь, прошу... Ян лишь прижимается к нему ещё крепче. — В том нет ничего глупого, — шепчет Индро ему на ухо. — И постыдного тоже. Желать объятий когда тебе паршиво, хотеть чьего-то тепла. Того, кому ты дорог. — А... что ежели... мне в последние дни почти всегда паршиво? — тихонько доносится у самого уха Индро. Голос Яна звучит неуверенно. В его вопросе слышится несказанная просьба, он будто ищет у Индро уверение, что может вот так прильнуть к нему без страха, что его оттолкнут. Что это не станет для Индро в тягость. Что сам Ян — не в тягость. Индро лишь тихо, утешающе шепчет. — Значит, буду обнимать без конца. Жижкова свора сперва, поди, малость опешит, но потом как-нибудь попривыкнут. Даже Ян прыскает от смеха при этой картине. И этот смех — тихий, неровный — льётся на душу Индро, словно тёплый бальзам. Он ещё крепче прижимает Яна к себе. Они справятся. Он не даст Яну утонуть в собственных мыслях. А Ян… наконец позволяет себе хоть на миг от всего отрешиться. От мучительных дум, от вины, от сомнений. И просто наслаждается близостью Индро.

····⚔····

Катерина нерешительно застыла у дверей покоев Яна. Как ей поступить? Просто войти? Или постучать да выждать? А может, тихонько приотворить и лишь краешком глаза заглянуть? Она оглядывается по сторонам. Никого. Из глубин крепости доносится лишь тишина. Она делает осторожный шаг вперёд, подходит ближе и прижимает ухо к двери. Ничего. Ни голосов, ни храпа, ни скрипа кровати. Ни единого шороха. А ведь ей и правда... очень любопытно. До невозможности. Гадает, удалось ли Индро успокоить Яна после вчерашнего. А особливо, после того, что они пережили в подземелье, она всерьёз боялась за Яна. Не удивилась бы, кабы прошлая ночь обернулась для Яна сплошным кошмаром. В конце концов она решается. Осторожно берётся за дверную ручку и чуть приоткрывает дверь. Заглядывает внутрь — и взгляд сразу падает на кровать. Пусто. Катерина хмурит брови. В следующий миг сердито распахивает дверь настежь. То есть я тут как дура полдня решаю, входить или не входить, а их уж и след простыл? И вдруг у стены подле камина раздаётся тихий шорох. Катерина моргает. А потом просто... застывает, не в силах отвести взгляд. Индро с Яном торопливо поднимаются с пола, где валяется разостланая шкура и смятая простынь. Оба красные до самых ушей. Видок у обоих такой, будто они только что отлипли друг от друга и явно не по своей воле. — Катерина! — восклицают оба одновременно. Катерина едва сдерживает улыбку. Выражение, с которым они на неё таращатся, просто бесценно. Но она сохраняет серьёзный вид. Упирает руки в боки и с любопытством приподнимает бровь. Что, неужели Ян всё-таки ему открылся? Или до этого кузнечного дурня наконец-то дошло, что за сокровище у него под носом? Она задерживает взгляд на Яне. Тот глядит на неё с таким отчаянием, что, пожалуй, растопил бы даже сердце палача. И едва заметно качает головой. Он ничего не знает. Прошу... не выдавай меня. Катерина переводит взгляд на Индро. Тот тоже уставился на неё, не так перепуганно, как Ян, но видок у него занятный. Будто хочет что-то дать понять... Только вот что, Катерина и за медный грош не разберёт. Не ко времени пришла? Мы ничего такого не делали? Или, может... Я голоден? Господи правый, да неужто я мысли чужие читать умею? — раздражённо думает Катерина, но на лице у неё появляется самая ласковая улыбка, на какую она только способна. — Ну что, голубчики... как вам тут почевалось? Она нарочно тянет последние слова и умолкает на миг, чтобы насладиться как оба парня дружно краснеют и смущённо мнутся. — Эй, перестаньте пялиться так виновато. Одевайтесь живо! Сейчас сюда столько народу нагрянет, что как на базаре ни протолкнуться будет. Два влюблённых идиота.