Все незажившие раны

Солнце уже низко висит над лесом, но его свет всё ещё резко очерчивает силуэты мужчин на боевых галереях. Длинные тени крепостного вала ложатся на залитую кровью землю, по которой скользят ноги атакующих. На стенах крепости стоит звон доспехов и оружия. Ещё одна лестница. И ещё. Едва сшибают одну, как из рядов противника вырывается новая группа воинов, что тащит следующую, уже поднятую, готовую к осаде. Пражане вновь и вновь штурмуют стену, словно разлившаяся река, что бьётся о каменную скалу. Индро мечется в обороне с отцовским длинным мечом в руке, пот струится по его вискам. Меж ударами он подступает к самому краю боевого парапета крепостной стены, завидев новую лестницу, молниеносно хватает приготовленную алебарду. Замахивается и с криком сбрасывает лестницу вниз. Дерево трещит, лестница вместе с пражанами рушится в грязь. Неподалёку Кубенка вновь взводит арбалет, стреляет и сразу хватается за новый болт. Сухой Чёрт занят тем же. Муль стоит чуть поодаль, стиснув зубы, алебардой сшибает очередную лестницу, ладони у него уже стёрты в кровь. Жижка раздаёт приказы, его голос разносится по всему предместью. — Держитесь! Слева лезут ещё! — орёт он, и сам бросается в самую гущу бойни. Голыми руками хватает нападающего, только что взобравшегося на парапет, и без колебаний перекидывает его через стену. Булава качается у него на поясе. Пока она без надобности. Ему хватает силы собственных рук. Но ненадолго. Потому что ряды пражан будто не кончаются. Вскоре Жижкина булава, сопровождаемая громовым криком гетмана, размалывает голову врага, показавшегося меж зубцами стены. Тяжёлое оружие не щадит ни костей, ни черепов тех, кто смеет подобраться к атаману слишком близко. Защитники держатся. Из последних сил. Многие ранены, в грязи, вымотаны. И всё же в их глазах горит одно — решимость. Крепость не падёт. Ни сегодня. Ни завтра. Индро отступает на шаг, крепко упираясь ногами в каменный пол, когда на него бросается противник с коротким мечом. Сталь встречает сталь — раз, другой, третий. Искры сыплются в сумеречный воздух. Индро уходит в сторону, поворачивает корпус и использует силу вражьего удара против него самого. Меч подсекает тому ноги, и в тот миг, когда враг валится на землю, Индро одним точным выпадом добивает его. Камень под ногами скользкий от крови. Но Индро не ослабляет хватки. Новые лестницы уже тянутся к стене. Чуть дальше Янош Венгр бросается на своего противника с диким выражением лица. Сабля в его руке описывает смертельную дугу, но сама рубка лишь сильнее разжигает его ярость. Пражанин, хватая ртом воздух, пытается подняться, но Янош хватает его за ворот и с размаху бьёт затылком о камень снова и снова. Кровь брызжет на землю. На третий удар тело солдата обмякает. После пятого окончательно замирает, череп раздроблен, лицо залито кровью, безжизненное тело оседает на землю. Индро смотрит на это, затаив дыхание. Но не говорит ни слова. Лишь стискивает челюсть и глубоко втягивает воздух. На миг он ловит взглядом лицо Яноша, перекошенное упрямством и немой яростью. В его ударах не только злость боя. В них клокочет нечто иное. Глубокое. Беспощадное. Жажда мести за утрату, слишком свежую, слишком больную. Индро на краткий миг смыкает веки, прежде чем снова повернуться к боевому перепету, в который уже упирается очередная лестница. В воздухе свистит стрела. Сразу следом ещё одна. Мужики в галерее мгновенно прячутся за зубцами стены, некоторые прикрываются щитами. Дерево глухо трещит под ударами железа, крупная щепа просвистывает у самого плеча Индро. — В укрытие, курва! — орёт Жижка, пригибаясь и сжимая булаву мёртвой хваткой. Сухой Чёрт и Кубенка, укрывшись за зубцами, быстро взводят свои арбалеты. Щурятся на заходящее солнце. Чёрт сплёвывает в грязь и молча стреляет, болт свистит, но враг в последний момент ныряет за щит. — Ловко щитом прикрылся, паскуда!— рычит Кубенка, когда его болт, как и у Чёрта, проходит мимо. — Ни черта не видать... — И то верно, курва, — сквозь зубы цедит Жижка. Но всё же... Вот бы сюда Птачека. Тот бы даже в таком аду попал точно в глаз. Срань. Не хватает его. Жижка уверен, эта мысль промелькнула не только у него одного. Хоть ни Чёрт, ни Кубенка сроду вслух не признают, что молодой пан самый меткий стрелок среди них. Атаман орудует булавой, как человек, переживший слишком много сеч, чтобы тратить силу попусту. Каждый его удар смертелен. Индро сражается всего в нескольких шагах. Длинный меч крепко зажат в руках, движется уверенно, ступает твёрдо. Он легко сносит голову мужику в красном капюшоне, проскальзывает между двумя защитниками и тут же бросается на помощь к Шмуэлю, которого враг оттеснил к самому краю стены. — Берегись! — кричит Индро и одним плавным движением отбивает вражеский клинок. Не останавливается ни на миг, едва Муль успевает перевести дух, враг уже лежит мёртвый. А Индро уже мчится туда, где пражане вновь упёрли лестницу в стену. Янош как раз отражает очередной удар и собирается добить раненого пражака. Индро не медлит, хватает с земли алебарду и одним мощным рывком сталкивает лестницу вниз. Пражане, что лезли по ней, с криком валятся под стену. Ладони жжёт от натуги, но кузнец, не теряя времени, вновь возвращается в бой. Жижка следит за ним краем глаза, пока его булава дробит вражеский наплечник. Вот таким и должен быть настоящий воин. Хаос боя ему нипочём. Он не действует сгоряча, не рвётся вперёд вслепую. И всегда там, где нужнее всего. Такого хоть в самую мясорубку кинь, будешь спокоен, что не подведёт и выстоит. На миг кажется, будто натиск слабеет. Крики за боевым парапетом стихают, удары по дереву уже не так яростны. Индро опускает алебарду и осторожно подходит к краю. Щурясь, перегибается через парапет крепостной стены. Пражане отходят. Среди переломанных лестниц под стеной стоит фигура в сияющем доспехе. В красном вафенроке, с белым гербом на груди. Крылатая рыба — это не пражский герб. Это знак панов из Бергова. Сотник. Он отдаёт своим людям приказы. И все их исполняют. Индро напрягается. Что-то в этом человеке кажется ему знакомым. Он выпрямляется, прикрывает глаза от солнца тыльной стороной ладони и вглядывается. И вдруг, словно почувствовав его взгляд, мужчина останавливается и медленно поднимает голову к стене. Индро замирает. Сотник Томаш. Он довольно далеко, но Индро не сомневается ни на миг. Это бородатое лицо он не спутает ни с кем другим. Не после того, как он тащил Томаша, находящегося в бреду, с самой верхотуры к виселице. Когда за миг до казни, под звон колокола и тихие молитвы, вернул его к жизни, чтобы спасти другого, кто во сто крат ему дороже. И тогда Томаш едва заметно кивает. Совсем незаметно, так что любой другой, кроме Индро, этого бы и не приметил. Это не приветствие. Лишь знак, что он его признал. Индро моргает и отступает от стены. Ничего не говорит. Ничем не выдаёт себя. Но ноги на миг тяжелеют. Томаш жив. Видел его. И помнит. — Отходят, — бормочет Жижка, следя, как ряды пражан распадаются на малые группы. Он стягивает со лба шлем, пот течёт по щеке, но проницательные глаза не мигая следят за происходящим под стенами. Он поднимает руку, разворачивается к предместью и кричит. — Ежели кто ранен, тащите их в лазарет! Мужики кивают, хлопают друг друга по плечам, несколько солдат помогают раненому товарищу с окровавленной ногой спуститься по лестнице. Кто-то тяжело оседает на ступени, другой вытирает с лица кровь и пот, третий держится за бок и сквозь зубы сыплет бранью. Жижка остаётся стоять на месте. Опирается на алебарду и продолжает следить за суетой врага. На склоне напротив крепости тянется серая линия пражского лагеря. — Легко им нас не взять... — бормочет он. — Но они так просто не отступятся. Не с такой-то силой. Он взглядом находит Индро, который как раз присоединяется к Чёрту, Кубенке и прочим защитникам. И молча кивает ему в знак одобрения. Как заточенная сталь среди деревянных мечей, думает он. Потом вновь смотрит на вражеский лагерь и стискивает зубы. — Пускай ещё приходят. Мы выстоим.

····⚔····

Ян запускает руку в холщовый мешочек и набирает пригоршню сушёной календулы. Осторожно, чтобы не просыпать повсюду, высыпает её в каменную ступку, которую крепко зажимает меж колен. Вздыхает, берёт пестик и начинает медленно перетирать цветы в мелкий порошок. Когда пражане начали штурм, его охватила паника. Он изо всех сил попытался подняться с постели, полный решимости доскакать до двора замка хоть на одной ноге. — С ума спятил? — Катерина едва успевает подхватить Яна, не дав ему позорно рухнуть на пол, и силой усаживает обратно на постель. — Я не могу просто сидеть тут сиднем! — срывается Ян. — Катерина, он там, на стене, сражается! — И ты что, к нему туда лезть собрался? — огрызается она. — Из этой комнаты ты никуда не выйдешь. Хоть запру тебя здесь, не пущу! — она предупреждающе тычет пальцем ему в грудь. Ян сжав зубы, остаётся сидеть. Снаружи доносятся звон мечей, крики, топот. Битва совсем рядом. — Индро отличный воин, — уже мягче говорит Катерина. — Вы оба. Но в таком виде ты ему не подмога. Только помешаешь. Ян прерывисто вдыхает. Ему хочется сказать, как ужасно он себя чувствует, бесполезным и никчёмным. Как ненавидит себя за то, что не может быть рядом с Индро и сражаться плечом к плечу. Как больно осознавать, что с этой проклятой рукой он не способен даже натянуть тетиву на арбалете. Что нынче он только обуза. Но шляхтич лишь поникает в плечах и едва слышно говорит. — Страшно мне за него... Строгое лицо Катерины смягчается. Она приседает перед Яном и берёт его руку в ладони. Потом наклоняется и мягко целует в щёку. — Ничего с ним не станется. Сердцем чую. Верь мне, — улыбается она. Потом задумывается. — А что в бой не идёшь, не значит, что здесь от тебя толку не будет. Ян поднимает на неё взгляд. — Как это? — недоверчиво спрашивает он. Катерина встаёт и подмигивает. — Погоди малость. Сейчас ворочусь. Она выскальзывает за дверь и вскоре и впрямь возвращается. В руках у неё несколько холщовых мешочков и каменная ступка. Ян смотрит на неё вопросительно, прищурившись. Катерина сваливает всё на кровать, втискивает ступку меж коленями паныча и крепко сдвигает их вместе. — В лазарете нам надобно много снадобий и мазей, — поясняет она. — А толочь травы у меня времени нет, это меня только от раненых отвлекает. Но ты... даже одной рукой справишься. В её голосе звучит лёгкая неуверенность, будто она ждёт, что шляхтич пошлёт её с этими травками ко всем чертям. Сперва Ян только хмурится, намереваясь отмахнуться. Какая ж это помощь?... Тоже мне дело. Сиди да траву толки. Но... что ему ещё остаётся? Рваться на стену на одной ноге? Он колеблется. И тут вдруг в голову бьёт мысль. А ежели Индро ранят? Ежели ему понадобятся травы, перевязка... Он молча тянет руку и забирает у Катерины пестик. Та едва слышно выдыхает с облегчением и принимается развязывать мешочки. — Мне в лазарет воротиться надо, коли кого раненых принесут, — говорит она и сжимает его запястье. — Пообещай мне, что не наделаешь дуростей. Ян некоторое время молча смотрит на миску у себя на коленях, потом поднимает глаза и кивает. Прошло уже немало времени с тех пор, как Катерина ушла. А звуки боя снаружи всё никак не стихают. В конце концов Ян даже рад, что у него есть чем занять... руку. Ясно ему, чего Катерина добивалась. Занять его, чтоб не раскис. Чтоб не чувствовал себя обузой. Ну и пускай. Всё лучше, чем валяться, как остолоп, да в потолок пялиться до усрачки, воображая, какие беды с Индро могут приключиться. Так хоть делом занят. И мысли приходится держать в узде. Он старается не слушать, как снаружи гремит бой. Вместо этого представляет Индро, целого и невредимого. Как тот воротится. Как войдёт в его покои, нет... в их покои. Вспоминает его ухмылку. Тот взгляд, которым Индро всегда смотрит на Яна. И то опьяняющее, похлеще любого вина, тепло, что исходит от Индро, когда Ян прячется от всех бед в его объятиях. С колотящимся сердцем Ян толчёт сухие лепестки календулы в ступке, движения пестика медленные и аккуратные. Он до сих пор толком не может в это поверить. В то, что всё это между ними взаправду, не наваждение и не дурная горячка. Ежели ещё вчера Яну казалось, что в нём найдётся хоть малая часть души, тела или сердца, которая не принадлежит скалицкому кузнецу... то нынче такой просто не существует. Теперь он весь без остатка принадлежит Индро. Сколько он себя изводил, сомневался. Сколько раз думал, что мысли эти греховны, что он срамник каких поискать и недостоин даже глядеть в сторону своего оруженосца. Но в тот миг, когда Индро признался, что и сам хотел его поцеловать, что желал этого всем сердцем, всё прежние сомнения рассыпались в прах. Будто дурная морока схлынула. Потому что Индро не срамник и не нечестивец. Индро — человек с самой светлой душой из всех, кого Ян когда-либо знавал. Сердце у него доброе, без гнили, без подлости. И ежели такой человек к нему чувствует хотя бы малую толику того, что Ян носит в себе, значит, и греха в том нет, и в чувствах их нет ничего дурного. А даже ежели кто скажет, что есть, плевать. Ян не отступится. За свою любовь к Индро он станет биться до последнего вздоха. Он берёт пустой мешочек, раскрывает его у себя на коленях и осторожно высыпает внутрь содержимое ступки. Одной рукой управляться непросто, но он старается не растерять ни крошки. Тянется за новой горстью... и замирает. Гул битвы снаружи слабеет. Крики и звон стали сходят на нет. Топот стихает. Его пальцы так и остаются зарытыми в сухие, душистые травы. Ян поднимает взгляд к двери. Воротится. Куда ж он денется. Он всегда ко мне возвращается.

····⚔····

— У этого ублюдка из Троцнова есть яйца, этого не отнять, — бурчит тучный шляхтич и щедро прикладывается к кубку с красным вином. — Это уж точно, — кивает мужчина, сидящий напротив за резным столом. Они только что выслушали гонца Кунцлина, и оба до сих пор не могут поверить своим ушам. Весть о краже Сигизмундовского серебра казалась настолько невероятной, что сперва они её попросту не восприняли её всерьёз. Пока они тут восседали, распивали вино, да вели светские беседы с прочими панами, Жижка не терял времени зря и действовал. Со своей шайкой он напал на Влашский двор, и что поразительнее всего... добился успеха. Сигизмунд вместе с войском отступил в Венгрию. — Только храбрый он или нет, а втягивать в это моего племянника не имел никакого права, — продолжает ворчать Гануш, в сердцах сжимая кубок до белых костяшек. — Жизни обоих наших парней были под угрозой с тех пор, как мы покинули Ратборж, друг мой, — спокойно замечает Рацек. — Только не поминай при мне этого ублюдка Бергова, — сплёвывает пан из Липы. — В жопу всё это. Бочек там запросто мог кончить, как Анна из Вальдштейна... Еще немного, и союз с Кунштатами полетел бы к чёрту. Рацек смотрит на него с лёгкой тенью упрёка. Говоря об отъезде из Ратборжа, он прежде всего думал о том, что Ян и Индро могли быть серьёзно ранены в том нападении. Или убиты. Но Гануш, похоже, больше тревожился о возможных политических последствиях, чем о судьбе своего воспитанника. — Уверен, что молодой пан Ян в глазах пана Бочека только вырос в цене, как один из тех, кто вытащил его из плена во Влашском дворе, — замечает Рацек. — И то верно, — ухмыляется Гануш. — Пусть видит, из какого теста сделаны паны из Липы! Глядишь, и предсвадебные договорённости станут повыгоднее. Рацек едва заметно закатывает глаза. Он думает о том, как отреагировал бы его собственный сын, объяви он ему, что предстоит жениться на девице, которую тот ни разу в жизни в глаза не видал. Индро всегда был предан и совестлив, выполнял каждое отцовское поручение, но Рацек твёрдо знает, что Индро никогда не пойдёт против зова собственного сердца. Разумеется, стоит ему официально признать Индржиха своим законным сыном и наследником, это повлечёт за собой и определённые обязательства. Но всё же... — Молодой пан Ян выглядел несколько... ошеломлённым, — наконец подбирает Рацек нужное, дипломатичное слово. Хотя точнее было бы сказать, молодой шляхтич выглядел так, будто его из седла вышибло, усмехается про себя Рацек. Гануш лишь громко хохочет и машет рукой. — Да кому какое дело, как он выглядел? Главное, чтоб не сболтнул чего дерзкого, что могло бы оскорбить Бочека, — он снова прикладывается к кубку и довольно добавляет, — твой парнишка на него чертовски хорошо влияет. Наконец-то Ян хоть от кого-то перенял, что не обязательно всё время вести себя, как избалованный дурень. У Рацека уже вертится на языке замечание, что перенять это молодой шляхтич мог бы и раньше, ежели бы с детства имел перед глазами достойный пример. Но он благоразумно молчит. — Ты с ним слишком суров, Гануш, — качает он головой. Ян, может, и был наивен, порой упрям, иной раз легкомыслен, но дурень? Нет. Рацек знает его с детства. Он мог вести себя по-разному, но дураком не был никогда. Напротив, в смекалке превосходил своего дядю на целую версту. — Да с ним по-другому и не управишься! — отрезает Гануш. — То одна выходка, то другая. С малых лет поперёк шёл и упрямый, как чёрт! Рацек едва удерживается, чтобы не вздохнуть с усталой досадой. Вот уж, действительно, диво, как молодой пан только смел... — Может, ты был с ним слишком строг. Вот он и лез из кожи вон, чтобы его заприметили, чтобы доказать, что чего-то стоит... — Да брось, — нетерпеливо отмахивается Гануш. — Он таким с малых лет был. Тогда я ещё мог выбить из него эти замашки, да хоть как-то приструнить. Но чем старше становился... — фыркает. На этот раз Рацек уже не скрывает недовольства. Бросает на Гануша тяжёлый, укоряющий взгляд. Он по-своему уважает этого надменного человека, Гануш всегда оставался верен своему слову. Любое соглашение, что он заключал, он исполнял. Помог людям Рацека, когда Скалицу сожгли дотла. Он был приятным собеседником и когда-то отменным воином. Но то, как он обращается со своим подопечным... Рацек слишком хорошо помнит, что в исполнении Гануша значило «выбить и приструнить». Перед глазами встаёт маленький мальчик, зарёванный, всхлипывающий, одной рукой он держится за зад, другой судорожно цепляется за юбку сварливой старой няньки, пока та уводит его по коридору прочь из покоев Гануша. Это было в тот самый день, когда Рацек приехал в Пиркштайн на встречу с представителями Сазавского монастыря. И он не забыл, что увидел, распахнув дверь в кабинет Гануша, шляхтич, пунцовый от злости, как раз застёгивал на поясе толстый кожаный ремень. За те годы, что он время от времени бывал на Пиркштайне, подобные сцены повторялись не раз. Он помнит Янoвы покрасневшие костяшки пальцев, явно от розги, когда мальчишка с гордостью протягивал ему маленький лук, на котором сумел вырезать затейливый орнамент. Помнит золотистую макушку за окном верхнего этажа, нос, расплющенный о стекло, в то время как внизу и крестьяне, и паны веселились на рыцарском турнире. — Под домашним арестом, — усмехнулся тогда Гануш. — Ведёт себя как дитя. Яну тогда не было и десяти. А ещё тот вечер на торжественном пиру, в честь маркграфа Йоста, Ян сидит за столом с гримасой боли на детском лице, ёрзая на скамье, отчаянно подпирая себя обеими руками, лишь бы не касаться ноющими ягодицами жёсткого дерева, и глаза у него были покрасневшими от слёз. Тогда Рацек не выдержал. Когда гости разошлись, он без обиняков высказал Ганушу всё в лицо. Но тот лишь надулся и принялся за привычный перечень. Что снова натворил малый Ян. Что он творит постоянно. Как он неуправляем. Неуважителен. И что на него действует только жёсткая рука. А Рацек? Сам далеко не образец отцовства... Он был не в том положении, чтобы читать кому-то наставления о воспитании. Когда Ян подрос и Гануш уже не мог обходиться с ним как с ребёнком, Рацек начал замечать перемену. Не то чтобы Гануш смягчился, скорее сменил тактику. Он перестал запрещать Яну его вылазки. Позволял ездить на охоту, шататься по корчмам и купальням, водиться с сомнительной компанией. Зато всё чаще и громче давал понять, что думает о его поведении. На людях беспрестанно подчёркивал его безответственность, вспыльчивость, юношескую неосмотрительность. И при том палец о палец не ударил, чтобы это прекратить. А Ян? Ему опостылели дядькины вечные упрёки и придирки. И он нарочно стал вести себя ещё упрямее. Стоило ему попытаться доказать, что он чего-то стоит, в ответ он слышал лишь насмешку. Лишь новые сомнения в том, что он когда-нибудь сможет управлять своими землями. И тогда он погружался ещё глубже в вино, в женщин, в охоту, пока вновь не набирался решимости попробовать ещё разок доказать Ганушу, что он не никчёмный. Но всё, что Ян делал, оказывалось недостаточным. Он никогда не заслуживал ничего, кроме презрения и нового списка своих промахов. У Рацека всё крепче зрело подозрение, что Гануша это устраивает. Что ему выгодно, чтобы мир видел Яна именно таким, взбалмошным щенком, который стал бы для Ратае бедой, доверь ему когда-нибудь власть. А теперь? Теперь Гануш снова меняет тактику. Потому что ему выгодно, чтобы союз с Кунштатами состоялся. Чтобы Ян молчал, выглядел взрослым и рассудительным. Словом, помалкивал и шагал строем. Причём строем, направление которого определяет лишь его опекун. Нет. То, как Гануш обращался с Яном, никогда не являлось правильным. И для такого человека, как Рацек... его намерения были слишком уж очевидными. К счастью, с Яном сблизился собственный сын Рацека. И это, несмотря на их первые, явные разногласия. Рацек не раз видел, как они вместе хохочут. Видел, как между ними шаг за шагом рождается настоящая дружба. Как Ян в присутствии Индро становится свободнее, раскованнее, ведёт себя проще, искренне. И как Индро, обычно сдержанный и немногословный, наконец смеётся так, как и должен смеяться молодой мужчина его лет. Именно поэтому Рацек ни разу не намекнул, что Индро стоит уйти со службы при Яне. Напротив, сам поговорил с Ганушем, чтобы тот позволил Яну отправиться с письмом в Троски вместе с Индро в качестве его телохранителя. Хорошо, что они нашли друг друга, думает Рацек. После того, что случилось в Скалице, Индро отчаянно нуждался в настоящем друге. А молодой пан Ян… так он, Бог свидетель, нуждался в друге всю свою жизнь. Королевский гетман тихо вздыхает, отворачивается от Гануша и подходит к окну. Безмолвно смотрит вдаль, на кроваво-красный горизонт, где солнце медленно опускается за холмы. Пусть Господь хранит их.

····⚔····

— Спасибо, bruder... — тяжело выдыхает Муль, нагоняя Индро во внутреннем дворе Сухдола. Индро тут же оборачивается к нему. — Муль! Ты цел? Не задело тебя? — Не, — мотает головой Шмуэль. — Но я тебе таки скажу, давеча их наверх полезло до усрачки много, что я себе думал, доигрался. Едва управился. Индро сжимает челюсть. — Боюсь, так просто не сдриснут... Хоть и полегло у них людей немало. Всё едино их тьма. Муль прищуривается, задумчиво. — У нас же серебро имеется... — Ага. Только на кой им с нами о том переговоры вести? Коли мы поляжем, так они его и без торга заполучат. — Индро тяжко вздыхает. — А Бергов... тот ещё сукин сын. Добра от него не жди. У меня дурное предчувствие. Муль кивает. — Бергов в ответе за то, что случилось с моими людьми. И он таки заплатит, — цедит сквозь зубы. Индро косится на него. Он может его понять. После Скалицы в нём самом горело то же чувство мести. Но он слишком хорошо помнит, до чего доводит жажда расплаты, из-за своей он чуть не лишился Яна. — Я тоже хочу, чтоб он поплатился, — тихо говорит он. — Но ежели кинемся сгоряча, с нас толку не будет. Надобно действовать с умом. Муль криво усмехается, но не спорит. Потом лицо его чуть смягчается. — А как там Птачек? — спрашивает он погодя. Индро усмехается. — Мне чудится, или в твоём голосе забота прорезалась? — Я лишь говорю, что выглядел он хреново, — пожимает плечами Шмуэль. — Я себе думал, сляжет надолго. Индро какое-то время меряет его взглядом. Трудно представить, что Муль и Ян когда-нибудь станут друзьями, они как огонь и вода. Но где-то внутри он всё же малость надеется, может, ради него они однажды попробуют. — Он оправится, — уверяет Индро. — Думаю, самое трудное, удержать его в постели, пока немного не оклемается, — усмехается он. Впрочем, я знаю один способ, как его там удержать, мелькает у него в голове, и щеки Индро невольно розовеют. Только не выйдет, ежели я в карауле буду... Муль тихо фыркает. — Упрямец, да? — Всегда таким был, — с улыбкой кивает Индро. Муль на мгновение умолкает. Он замечает и лёгкий румянец на лице Индро, и тот внезапный, немного рассеянный взгляд, как будто мыслями он давно уже не здесь. Тогда, на стене, после побега из Влашского двора, Муль из Яна ничего путного так и не вытянул, хоть в подземелье тот был в таком отчаянии, что и без слов всё становилось ясно. Но Индро не умеет так притворяться. Он не Птачек. Личину, как шляхта, носить не обучен. И вчера Муль видел достаточно. Тот страх, с каким Индро кинулся к Яну. Та осторожность и нежность, с какой потом держал его в объятиях. И тот поцелуй в волосы пана, когда думал, что Муль не смотрит. Просто спрошу его, решает Муль. А отчего бы и нет? Он же мне брат. Не кровный, но всё же брат. И другого у него, кроме меня, скорее всего, уже не будет... Стало быть, кому ещё ему довериться, как не мне? Тут и смекать нечего. Только надо спросить аккуратно. Чтоб не спугнуть... — Э-э... Скажи-ка брат... ты и Птачек, вы что, любовники?

····⚔····

Сотник Томаш устало входит во двор одного из сухдольских деревенских домов. Сегодняшний штурм стоил слишком многих жизней. Даже один из его людей, молодой Ондржей, получил арбалетный болт в плечо. К счастью, рана лишь поверхностная, но Томаш всё равно чувствует за парня ответственность. Конечно, он не тешил себя надеждой взять крепость сегодня. Стены обороняют крепкие воины. Отважные, обученные и пока полные сил. И к тому же... среди них Индржих из Скалицы. Ежели остальные хотя бы вполовину столь же смелы и толковы, как он, пражанам придётся морить их голодом до скончания веков. Такие люди не сдаются. Томаш уверен, Индржих его признал. И предпочёл бы, чтобы тот и вовсе не стоял на стене и не смотрел на него сверху вниз, с обхода, так, будто не верит своим глазам. Сотник не хотел сражаться против человека, который спас ему жизнь. А он ведь уже был готов умереть тогда. Издалека слышал молитвы своей сестры, вторящие им удары колокола... Свет, белый, режущий глаза, заливал всё вокруг. И в этом свете стояла его жена, его Элишка, и печально улыбалась ему. Он протянул к ней руку. Хотел сказать, чтобы подождала. Что он уже идёт к ней, что присоединится раньше, чем думал. Что они снова будут вместе. Но она лишь покачала головой и посмотрела куда-то за его спину, хотя там никого быть не могло. — Ещё рано... — прошептала она. — ...ещё сражайся. А затем свет исчез. И она вместе с ним. — Пан! — окликает его стражник у двери, отдавая честь. Томаш кивает. — Иду доложить пану Отто. — Н-но, пан... пан из Бергова только что отбыл, — запинается солдат. Сотник хмурится. — Отбыл? — переспрашивает он, не веря своим ушам. — Во время осады? Куда? — В Прагу, пан. Говорят, получил какую-то весть из Седлеца и сразу отбыл из лагеря, прихватив с собой двадцать наших воинов, — поясняет стражник. Томаш задумчиво проводит ладонью по своей бороде и оглядывает двор. Маркварт тяжело ранен, Эрик мёртв... — А кому он оставил командование? — резко спрашивает он, вперив тяжёлый взгляд в несчастного стражника. Тот уже набирает воздуха в грудь, но ответить не успевает. Двери в дом распахиваются, и наружу высовывается безупречно причёсанная голова в щегольском шапероне. — А-а-а, вот ты где, mon ami! — радостно восклицает сияющий француз. — Ты принёс мне le rapport об утреннем штурме? Томаш в изумлении таращит на него глаза. А в душе тихо стонет. Господи... только не это. Только не этот болван. Он бросает умоляющий взгляд на стражника. Но тот лишь беспомощно пожимает плечами. С другой стороны... ежели уж этот шут и вправду теперь командует… возможно, отплатить Индржиху за спасённую жизнь окажется куда проще, чем он думал. В конце концов, Томаш слегка склоняет голову и поворачивается к Брабанту с учтивой, сдержанной улыбкой. — И я приветствую тебя, друг мой, — отвечает он. И делает шаг вперёд.

····⚔····

Индро едва не давится собственным вдохом. Глаза у него расширяются, он ошарашенно таращится на Муля. — Ч-чего? — хрипло выдавливает он. Шмуэль неловко переминается с ноги на ногу, но взгляда не отводит. Вопросительно приподнимает бровь. — Ну... выглядело так, будто вы с Птачеком очень близки, — тихо говорит он. Индро стоит как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова. — Да это... не так... — он сглатывает. — А как тогда? — не отступает Муль. Индро колеблется. Перебирает в голове, что именно брат мог увидеть. Он ведь видел, как Индро держал Яна в объятиях. Как гладил его по волосам. Слышал, как он обращался к нему, по-особенному, Янек, Янечка. Плечи Индро едва заметно поникают. Муль должен быть совсем уж слепым остолопом, чтобы не смекнуть. Он медленно поднимает глаза на брата. — Ты бы меня осудил? — спрашивает прямо. — Ежели б я сказал, что люблю Яна... так, как мужчине не пристало любить другого мужчину. Ты бы от меня отвернулся? В голосе звенит резкость, сильнее, чем он хотел. Шмуэль издаёт звук, что-то между досадливым хмыканьем и насмешливым фырканьем. У Индро на миг сжимается сердце. Но в следующую же секунду... — Нет, — просто отвечает Муль. Смотрит спокойно. Без тени брезгливости. Без отвращения. Индро удивлённо выдыхает. И вместе с тем с такой лёгкостью, будто с плеч камень свалился. — Только... отчего, скажи на милость, именно Птачек? — не удерживается Шмуэль. Они переглядываются, и в следующий миг оба хохочат. — Видать, в мать пошёл, — криво ухмыляется Индро. — Уж она-то, похоже, тоже слабость к шляхтичам питала. Он чувствует к Мулю огромную благодарность. Тот помог спасти Яна. Прикончил Эрика. Не отвернулся. Не оттолкнул. Не осудил. И не пытается отговорить его от чувств к Яну. Наоборот. Похоже, его это ничуть не тяготит. Муль ещё некоторое время улыбается, чуть насмешливо, но всё же неловко переминаясь. — А он... — спрашивает. — Он чувствует то же, верно? Это скорее утверждение, чем вопрос. Индро кивает. — Да. — Щёки у него опять пунцовеют. — Он первый... из нас двоих дал это понять. Муль кивает. — Я себе так и думал. Ещё с того кутногорского подземелья. Никогда не видел, чтобы Птачек так убивался, как когда решил, будто тебя потерял. Индро едва заметно вздрагивает. Один из тех образов, что навек врезался в его память. В груди вдруг поднимается жгучее желание сорваться с места, ворваться в покои Яна и затискать своего Янечку в объятиях до потери сознания. Но нет. Сперва он должен заглянуть в лазарет к Катерине. Вдруг ей надо с чем подсобить. Индро смутно чует, стоит ему только переступить порог покоев Яна, и один малость властный, избалованный и временами чересчур своенравный шляхтич уже просто так его не отпустит. Да и, по правде сказать, он и сам, пожалуй, уже не в силах будет уйти. Он на мгновение смотрит на Муля. — Спасибо тебе, Муль... — тихо говорит он. — Я... боялся, что ты... Шмуэль молча крепко сжимает его локоть. — Не благодари меня, bruder. Родня должна держаться вместе, разве нет? — усмехается он. — Мне плевать, что мы не одной крови. Ты — мой брат. Он пожимает плечами, будто и говорить тут больше не о чем. У Индро на миг влажнеют глаза, но он сдерживает себя. — Ни на миг в том не сомневайся, — отвечает он с благодарной улыбкой. — Пойдёшь со мной в лазарет? — предлагает после. — Хотел глянуть, не нужно ли помочь чем, прежде чем к Яну ворочусь. — Отчего ж не пойти. Хотя должен таки сказать, что не отличу мухомор от лютика, для меня всё это одна хреномудрия, — смеётся Муль. — Мещане, — усмехается Индро. В груди у Муля что-то отзывается на этот смех. Вспышкой приходит память. Большим пальцем левой руки он машинально касается кольца на мизинце. Подушечкой пальца гладит гравировку на гладком металле. Затем прячет руку в карман. И не говоря больше ни слова они вместе направляются через двор к лазарету.

····⚔····

В лазарете на удивление тихо. Лишь в дальнем углу Богута, тихо и совсем не по-христиански бранится, очищая рубленую рану на икре одного из воинов. В нескольких шагах от него служанка Зузана перевязывает другому защитнику разбитую голову. Легко раненые мужики сидят на лавках вдоль стен и сами обрабатывают мелкие кровавые порезы. Самогон льётся щедро, и на раны, и, на всякий случай, в глотку, лишь бы не дать ранам загноиться. Посреди лазарета громко препираются Катерина с Мусой. Катерина стоит прямо, уперев руки в боки, Индро сразу смекает, что-то её явно злит. — Да полно тебе, пани, мне уже куда лучше... — уверяет её Муса самым убедительным тоном. — Пф, — фыркает Катерина. — Было бы ещё лучше, кабы не шастал туда-сюда, а лежал бы смирно на койке! — Пани, я в порядке... — Тебя в грудь подстрелили! — А ты, Индро и ваш священник славно меня подлатали, — отвечает Муса с лёгким поклоном. — И вправду уже куда лучше выглядит, — вмешивается Индро, стараясь утихомирить надвигающуюся бурю. Он видит, как Катерина начинает закипать. Катерина бросает на обоих пришедших резкий взгляд. В глазах её на краткий миг мелькает облегчение, но она тут же стискивает зубы, и лицо её вновь становится суровым. — Знаете что? Осточертели вы мне все, мужичьё, сил нет! Не можете хоть миг посидеть смирно? Всё вам куда-то лезть надобно! И всё грызться меж собой! Нисколько не дивлюсь, что мы до такого дерьма докатились! Она резко втягивает воздух и видно, что это ещё не конец. — У одного дыра в груди, а он тут лекаря из себя корчит! Второй и на ногах едва держится, а уже рвётся против пражан в бой идти! Вам что, ваши причиндалы между ног совсем весь разум поотшибали? Потому как ни одна баба, какую я знаю, до такой дурости бы не додумалась! Шмуэль косится на Индро с явным упрёком. Это по его милости он теперь вынужден торчать посреди лазарета и выслушивать разнос от Катерины. Индро едва сдерживает смешок. Но ровно до тех пор, пока Катерина не примечает этого и не щурится, глядя на него с подозрением. Улыбка тут же застывает у него на губах. — Мы просто пришли спросить, не нужна ли тебе помощь! — поспешно выпаливает Индро, прежде чем Катерина успевает снова открыть рот. Она ещё мгновение сверлит его взглядом, потом суёт ему в руку пузырёк с мылом. — Хотите быть полезными? Тогда не тащите мне сюда ещё крови и грязи! Бадья с водой во дворе! Индро со Шмуэлем не заставляют себя уговаривать, спешно разворачиваются и торопятся к выходу. На миг оба застревают в дверном проёме, пытаясь протиснуться одновременно. Катерина закатывает глаза и оборачивается обратно к Мусе. Но того уже и след простыл, он чинно улёгся на койку, лицо его выражает святое смирение. Солдаты на лавках стараются смотреть куда угодно, только не на неё, и один за другим испаряются во двор. Богута делает вид, что занят по горло, и с серьёзнейшим видом бинтует раненому... здоровую ногу. Ишь ты, думает Катерина, отряхивая передник. Эдак, глядишь, придётся мне самой с пражанами разбираться.

····⚔····

— Чтобы тебе было ясно, goy, я туда больше не вернусь, — заявляет Шмуэль, плеская водой себе на вспотевшую шею. Индро не ожидал такого от брата, потому лишь усмехается. Наливает себе в ладони немного мыла и принимается оттирать волосы и лицо, всё ещё перепачканные засохшей кровью. Вода ледяная, но возможность смыть пот, грязь и запах боя того стоит. Вокруг бадьи как попало валяются части их латного доспеха, ни одному из них нынче нет дела до их чистки. Двери лазарета внезапно распахиваются, и наружу выходит Катерина. Шмуэль бормочет что-то про Жижку и приказы, хватает своё снаряжение и, весь мокрый, не оглядываясь, стремглав несётся к лестнице, ведущей в крепость. Индро с приоткрытым ртом глядит ему вслед. Катерина хмурится. — Господи... я всего лишь принесла вам сухие рубахи и штаны. Индро поспешно натягивает извиняющуюся улыбку и принимает одежду из её рук. На этот раз он решает быть паинькой. Совсем не хочется снова её раздражать. — Тебе и правда не нужна помощь? — предлагает он, вытирая плечи полотенцем. — Могу сварить зелий или мази какие намешать... Катерина качает головой, но на сей раз даже усмехается. — Нет нужды. Уже сыскался помощничек. Да ещё и знатного рода, — добавляет она с улыбкой. — Травы мне для отваров толчёт. Индро таращит глаза. — То есть... Ян? Улыбка Катерины становится ещё шире. — Ага. Ян. Я запретила ему тащиться за тобой на стену, а он уж больно хотел быть полезным, вот и всучила ему ступку с пестиком. Видок у него при этом был кислый, но, думаю, управится. Индро, который в жизни не видал, чтобы его Янечка делал что-либо руками, даже когда был цел и невредим, едва ли может представить, что его пан добровольно помогает кому-то, будучи израненным. С другой стороны... ежели кто и может заставить избалованного шляхтича заняться делом, так это Катерина. Она, кабы вздумала, и Рацека заставила бы уголь таскать, и Гануша навоз разгребать. — Вот это я должен увидеть, — скалится Индро. Катерина смеётся, но тут же грозно поднимает палец. — Только не вздумай его отговаривать, ты ведь какой у нас? — О чём это ты? — хмурится Индро, натягивая чистые штаны. — Я о том, что ты бы, небось, и дышал вместо него, кабы мог. Лишь бы бедный пан Птачек сам не утруждался воздух в грудь тянуть, — смеётся Катерина. — Крутишься возле него, как наседка возле цыплёнка. Индро мнётся, изображая невинность, и делает щенячьи глаза. — Ну... он же сейчас и впрямь бедолага, весь побитый, — бормочет, надевая льняную рубаху. — Вот о том я и толкую, — смеётся Катерина, покачав головой. Влюблённые дурни. Затем она вдруг становится серьёзной и смотрит Индро прямо в глаза. — Ему надобно себя делом занять. Травы толочь всяко лучше, чем сидеть без толку да трястись, дожидаясь, воротишься ты к нему или нет. Индро немного помедлив, кивает. — Пожалуй, в этом есть толк... Почему она всегда права? мелькает у него в голове. — Ещё бы, — подтверждает Катерина. — Добро. Не буду его отговаривать. Но подшучивать над ним всё же стану, — подмигивает Индро. — Умница, — улыбается она и хлопает его по плечу. — А коли увидишь, что на славу постарался, так не забудь наградить его страстным поцелуем. Индро ошарашенно пялится на неё, не веря своим ушам. Катерина заливается смехом и, точно как он мгновение назад, подмигивает заговорщически. Потом с тихим хихиканьем разворачивается и исчезает за дверью лазарета.

····⚔····

Индро наконец бесшумно приоткрывает дверь в покои Яна. Дверь чуть слышно скрипит. Доспех он оставил внизу, потом придётся его вычистить и смазать, но сейчас? Сейчас каждая лишняя минута без Яна кажется ему напрасной. Ян сидит на постели со ступкой на коленях, но стоит Индро переступить порог, вскакивает на ноги. Каменная ступка с глухим стуком падает на пол и укатывается под кровать. Беднягу Яна раненая нога не держит, и он следом за ступкой, совсем не по-пански валится на пол, словно мешок с зерном, и болезненно стонет. — Господи, Янек! — вырывается у Индро, и он тут же бросается к своей белобрысой напасти. Осторожно помогает ему сесть, прислоняет спиной к кровати, отводя золотистые пряди со лба и украдкой проверяет, не разбил ли тот голову. Снова. — Ты не ранен? — выпаливает Ян. Индро не выдерживает и хохочет. — Я? — выдыхает он. — Со мной всё в порядке... Он бы с радостью поддел любимого за эту дурацкую выходку, но, глядя, как с лица Яна уходит напряжение и плечи, наконец, расслабляются, он может лишь притянуть его к себе и крепко обнять. Некоторое время они просто сидят на полу, тесно прижавшись друг к другу. Индро чувствует на шее тёплое дыхание своего Янечки, и вдруг шляхтич шевелится и приподнимает голову. — Ты помылся! — вырывается у него с таким упрёком, будто это и впрямь преступление. Индро чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы как следует видеть его лицо, и приподнимает бровь. — Прости, мой пан, — отвечает с усмешкой. — Ты надеялся на запах пота и крови? Ян хмурится. — А где твои доспехи? Индро делает вид, будто искренне озадачен. — Какие ещё доспехи? Откуда ж им взяться. Я в рубахе сражался... — Индржих! — Ян хлопает его по плечу. Индро смеётся, но уже в следующий миг становится серьёзным, берёт Янкину руку в свою и прижимается губами к внутренней стороне ладони. Тёплое прикосновение мгновенно разливается по коже Яна жаркой волной. — Это всё Катерина, — объясняет Индро, так и не отпуская его руки. — Загнала меня и Муля в бадью. Мол, мы ей в лазарет полкрепости грязи натащили. Она нынче не в духе... — Вот как, — выдыхает Ян, и лицо его чуть светлеет. — Все целы? — спрашивает он уже серьёзно. В голосе слышна настоящая тревога. Индро кивает. — Целы. Пара царапин, пустяки. — Хочу всё знать. Рассказывай без утайки, — настаивает Ян, хотя от того, как Индро большим пальцем водит по его запястью, веки у него тяжелеют всё сильнее. — Расскажу. Только позже, — мягко отвечает Индро. — Сейч... — шепчет Ян. Индро не даёт ему договорить, целуя его резко и жадно. Ян задыхается, из горла вырывается тихий, прерывистый стон. В одну секунду он забывает обо всём, остаётся только этот поцелуй, жар объятий Индро, и дрожь в теле от охватившего его желания. — Сейчас? — шепчет Индро ему в ухо. — По...позже... — сбивчиво отвечает Ян. Он чувствует, как Индро усмехается, касаясь губами его кожи. Кузнец... дерзкий, — думает Ян, а предательские губы отвечают лишь тихими стонами. Губы Индро касаются линии его челюсти с такой нежностью, что у Яна кружится голова. Боже, с каждым разом это всё прекраснее... А ведь Ян был уверен, что лучше уже и быть не может. На миг его затуманенный взгляд останавливается на закрытой двери, и он резко втягивает воздух. — Бо–гу–та! — сипло вырывается у него, в то время как Индро продолжает с губительной тщательностью ласкать губами его чувствительную кожу на шее. — Индро! — тот замирает, сбитый с толку и немного задетый. Он слегка отстраняется. — Что? — Ян растерянно моргает. — Ну… я же Индро... — медленно тянет тот, всё больше недоумевая. Ян фыркает от смеха. — Да знаю я, дурень...В каком мире, ради всех святых, я бы тебя с Богутой спутал? — Тогда почему? — Надобно дверь запереть, — объясняет Ян, всё ещё смеясь. — Чтоб Богута сюда не ввалился! Индро мимолётно, но с тревогой косится на лоб своего пана, высматривая, не разыгралась ли у него горячка. — С какого рожна Богуте сюда вваливаться? — Ну... можешь у него самого выспросить, чего он нынче поутру тут ошивался, — признаётся Ян, смущённо отводя глаза. Индро вдруг понимает, что уже и не ведает, каких ещё напастей этот день ему подкинет. — ...он нас видел? Ян кивает. — Видел. Индро замирает, даже дыхание перехватывает. — Шмуэль тоже знает, — признаётся он и нервно прикусывает губу. — Чего?! — вскрикивает Ян. — Христовы Раны, у нас это что, на дверях намалёвано?! Некоторое время они таращатся друг на друга, а потом дружно прыскают со смеху. — Муль болтать не станет, — тихо уверяет Индро. — Он с этим примирился. Только вот... выбором моим не шибко доволен, — поддевает он Яна. Ян за это тычет его кулаком под рёбра. — Богута тоже языком трепать не станет, — вздыхает Ян, привалившись к кровати. — Катерина сказывала, он сперва опешил знатно, но после рукой махнул. Индро качает головой. — Иногда мне кажется, Катерина нас всех читает, как раскрытую книгу... Ян поднимает на него взгляд. — Ну... она ж лазутчица. Наблюдает. Из его голоса почти исчезает прежняя лёгкость, теперь он немного тревожно всматривается в лицо Индро. Испугался? Жалеет? Индро поднимается на ноги, и у Яна от волнения неприятно сводит живот. Но прежде чем он успевает вымолвить хоть слово, Индро уже у двери, одним быстрым движением он задвигает засов и тут же возвращается обратно. Склоняется к Яну, протягивая руки, подхватывает его под колени, другой рукой осторожно придерживая под правым плечом. И бережно поднимает, словно тот сделан из стекла, усаживая на постель. Неуверенность Яна в тот же миг рассеивается, словно пар над котлом. Он поспешно придвигается ближе к стене, освобождая Индро место, и смотрит на него таким отчаянным, жадным взглядом, что разжалобился и камень, не то что безнадёжно влюблённый кузнец. В следующее мгновение голова молодого шляхтича уже утопает в подушке, а губы Индро вновь припадают к его губам. Индро кажется, он мог бы целовать Яна вечность, и всё равно этого было бы мало. Ни одна девица, которую ему доводилось целовать прежде, не была такой сладкой на вкус. Под ладонями он чувствует дрожь тела Яна, и каждый сорвавшийся с его губ вздох звучит для кузнеца слаще любой баллады. Одной рукой он опирается на локоть, другой касается груди Яна, пальцы скользят вдоль рёбер, едва задевая кожу, и всё же от этого прикосновения в теле Яна разгорается огонь. Когда его пан начинает сдавленно и нетерпеливо задыхаться ему в губы, Индро наконец набирается смелости и медленно, мучительно нежно, проводит ладонью ниже. Сердце Яна бьётся так, будто вот-вот вырвется наружу. Внутри всё горит, кровь шумит в висках, дыхания не хватает, и даже здоровые конечности перестают ему повиноваться. Когда он чувствует горячую ладонь Индро на своей коже, весь мир для него сужается до этого прикосновения, до мягкого, уверенного сжатия у его бедра. Индро лишь на краткий миг отрывается от его губ, чтобы взглянуть в глаза. Взгляд у Яна затуманен, лицо раскраснелось, дыхание сбилось, а правая рука судорожно сжимает простыню. Индро вновь склоняется к нему, легко касается его носа своим, и пока их дыхание сливается воедино, его ладонь скользит ниже по животу Яна, медленно, осторожно, будто в каждом прикосновении звучит немой вопрос. У Яна вдруг пересыхает во рту. Никогда прежде его тело не отзывалось на одно лишь прикосновение с такой силой. Никогда он не чувствовал себя столь обнажённым. Таким уязвимым. И вместе с тем, никому он ещё не доверял так, как Индро. Его всего трясёт, и он изо всех сил старается удерживаться в сознании, чтобы сохранить хотя бы последние крохи достоинства. Но хватает одного лишь взгляда в глаза Индро, полные желания, и одного нежного касания тёплой ладони поверх тонкой ткани его исподнего, и всё старание сдержаться в тот же миг рассыпается в прах. Громкий стон, вырвавшийся у Яна из груди, Индро не смог бы заглушить даже самым глубоким поцелуем. Оба на мгновение замирают и вслушиваются в тишину крепости. Сердце Яна так и мечется в груди, но рука Индро не отступает. Напротив. Медленно, осторожно, но с возрастающей уверенностью продолжает свои ласковые поглаживания. Ян отчаянно ловит ртом воздух и сдерживает стоны, до боли прикусывая язык. Отпускает простыню и вместо неё вцепляется в рубаху Индро. Потом резко втягивает воздух... — Ин... Индро... — вырывается у него тихо, почти жалобно. В ответ самый нежный поцелуй. А затем ещё один. Лёгкое касание губ к чувствительной мочке уха, от которого Ян невольно вздрагивает всем телом. И когда он слышит голос Индро, шепчущий ему в ухо ласково и тихо. — Ты мой, Янек... мой... ...за закрытыми веками Яна вспыхивает целое звёздное небо.