Все незажившие раны

— Да постой же! Мы ещё не договорили! — раздражённо окликает Пётр Писецкий и решительно шагает следом за Жижкой, мрачно покидающим трапезную. — А я думаю, договорили, — сухо отрезает атаман. Богута с Кубенкой как раз входят в крепость и удивлённо замирают в дверях, переглядываясь. Жижка и пан Сухдола стоят друг напротив друга, точно два задиристых петуха. Взгляды сверкают, а в воздухе между ними висит такое напряжение, что хоть ножом режь и на хлеб намазывай. — Вот! — восклицает Пётр Писецкий и тычет пальцем в вошедших. — Любопытно было бы узнать, что думают о нашем споре вот эти господа! Богута краем глаза косится на гетмана, и потому, как тот кривит морду, всё становится ясно без молитв и гаданий, бывшему минцмейстеру вовсе не по душе, что в его замке распоряжается кто-то вроде Жижки. — Вы, случаем, не о том ли спорите, как Бергов сумел улизнуть у вас прям из-под носа? — Богута без колебаний становится на сторону Жижки. Хоть он и уважает старого шляхтича за верность королю и за то, что тот отворил им ворота, но прекрасно понимает: войны выигрывают такие, как Жижка. Под его командованием у них хотя бы шанс есть осаду пережить, а то и выйти из неё победителями. Пётр Писецкий кривится, оскорблённый и уязвлённый. — А я-то тут при чём? Вы ему верили не меньше моего! Пока вы тут победу обмывали, он просто взял да и улизнул! — Ёптыть, а можливо вы уж, кончите мозги ебать о том, как этот сраный дерьмоед сдриснул? — устало закатывает глаза Кубенка. — У нас теперь другие заботы... Вдруг из глубины крепости доносится приглушённый стон. Мужчины растерянно переглядываются. — Это ещё что было? — хмурится Пётр Писецкий. — Неужто кто-то так тяжко ранен? Жижка качает головой. — Да вроде не было таких. Пара воинов с мелкими царапинами. Они внизу... — он замолкает и задумчиво приподнимает бровь. — А не пан ли Птачек там стонет? — оборачивается он к Богуте. У священника внутри всё холодеет. Курва, это ж и вправду Птачек, мелькает у него в голове. Я этих двух болванов прибью! Или... лучше сдам Катерине. Пусть она им мозги вправит. Вот так! Богута тяжко вздыхает и лихорадочно соображает, что бы такое ответить, чтоб прозвучало правдоподобно. Ещё нынче утром он всё-таки лелеял крошечную надежду, что Катерина ошибается и между Птачеком и Индро нет ничего, кроме крепкой дружбы. Но потом он распахнул те проклятые двери, и единственное, что Богута тогда узрел, это язык Индро где-то глубоко в глотке пана Птачека. Он думает об этом весь день, о том, как всё это выглядит в глазах Божьих и вправду ли в том есть грех. Вспоминает и слова Катерины про любовь. И о том, какие они, Индро и Ян. Храбрые, отважные, добрые. Даже в случае молодого шляхтича Богута ни на миг не сомневается, душа у него чистая, а сердце золотое. И он решает. Ежели Бог от этих двоих отвернётся, у них хотя бы останется он, Богута. Он любит их сегодня ничуть не меньше, чем месяц назад. Даже больше. И твёрдо намерен оберегать этих двух дурней, столько сколько понадобится. Только бы они, чёрт побери, не усложняли ему жизнь. — Ну да... — наконец вслух вздыхает он и делает скорбную мину. — Это, должно быть, Птачек... Индро пошёл ему раны перевязывать. — Бедолага, — качает головой Пётр Писецкий. — Видно, боль у него нешуточная. Богута усердно кивает. Даже у Жижки на лице появляется что-то вроде сочувствия. — Я надеялся, что всё не так худо. Катерина говорила, он даже помогал ей с травами. — ...а утром вроде бы бодрым казался, — добавляет Кубенка хриплым, печальным голосом. — Надо бы заглянуть к нему! Господи, только не это, в ужасе думает Богута. — Птачеку сейчас покой нужен. Индро за ним присмотрит, — говорит он как можно убедительнее, стараясь, чтобы в голосе не слышалось паники. — А я всё равно пойду! — не унимается Кубенка, выпячивая грудь. — Птачек мой добрый друг! Без меня ему не обойтись! Мы с ним, к слову, крепко спелись! — Объявляет подвыпивший вояка с важным видом. Жижка скептически приподнимает бровь и криво усмехается. — А пан Птачек про то знает? Кубенка надувается, уже собирается огрызнуться, но Пётр Писецкий его перебивает. — Панове, при всём моём сочувствии к страданиям молодого пана, нам наконец следует договориться! Предлагаю не мешкать и отправить к пражанам гонцов с белым знаменем... сообщить, что мы готовы возобновить переговоры! — Знаю, крепость твоя, пане, — примирительно вмешивается Богута, искренне радуясь, что хозяин замка отвёл разговор от пана из Пиркштайна и его оруженосца, — но думаю, в таких делах решать должен Жижка. У него из всех нас поболе опыта в военных делах. Жижка благодарно кивает священнику. — Я так и знал, что вы заодно! — вспыхивает Пётр Писецкий, всплёскивая руками. — Сдается мне, что я пленник в собственной крепости! — Хватит! — Резко обрывает его Жижка. — Ежели удержим крепость и серебро, Йост охотно возместит тебе все убытки. — Ага, — фыркает старый шляхтич. — Только для начала надо эту крепость и впрямь удержать, верно? — Удержим, — твёрдо говорит Жижка. — Назначу командиров, каждый получит свой отряд. Будем держать оборону и, курва, держать её будем как следует! — И кто же будут эти командиры? — хмурится Пётр Писецкий. — Индро с Чертом. Третий отряд стрелки, ими пока буду командовать я. Не будь пан Птачек ранен, поручил бы стрелков ему... но сейчас это невозможно. Его слова прерывает стон, на этот раз куда громче прежнего, а следом доносится чуть тише, но уж больно выразительное всхлипывание. Богута каменеет. Ах вы, срамники, чёрт бы вас побрал! Никакой Катерины! Сам этому проклятому кузнецу такую трёпку задам, что вовек не забудет. — Бедный Птачек! — хватается за голову Кубенка, и в глазах у него блестят слёзы. Богута не уверен, от сочувствия то или от первача. В эту минуту он бы и сам не отказался от второго. Жижка оборачивается к священнику. — Вот холера! А не лучше ли, чтоб Птачеку раны Катерина перевязывала? — Пускается в рассуждения атаман. — У неё руки всё ж помягче будут. Всё-таки Индро кузнец! Как бы он не был с паном чересчур груб... Птачек, как шляхтич, поди привык к иному обращению. — Попробую с Индро потолковать, — отвечает Богута и делает серьёзную мину. — Чтоб с Птачеком бережнее обходился... И желательно, чтоб он не подходил ближе чем на десять шагов. Ежели эта осада плохо кончится, я, ей-богу, надеюсь, в аду мне не придётся делить котёл с этими двумя. Жижка кивает. — Потолкуй с ним. Птачек уже и так натерпелся, да и... нам его надо как можно скорее на ноги поставить. Сегодня на стене его, курва, здорово не хватало. — Я бы его точно бережней перевязывал, — настаивает Кубенка. — А чтоб боль не чуять, лучше всего хорошенько надраться! С последними словами Кубенки Богута в душе полностью согласен. Немного тоскливо он вспоминает свой приход в Ужице. Сейчас бы мог спокойно сидеть в корчме напротив церкви и изводить старосту. А вместо того торчит в осаде, под носом у Сигизмундовских псов и, похоже, заместо воскресной проповеди вскоре будет толкать речь о том, как приглушить стоны от сладкой утехи. Будто я в том большой знаток, усмехается он про себя, вспоминая Боженку. На свете столько прелестных баб, а этим двоим вздумалось мечи друг другу надраивать. Ну да ладно, каждому своё, вздыхает он с покорностью и по привычке поднимает глаза к потолку. И почему-то Богута в тот миг уверен, что Господь его прекрасно понимает.

····⚔····

Господи Иисусе. Господи... Ян утыкается лицом в шею Индро и вцепляется в него, не давая отодвинуться ни на волос. Дышать тяжело, всё тело словно охвачено огнём, а сердце... сердце и вовсе будто выпрыгнуло из груди и весело ускакало прямиком на двор Сухдола. По крайности, так ему чудится. Христовы раны... Он и помыслить не мог, что Индро дотронется до него... там. И уж точно не ожидал, что ему хватит одного короткого, до смешного коротенького, поглаживания любимого кузнеца, и Ян обмякнет в его объятиях, как тряпичная кукла. Хотелось просто провалиться сквозь землю от такого позора. Теперь из своего укрытия он и носа не кажет, думает Ян, ещё сильнее утыкаясь в изгиб шеи Индро. Да он же меня едва коснулся! И то через ткань! Ян стискивает зубы так, что челюсть ноет, лишь бы не застонать вслух. Он и помыслить не мог, что может быть... так. Конечно, в тайных мечтах он о себе с Индро всякого воображал, такого, что порой аж краснел до ушей. Но ничто, ни одна фантазия, не могла сравниться с тем, что он только что пережил. А ведь Ян знавал толк в ласках. В банях он платил самым прелестным, самым желанным мыльщицам. И думал то что они ему дарят, и есть наслаждение. С девками, которым не платил, с покладистыми служанками, с дочерьми ратайских торговцев, там всё сводилось к охоте. К азарту. В их постелях он находил лишь короткую разрядку, забаву, о которой наутро редко вспоминал, и после безо всяких угрызений совести устремлял своё внимание на следующую девицу. И вдруг в его жизнь врывается этот... сборщик репы. Грубоватый увалень с печальными глазами, длинными тёмными ресницами, руками в мозолях и шрамах, с кривоватой ухмылкой и вечными дерзкими шуточками. И не успевает Ян смекнуть, как уже дрожит в его в объятиях, точно капля росы на паутинке. Как? Как так выходит, что с Индро всё до боли иначе? Отчего именно его взгляд жжёт так, что дух захватывает? Отчего именно его губы на вкус будто манна небесная? Отчего именно от его ладоней хочется стонать и остановиться нет мочи? Потому что ты любишь его, дурень. И никого прежде не любил так сильно. Индро начинает замечать, что его Янечек что-то подозрительно долго сопит ему в шею. После того как благородный пан Птачек безвольно обмяк у него в руках, Индро лишь крепче прижал его к себе и решил обождать, пока любимый придёт в себя и хоть что-нибудь скажет. Но Индро уже начинает казаться, что это молчание тянется уж больно долго и начинает понемногу тревожиться. Кузнец даёт ему ещё пару мгновений. Проходит ещё немного времени, и ничего. Индро уже думает, что ежели так и дальше пойдёт, осень настанет, да листва с деревьев посыпется. В конце концов он не выдерживает, чуть склоняет голову и осторожно касается губами виска Янека. Почти сразу чувствует, как тот затаивает дыхание. — Янек? — шепчет он. — Черта с два, — глухо бурчит голосок из-под его подбородка. Индро хмурится, но улыбка всё же просится наружу, уж больно знакомый упрямый тон. — Черта с два что? — допытывается он, пробуя немного отстраниться, но Ян держит крепко. — Черта с два я отсюда вылезу. Мне и здесь славно, — сообщает Ян его шее и, на всякий случай, цепляется за рубаху даже больной рукой в перевязи. Индро не спорит, только осторожно меняет положение, чтобы не повредить раненую руку своего пана. — ...и это потому-у-у что? — тянет он медленно, с любопытством. Повисает тишина. И наконец доносится только. — А вот потому. Вот и весь сказ. Ну всё. Хватит. — А как же мне тебя поцеловать, коли ты прячешься? — С притворной печалью сетует Индро, внимательно следя, проберут ли его слова Янека. Ян ёрзает, заметно колеблется, и его хватка слабеет, самую малость. В конце концов жажда губ Индро оказывается сильнее желания до скончания веков прятаться в изгибе его шеи. Ян неуверенно выглядывает, и Индро тотчас этим пользуется, быстро подаётся ниже, чтобы видеть его лицо. Лицо своего любимого Янечки, всё залитое румянцем, с пылающими ушами. Тот отводит глаза, будто стыдясь. Индро сперва держит слово, чтобы Ян не подумал, будто он его обманул, и мягко прижимается к его губам. Поцелуй выходит таким нежным и ласковым, что вскоре Ян совсем забывает о своём смущении и с тихим, счастливым вздохом растворяется в устах Индро. — Я тебя не обидел? — тихо спрашивает Индро, отстраняясь лишь настолько, чтобы оба могли перевести дух. Ян моргает, глядя на него. Он вечно сомневается в себе... словно и не понимает, что странный тут только я. — Ты меня никогда не сможешь обидеть, — шепчет Ян и говорит это со всей серьёзностью. Индро неловко сглатывает. — Я только... не хотел бы сделать чего такого, что тебе было бы не по сердцу. — ...а мне как раз наоборот, слишком уж по сердцу, — признаётся Ян, и щёки у него вспыхивают румянцем. — И что ж в том вся беда? — Удивляется Индро, не сводя глаз с зарумянившегося лица Янека и всё ещё не веря своему счастью. — Ага... коли я и дольше пары твоих прикосновений не держусь... — с досадой стонет Ян и прикрывает глаза ладонью. Так вот, значит, в чём дело... Слава Богу. Индро едва удерживается от смеха. Он легко может представить, как обиделся бы его Янечек... и как снова спрятался бы. — ...а мне это показалось таким прекрасным, — шепчет Индро. Ян недоверчиво выглядывает сквозь щёлочку между пальцами. На мгновение между ними воцаряется тишина. — Ты не думаешь... что я жалок? — тихо спрашивает Ян. У Индро аж рот приоткрывается от изумления. — С чего бы... Янек, курва, да ведь я тут с тобой переживаю самые лучшие мгновения в своей жизни! Ян некоторое время недоверчиво смотрит на него, а потом вдруг резко хватает Индро за затылок и притягивает к себе. Индро охотно поддаётся. В этот поцелуй он вкладывает все чувства, что переполняют его, твёрдо решив вытеснить из головы Яна любые сомнения. — Янечек? — шепчет он чуть погодя. Это ласковое имя из уст Индро звучит так нежно, что одна благородная душа невольно замирает от счастья. — Ммм? — Ян льнёт к нему ещё ближе, словно тянется к этому чарующему, манящему голосу. — Передо мной тебе не надо стыдиться, слышишь? — Тихо говорит Индро, мягко перебирая его волосы. — Ни за что... и никогда... Ян некоторое время обдумывает его слова, потом поднимает на него взгляд. Медленно сглатывает и качает головой. Он ведь пообещал себе, что отныне будет с Индро честен до конца. Лучше рассказать всё разом, чем держать в себе. Он хочет, чтобы Индро знал о нём всё. Чтобы любил его таким, какой он есть на самом деле, со всеми слабостями и дурными чертами. А их у Яна предостаточно. — Ну... как раз перед тобой мне доводилось стыдиться чаще, чем перед кем бы то ни было, — тихо говорит Ян. Индро хмурится, но не перестаёт гладить Яна по волосам. — Передо мной? С чего бы это? Ян едва заметно пожимает плечами. — С самого начала... с тех пор как ты только появился в Пиркштайне... я только и слышал, какой ты храбрый, умелый, самоотверженный... Мне никто никогда ничего подобного не говорил... Для всех я всегда был только вспыльчивым, безрассудным, да избалованным... Ян говорит так тихо, что Индро приходится напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово. И чем больше он слушает, тем тяжелее становится у него на сердце. — Всякий раз, как я с тобой заговаривал, мне хотелось... показать, что я главный. Всё время казалось, будто я должен быть чем-то большим. Будто все видят, какой я по сравнению с тобой никчёмный... хоть и шляхтич... — Янек... — у Индро так тяжелеет на сердце, что ему нестерпимо хочется просто обнять Яна, укрыть его нежностью и так и баюкать до самого утра. — ...нет, погоди... — останавливает его Ян, слабо качнув головой. — Дай мне договорить... Индро замолкает и кивает. Лишь осторожно притягивает Яна ближе к себе. — Я... почитай всякий раз, как рот открывал, чувствовал себя распоследним дурнем. Небось так оно у меня всегда и было... только вот перед тобой мне уж больно не хотелось выглядеть глупо, — тихо продолжает Ян. — Не хотел быть для тебя тем болваном, что несёт всякую глупую детскую чепуху. Бестолковым пустобрехом. Но всё равно всякий раз умудрялся то сказать, то выкинуть какую-нибудь глупость, после которой боялся, ну всё, теперь ты меня точно за полного осла держишь. Мне было важно, что ты обо мне думаешь... куда раньше, чем ты сам мог бы смекнуть. Раньше, чем я и сам в том разобрался... Он почти шепчет последние слова. — А когда мы пару раз ссорились... я всякий раз был уверен, что теперь то ты точно меня презираешь. Что тебе уже просто осточертело со мной возиться... что я тебя потерял... Голос у него срывается. — Но ты всегда возвращался, — едва слышно добавляет Ян. — А я тебе так и не сказал... как же я был счастлив, что ты меня не бросал, хоть я и вёл себя как распоследний дурень... что не отвернулся от меня. Несмотря ни на что... Он на мгновение прикрывает глаза, просто наслаждаясь близостью Индро и той лаской и нежностью, которой тот сразу его окружает. — Никогда... никогда я не мог бы тобой гнушаться, — тихо говорит Индро и целует его в нос, в подбородок, в обе щёки, пока Янек не вздыхает тихо и почти смущённо. — Тебе не за что стыдиться. И уж точно не перед таким, как я... — Ещё как есть, — упрямо возражает Ян. — Однажды я даже думал, что умру от стыда... или хотя бы надеялся на это. И что значит «уж точно не перед таким, как я»? — Хмурится он. — Янек, да я столько всего натворил, за что мне стыдно... — качает головой Индро. Потом пристально смотрит на него. — Когда это ты хотел умереть от стыда? — спрашивает он с любопытством, пытаясь вспомнить, когда Ян мог чувствовать себя перед ним так скверно. Ян заметно напрягается. Этого ему упоминать не следовало. Но теперь уже поздно брать слова назад. — Когда ты нашёл меня там... в Аполене.

····⚔····

Верёвка больно впивается Яну в ладони, жжёт, будто огнём, пока он волочит тушу мёртвой косули по каменистой тропке меж скал, устланной опавшей хвоей. Задние ноги животного стянуты петлёй, тело тяжёлое, мягкое, скользит по земле, оставляя за собой тёмный влажный след. Ян чувствует, как сердце колотится где-то у самого горла, а ноздри щекочет резкий запах крови. Наконец он добирается до своего укрытия, между двумя скальными выступами, где меж деревьями у него натянута грубая верёвка. Он бросает косулю на землю, тяжело выдыхает, выпрямляется и тыльной стороной ладони вытирает вспотевший лоб. Вечерний свет пробивается сквозь щель между скалами, отбрасывая темные тени на его кожу и рубаху. Вчера охота была неудачной, и потому сегодня он вышел снова. Ему нужны гроши. Нужно ещё много. И всё же... ...завтра он попробует снова. В том лесу у пруда, где на них тогда напали те проклятые разбойники. Там они в последний раз видели Барбоса, как тот выбрался из воды и исчез меж деревьев. Но на этот раз Ян пойдёт искать выше, в скалах. Он берётся за петлю, перекидывает верёвку через ветвь, упирается ногами в землю и начинает поднимать тушу. Канат скрипит, тело косули медленно поднимается, пока наконец не повисает вниз головой. Ян крепко привязывает верёвку и отступает, чтобы размять спину и оглядеть свою работу. Косуля висит неподвижно, её мёртвые глаза широко распахнуты. Ян сжимает челюсти и некоторое время молча смотрит на животное. Он сдержит слово, что дал Индро, поможет найти Барбоса. А может... может, когда он его отыщет, им удастся примириться. Индро будет благодарен, что Ян нашёл его пса. Может, даже растрогается, что Ян сдержал своё слово. И тогда уж наверняка простит ему те глупые, язвительные слова у позорного столба. Ян вытаскивает нож, который неделю назад «позаимствовал» у тросковицкого живодёра, подходит к туше и прикладывает лезвие под сустав задней ноги. Надрезает шкуру по кругу, затем повторяет на другой ноге, а с внутренней стороны ведёт разрез до самой груди. Кровь стекает ему на пальцы и липнет к ногтям. Ян начинает осторожно снимать шкуру, руками отрывает её от мяса, а ножом помогает лишь там, где она держится слишком крепко. Под его пальцами обнажается розовое, ещё тёплое мясо, сухожилия и мышцы. На мгновение он останавливается, опирается ладонью о холодный камень и тяжело переводит дух. Косуля покачивается перед ним на верёвке, капли крови бесшумно падают на утоптанную траву. Ян стоит неподвижно, всё ещё с ножом в руке, и прислушивается к тишине среди скал. Ему не хватает Индро. Не хватает так сильно, что он уже не раз всерьёз задумывался, а не проглотить ли гордость и не отправиться снова в Тахов. И на этот раз поговорить с ним. Но... что бы он ему сказал? Что, ежели Индро спросит, чем Ян всё это время занимался? Ян сглатывает. Нет. Этого он признать не может. Что опустился так низко. Он вытирает нож о старую тряпку, разминает окоченевшие пальцы и принимается за передние ноги косули. Перекидывает их через верёвку, чтобы туша висела ровно, и принимается потрошить. Он вскрывает брюхо косули осторожно, стараясь не задеть внутренности. Туша ещё тёплая, когда он запускает руку внутрь и начинает вытаскивать потроха, печень откладывает в сторону на камень, мясник охотно её возьмёт. Кишки и желудок отбрасывает в кучу рядом. Ян откидывает со лба потные волосы и подходит к корзине, спрятанной в расщелине под скалой. Там у него лежит несколько более-менее чистых тряпок, грубое полотно и мешок, который всучил ему тросковицкий мясник, сказав, что мясо должно выглядеть «как с охоты», а не как добыча дичекрада. Ян медленно начинает отделять окорока, вырезает спинные мышцы, аккуратно снимает их с костей, заворачивает в тряпки и укладывает в мешок. Печень заворачивает отдельно, за неё он получит больше, ежели она будет чистой и целой. Солнце уже начинает клониться к закату, когда Ян решает развести огонь. В котле осталось немного утреннего гуляша, мало, чтобы как следует насытиться, но готовить что-то новое займёт слишком много времени, а Ян уже итак устал. Ян отирает руки о штанины, после закидывает мешок с мясом на плечо, чтобы отнести его в малую пещеру, нишу в скале, где всегда прохлада стоит, и за весь день солнце туда не заглядывает. Потом суёт нож за пояс и берётся за верёвку, снять остатки туши. Когда он оглядывает разгром вокруг себя, тёмную кровь на камнях и в траве, грязную шкуру, что липнет к скале, да груду внутренностей, над которой уже мухи вьются, он невольно криво усмехается. Скоро тут душок пойдёт похлеще, чем в ратайском свинарнике. Он осторожно принимается ослаблять верёвку и вдруг позади, в кустах, что-то шуршит. Ян застывает. Поднимает голову, пальцы всё так же крепко держат верёвку. Звериные шаги. Быстрые. По звуку крупнее лисицы, но легче оленя. Волки. А то кто ж ещё. Кровь, мясо, сумерки сгущаются... Сердце у Яна вдруг начинает колотиться так, будто выскочить хочет. Он косится на камень, к которому прислонён его лук. Позаимствованный, как и всё прочее, что при нём нынче. Медленно тянется к ножу и начинает разворачиваться к теням, пятясь ближе к скале... ...когда из кустов прямо на него выскакивает... Барбос. У Яна словно от сердца отлегло, на миг он даже пошатывается. Пёс налетает на него, машет хвостом, лает и скулит, прыгает лапами на грудь и норовит лизнуть прямо в лицо. — Барбос... Барбоска! — выдыхает Ян с облегчением, приседает, притягивает пса к себе и зарывается пальцами в густую шерсть. — Ах ты ж псина дурная, вот же диво... глянь-ка на себя...где ж тебя носило, засранец... — смеётся он, всё ёщё не веря своим глазам, и чешет его за ушами. Яна захлёстывает такая волна радости, что дух перехватывает, и только теперь он понимает, сколь тяжко и скверно было коротать все эти дни одному, без единой живой души рядом. Но пока Барбос с довольным рычанием носится вокруг него, в голове Яна наконец мелькает вопрос - Откуда ты тут взялся? Он поднимается и вглядывается в полумрак. Барбоса ведь... уже несколько седмиц нигде видать не было. А коли он нынче здесь, кто-то же его привёл? И тут из тени, откуда примчался Барбос, выходит ответ на его вопрос. Тёмная, бесшумная фигура, чьи шаги по камням едва слышны. Знакомая. До боли. Индро, сжимая в руке короткий меч, смотрит на него в изумлении. У Яна на миг слабеет рука, окровавленный нож едва не выскальзывает из пальцев и не падает на земь. Он просто стоит, глядит на Индро и впервые в жизни чувствует, что лишился дара речи.

····⚔····

Индро бесшумно пробирается меж валунами, ладонь лежит на рукояти меча. Взгляд его прикован к следам в опавшей хвое. Барбос бежит чуть впереди — хвост трубой, навострив уши. Индро вытаскивает меч. Вот только... что-то тут совсем не так. Пёс не ведёт себя настороженно, как обычно, когда чуёт чужака. Не рычит, не скулит, даже не оглядывается, чтобы проверить, следует ли за ним хозяин. Он просто мчится вперёд, всё быстрее, с каким-то радостным нетерпением, словно... Индро на мгновение замирает, хмурится. Чего он так хвостом машет? И отчего не залаял, коли учуял чей-то запах? Ещё несколько шагов, и пёс уже шмыгает в тень под скалой. Индро напряжён, как струна, и глаз с него не сводит. И тогда он видит. Барбос выскакивает к маленькому костерку, устроенному в неглубоком укрытии меж камней. И тотчас к нему склоняется фигура в тёмной рубахе. Пёс бросается незнакомцу на грудь, скребёт лапами, скулит и лижет лицо, будто признал. Индро резко втягивает воздух и прячется за ближайшее дерево. Да нет... Быть того не может... И всё ж это он. Золотистые волосы, что будто горят в свете костра. Тонкие длинные пальцы, перепачканные кровью, сжимают нож. И голос, который Индро узнал бы из тысячи, пусть нынче он тихий и дрожащий. — Барбос... Барбоска! У Индро в тот миг тяжелеет в животе, горло сжимает так, что и вздохнуть трудно, голова на мгновение идёт кругом. Это... и есть тот самый дичекрад? Тот самый Призрак? Ян? Нет. Быть того не может. Как там говорил ловчий Варел? Охотится он, проклятье, умелисто. Стреляет, мол, дьявольски метко. Что ни выстрел, то в яблочко. Великий лучник. Да только после него срач кругом, кровавое месиво. Зверя потрошит кое-как... Курва. Индро делает ещё шаг ближе, желая убедиться, не мерещится ли. Мужчина у костра замирает, поднимается на ноги, и его взгляд устремляется прямо на Индро. В полумраке глаза у него широко распахиваются. Рука Индро, что сжимает меч, медленно опускается. Некоторое время они лишь молча таращатся друг на друга. — Индро? — тихо. Неверяще. Виновато? Индро стоит как вкопанный, даже вдохнуть не в силах. Наконец выдавливает: — ...пан? Его голос грубее, чем Ян ожидал. В нём слышится разочарование и ещё нечто такое, что тяжёлым комом оседает в груди. Страх. А взгляд, каким Индро на него смотрит, бьёт больнее, чем плеть по голой коже. Индро стоит, словно в землю врос. Пальцы всё ещё сжимают меч, хоть он уже и сам не ведает зачем. В голове у него гудит только одна мысль. Ян. Ян и есть тот дичекрад. Он видит перед собой этого человека — своего пана, своего ближайшего друга — как тот стоит возле освежёванной косули, с руками в крови, неподалёку от кучи смердящих внутренностей. У пояса болтается наполовину пустой кошель с грошами, одежда на нём грязная, а в глазах — стыд. Ян глядит на Индро и едва держится, чтобы не рухнуть. Больше всего на свете ему сейчас хочется провалиться прямиком в пекло. Убраться прочь. Или хотя бы зажмуриться и силой воли заставить Индро исчезнуть. Но ни на что из этого он не способен. Вместо того его гордые губы чуть подрагивают. Он прикусывает язык, чтобы удержать глупый всхлип, что рвётся из горла — звук, полный стыда, досады и раскаяния... но вместе с тем и облегчения оттого, что Индро цел и невредим. Индро сглатывает. Но взгляд его становится жёстким. — Меня сюда небаковский ловчий послал. Мол, тут дичекрады пошаливают, — говорит он тихо, но в голосе звенит сталь. — И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто тут дичь губит, верно? Он окидывает Яна взглядом с головы до пят. Ян пылает от стыда. Хоть уже почти стемнело, он уверен, что Индро всё видит. Всё. Всю его мерзкую нищету. Весь этот срам. Он не знает, что сказать. И потому молчит. — Боже правый, — выдыхает Индро. — Неужто не мог другое занятие сыскать? Деньги ведь как угодно можно заработать! Он на меня злится, понимает Ян. Ненавидит меня. В голосе Индро нет ни крупицы облегчения от того, что он его сыскал. Лишь злость и тихое, тяжёлое разочарование. Чего ещё он, дурья башка, ждал? Яну до усрачки хочется разреветься. Больше всего на свете он желает лишь одного... чтобы Индро не уходил. Чтобы положил руку ему на плечо и сказал, что всё сладится. Что прощает. Но тому не бывать. Ян прекрасно знает, что натворил. Как тогда, у позорного столба, оттолкнул Индро от себя раз и навсегда. Как колол его словами куда больнее, чем давеча ножом ту косулю. И глаза Индро нынче о том ему напоминают. Ян бы с радостью вымолил у него прощение, хоть на коленях, да гордость не даёт. Та самая проклятая гордость, что делает из него не пана, а остолопа. Ян лишь переводит взгляд на косулю, поднимает руку и снова принимается ослаблять верёвку, упорно избегая взгляда Индро. А потом, всё так же стоя к нему спиной, наконец заговаривает. Ян и сам толком не ведает, что за слова слетают с его языка. Бормочет очередную чепуху. Пустые фразы о благородстве, его шляхетской важности. Об охоте и грошах, что он выручит за мясо. О нарядах, какие им купит, чтобы можно было на свадьбу явиться и послание Бергову доставить. — ...куда лучше, чем эта твоя дурацкая затея с кузницей. Голос у него чуть срывается, когда краем глаза он замечает по-прежнему неподвижную фигуру Индро, и Ян вновь тотчас отводит взгляд, смотрит в сторону — на тушу, Барбоса, куда угодно, но не на своего оруженосца. Индро тяжело, устало приваливается плечом к скале у кострища, всё так же наблюдая за Яном из-под полуопущенных век. В груди у него стягивается тяжёлый, давящий узел. — Это преступление, караемое смертью, — говорит он наконец, прерывая болтовню Яна. Он не может понять, как Ян так легко может отмахиваться от всего этого — от сырого, вонючего логова, от дичекрадства, от петли, что уже маячит у него за спиной. Ян недолго молчит, потом небрежно машет рукой и продолжает возиться с тушей. — Но ведь это дело особенное. Мы же посланники! Просто нам не повезло. Коли пан Бергов про то проведает, даже дичекрадством не сочтёт. Он всё болтает и болтает, не замолкая, продолжая управляться с тушей. Наконец стягивает косулю вниз, отволакивает её за камень и наполовину прикрывает полотнищем. Индро устало трёт виски. Он поверить не может тому, что видит и слышит, голова уже начинает раскалываться. — ...надобно на то шире глядеть. — Господи Иисусе. Ты хоть смекаешь, что ежели тебя поймают, пан Бергов про то даже не узнает? — Ну, стало быть, отрадно, что меня сыскал ты, а не кто-то другой, — бросает Ян куда-то в сторону скалы. — Ты понимаешь, что ежели я ворочусь с пустыми руками, они пошлют кого-то другого? Кого-то, кто с этим самым «Призраком», что режет у них зверьё, церемониться не станет. В голос Индро, помимо досады, начинает закрадывается и тревога. —«Призрак», говоришь? А что, не такая уж дурная кличка, — усмехается Ян, только Индро подмечает, что усмешка та не настоящая, пустая. Индро настораживается и приглядывается к Яну внимательнее. — ...с такой то байкой на свадьбе девки сами к нам липнуть станут. Индро всё так же молча глядит на Яна. И, наконец-то, видит. Его пан избегает взгляда. С той самой поры, как Индро его нашёл. Всё время отводит взгляд, то к костру, то на Барбоса, то на скалы, то в лес. Будто нарочно глядит куда угодно, только не на него. Или ему чудится, или его пан и впрямь дрожит? Индро медленно выдыхает. Только теперь до него доходит, что всё это время, пока Ян толкует о том, что сделает, он говорит не только о себе. Он говорит о них. Мы вдвоём. Нам надобно. Мы управимся. Мы приоденемся. Он по-прежнему рассчитывает на него, на Индро. После всего, что они друг другу наговорили. После всего, что между ними было. И всё равно... хочет, чтобы Индро был рядом. Индро в тот миг понимает, что эта ухмылка, этот беспечный тон, эти показные насмешки и заносчивость — всего лишь притворство. Ещё одна маска. Потому что всякий раз, когда Ян на миг умолкает, плечи у него чуть поникают, взгляд падает вниз, и он поспешно моргает, будто гонит прочь подступившие слёзы. Гнев Индро понемногу сходит на нет, и вместо него остаётся только боль в груди. С Яном творится неладное. Он не в безопасности. И всё это дурацкое представление — лишь способ утаить правду. И как бы Индро ни злился и ни держал на него обиду, он не может унять того, что чувствует к Яну. Это всё равно его пан. Его самый близкий друг. Человек, что однажды спас ему жизнь. Тот, кто ему по сей день дороже всех остальных. — Довольно, — тихо говорит он. — Прекрати. Ян замирает, рука, которой он давеча подбрасывал полено в огонь, так и повисает в воздухе. Он медленно поднимает голову. — Чего? — Хватит, — продолжает Индро, и в глазах у него вспыхивает решимость. — Кончай с этим. — Что ты мелешь, Индржих? С чем кончать, ради всех святых? — Ян пытается усмехнуться, но в голосе уже нет той фальшивой бодрости. Индро ничего не отвечает, лишь качает головой, оглядываясь вокруг. Переводит взгляд со скал на маленькое кострище, на закопчённый котёл с остатками какой-то мутной похлёбки, на грязную лежанку под каменным навесом, на кучу кишок и смердящих шкур, на мёртвую косулю под полотнищем. Ну вот и погляди, думает Ян, и горло у него сжимается от обиды. Видал теперь, какой я жалкий посмешник. Он опускает взгляд к огню, и какое-то время слышно лишь, как ветер шумит в кронах деревьев. Ян медленно вытирает руки о подол рубахи. — ...я и так уже порядком грошей выручил, — бормочет он наконец. — Пожалуй... сыщу себе другое занятие. Он силится усмехнуться, но на лице проступает лишь усталый, печальный след от улыбки. Индро ещё малость стоит неподвижно, после лишь молча кивает. Ему будто полегчало чуток, но в груди всё равно ноет, стоит только поглядеть, как Ян из последних сил держится, чтобы не выдать себя. — Ладно, — говорит он. — Даёшь слово? Ян наконец отворачивается от огня и глядит Индро прямо в глаза. — Да. Индро ещё какое-то время стоит на месте, кулаки сжаты до побелевших костяшек. В горле комом застряло столько невысказанных слов, что и дыхнуть тяжко. Он и сам не ведает, что сказать, да и сыщутся ли такие слова, чтоб уладить всё, что между ними нынче разладилось. Медленно он поворачивается. Он чувствует, как взгляд Яна жжёт ему спину. Но оба молчат, когда Индро делает первый шаг прочь от костра. Потом второй. Третий. Останови меня. Скажи, чтобы остался. Прикажи. Прошу тебя... Каждый следующий шаг даётся тяжелее предыдущего. Барбос тихонько поскуливает и семенит следом за Индро, но то и дело норовит оглянуться назад, на Яна. Индро не оборачивается. Не раньше, чем когда лесная тьма смыкается за его спиной. И только тогда поднимает голову и смотрит назад. Ян сидит у огня, сгорбившись и опустив голову. А Индро... так и не в силах уйти. Просто не может. Он останавливается под невысокой скалой, верхушка которой нависает над маленьким лагерем Яна. Валуны и густая можжевеловая поросль вокруг дают достаточно укрытия, чтобы остаться незамеченным и при этом хорошо видеть всё, что происходит внизу. Он осторожно оглядывается по сторонам, затем упирается ладонями в камень и бесшумно подтягивается наверх. — Ложись и не высовывайся, — шепчет он Барбосу. Пёс послушно ложится рядом. Когда Индро устраивается на холодном камне, плечи у него, наконец, немного расслабляются. Но тревога по-прежнему не отпускает. Он не может уйти сейчас, когда видит, как Ян несчастен и одинок. В таком состоянии тот легко может утратить бдительность. А ежели вдруг нападут волки? Индро бы себе этого никогда не простил. Он стягивает гамбезон, сворачивает и подкладывает его под себя, устраясь в неглубокой выемке меж камнями. Лежит тихо, прикрыв глаза, но прислушиваясь к каждому звуку. Он не может оставить Яна одного. Не этой ночью.

····⚔····

Ян сидит у костра и глядит на пламя. В маленькую миску он старательно выскребает из котелка последние крохи тушёного мяса. Его выходит куда меньше, чем он ожидал. Ян тяжко вздыхает и принимается за еду. Через пару ложек миска уже пуста, а в брюхе всё так же урчит, голод никуда не делся. Покончив с едой, он ещё долго сидит неподвижно — руки сцеплены на коленях, голова понуро опущена. С костра то и дело летит пепел и оседает у него в волосах, пальцы всё ещё перемазаны кровью, да только сил подняться и добрести до ручья умыться у него уже не осталось. Наконец он медленно тащится к своему убогому ложу, берёт старую шкуру и грязное одеяло, стелет их прямо на сырую землю, поближе к огню. Ложится на спину и устремляет взгляд в чёрное небо над скалами. Перед глазами вновь и вновь всплывает взгляд Индро — тот самый первый миг, когда он посмотрел на него с удивлением, гневом и тем невыносимым... разочарованием. Ян резко зажмуривается и натягивает одеяло на голову, будто надеясь, что образ исчезнет. Да только легче не становится. Напротив, в памяти разом всплывают все те слова, что так и остались несказанными. Все извинения, застрявшие в горле. Все просьбы, на которые у него так и не хватило духу. Он больше не в силах сдержаться, рыдания сами рвутся из груди, сперва сухие, приглушённые, задушенные в одеяле, которое он прижимает ко рту. Но спустя миг он выпускает его, в отчаянии закрывает лицо обеими ладонями, пытаясь перевести дух, и всхлипы становятся всё громче. Всё безутешнее. Он плачет долго. Пока силы совсем не покидают его. Пока глаза не тяжелеют от слёз, а дыхание понемногу не успокаивается. Что же я, дурень, учудил? На кой ляд позволил ему уйти? Кабы Индро теперь воротился, Ян уже ничего бы от него не таил. Всё бы ему выложил и попросил бы лишь об одном — возьми меня с собой, куда бы ни держал путь. И прощения бы вымолил. Теперь-то у него хватило бы духу. Да только поздно. Индро ушёл. Оставил его здесь. И Ян его не винит. Ни капли зла не держит. За что тут злиться? Кому охота якшаться с тем, кто сам себя в такую срань загнал? Напоследок перед его глазами вновь встаёт лицо Индро, прежде чем, наконец, его одолевает милосердный сон.

····⚔····

Индро лежит на скале над маленьким лагерем и тихо наблюдает, как Ян сидит у костра и медленно ест скудную порцию того невзрачного варева со дна потёртого котелка. Тяжесть в груди нарастает, когда он видит, как Ян подтягивает шкуру поближе к огню, устраивается на ней и какое-то время лежит на спине совершенно неподвижно, уставившись в небо. Он выглядит ужасно уставшим. Потерянным. И вдруг Индро слышит это. Всхлипы — такие громкие, что долетают даже до его укрытия. Он замирает, приподнимается и щурится, пытаясь убедиться, что ему не померещилось. Но нет — Ян и вправду закрыл лицо ладонями и плачет. У Индро внутри тяжелеет, будто желудок набили камнями. Его так нестерпимо тянет спуститься вниз, обнять Яна, унять этот горький плач, утешить его, сказать, что всё ещё сладится, что он вовсе не так одинок, как ему кажется. Но он не двигается с места. Когда Ян, наконец, выбившись из сил, засыпает, свернувшись калачиком, Индро закрывает лицо ладонями и понуро опускает голову. Он чувствует себя самым жалким человеком на свете. Оттого, что не нашёл в себе смелости воротиться к своему пану, схватить и утащить его обратно в Тахов, хоть бы и перекинув через плечо, ежели бы тот стал упираться. Что просто лежит здесь, караулит... и ничего не делает. Он ещё долго не может сомкнуть глаз, даже когда Ян уже тихо и ровно сопит во сне.

····⚔····

Птицы ещё не начали петь, но утренний свет уже понемногу просачивается сквозь листву. Индро тихо сползает со скалы, гладит зевающего Барбоса, достаёт мешочек с грошами и свёрток с едой — хлеб, мешочек копчёного мяса, сладкие лепёшки и сыр — и всё это бесшумно кладёт рядышком со спящим Яном. Он ещё немного стоит там, печально глядит на него, а потом, не коснувшись его плеча, не сказав ни слова, исчезает в тени леса. Ян просыпается с ощущением, будто за ним кто-то наблюдает. Резко распахивает глаза и садится, всё ещё наполовину во сне. Огонь давно погас, и в холодном утреннем свете его маленький лагерь кажется ещё более одиноким, чем накануне вечером. Какое-то время он просто сидит, вслушивается в лесные звуки и тяжело дышит. Потом замечает рядом на одеяле кожаный мешочек и пахучий свёрток. Он разворачивает его и замирает. Хлеб. Вяленое мясо. Сыр. А в мешочке гроши. Много больше, чем он выручил за дичекрадство с той поры, как их дороги с Индро разошлись. У Яна перехватывает горло. Он поднимает глаза и оглядывается, но Индро уже ушёл. Выходит, он тут всю ночью околачивался? Должно быть, где-то поблизости. Стало быть слыхал, как я разнылся, словно сопливый мальчишка. Сжимая мешочек в руках, Ян долго вглядывается вглубь леса. И вдруг на него наваливается всё разом — тяжесть этой ночи, стыда, одиночества. Он снова остался совсем один. Без единственного человека, рядом с которым ему хочется быть. Без своего единственного друга. Он обнимает колени и прячет лицо в сгибе локтя. И в этой холодной утренней тишине он остаётся сидеть в отчаянии, молча, беспомощно, чувствуя, как сквозь пальцы ускользают последние крупицы надежды на то, что между ним и Индро когда-нибудь всё будет, как и прежде.

····⚔····

Индро чуть напрягается, как всякий раз, когда Ян, или кто-нибудь другой, вспоминает его «охотничьи» времена. Тогда он и впрямь на него злился. Когда разузнал, каким промыслом его пан вздумал зарабатывать на жизнь, он едва с ума не сошёл от тревоги. И не без причины. Стоит только вспомнить бледное, перепуганное лицо Яна, ноги, дрожащие на плахе, и петлю, затянутую у него на шее, и Индро становилось дурно. А Ян и теперь, спустя столько времени, глядит на него виновато. Но Индро уверен, нынче Ян на такое уже не пойдёт. Бог миловал, итак за ту дурь с него взыскали сполна. — Ну... признаю, из всех твоих дурных затей эта была, пожалуй, самой дурной, — тихо говорит он, и уголки губ всё-таки тянутся в улыбке. Ян облегчённо выдыхает, в голосе Индро нет ни злости, ни упрёка. Это придаёт ему смелости. — Пока, выходит, так, — кивает Ян и тоже улыбается. Осторожно щекочет Индро указательным пальцем по шее. — Когда ты меня там сыскал... я, ей-богу, сроду так не срамился, как тогда, — выдыхает он. — А ты... ты глядел так люто, что я на миг чуть в штаны не наложил, думал, врежешь мне как следует, — смущённо добавляет Ян и сглатывает. Индро смеётся. — По правде сказать, я и впрямь подумывал всыпать тебе по благородному заду, — признаётся он. Но вопреки своим словам склоняется и легонько чмокает Яна в губы. — Я злился, это правда. Только не из-за той нашей глупой перебранки. Я за тебя до усрачки перепугался, понимаешь? Боялся, схватят тебя и худо тебе будет. Он ласково трётся носом о нос Янека, чтобы показать, он не сердится. Что это всего лишь дурные воспоминания, о которых теперь можно говорить спокойно. Что всё это уже позади. — Кабы ты тогда и впрямь мне врезал, может, я бы там всякую околесицу не нёс... — качает головой Ян. — Я и сам толком не ведал, что лопочу... Только одно в голове вертелось — не хочу, чтоб ты уходил. Не хотел я больше без тебя оставаться. — Я тоже больше без тебя не хотел... — шепчет Индро. Ян утыкается лицом в подушку. — Худо у нас тогда с разговорами выходило, верно? — Главное, что теперь у нас всё выходит... — Индро проводит ладонью по щеке Яна. — Ну... иногда. Когда ты не слюнявишь мне шею, — поддразнивает он, и Ян обиженно шлёпает его по руке. — Индржих! Индро лишь смеётся. Ян довольно прижимается к нему. Нет на свете ничего лучше этого, думает он. Нет ничего милее, чем лежать рядом с Индро, когда тот счастлив. Индро перехватывает его влюблённый взгляд, и на несколько долгих мгновений оба оказываются заняты куда более приятным делом. Когда они наконец отрываются друг от друга, Индро с любопытством глядит на Яна, и в глазах у него вспыхивает озорной огонёк. — Янек? — спрашивает он с лукавой улыбкой. — Мм? — Ян поднимает на него затуманенный взгляд, всё ещё не совсем оправившись после долгих томительных поцелуев. — Мне тут вдруг подумалось... а когда ты впервые начал воображать меня без рубахи? Ян поперхнулся. — Христовы раны, Индро! — А чего такого? Мы ж условились, друг от друга ничего не таим! — Индро невинно хлопает ресницами. — Думаешь, я тебе в таком признаюсь? Да я ж вижу, как ты потешаешься, засранец! — возмущается Ян, вспыхнув до ушей. Индро довольно поджимает губы. — Поди давненько уже на меня заглядываться начал, колись? Ян утыкается ему в рубаху и стонет. — Янек... ну полно тебе! Это после того было, как я из лагеря Сигизмунда воротился? Когда меня целую неделю не было? — выспрашивает Индро, вспоминая, сколько радости было на лице Яна, когда тот увидел, как он спешивается с Сивки. Как весело окликнул его с верхнего этажа корчмы и чуть через перила не перевалился. А потом весь вечер от него не отходил, даже пару раз сам сходил ему за кружкой пива. — Ничего тебе не скажу! Индро приоткрывает рот. — Ещё раньше? Так это на той охоте, куда ты меня вытащил? Ян закатывает глаза. — Мы с тобой охотились не раз. — Я про ту, где ты всё болтал про Каролину из Мисковиц, дочку пекаря. — А, про эту... Ты про ту охоту, где мы напоролись на солдат Сигизмунда, — он пытается свернуть разговор в сторону. Но Индро тут же настораживается и прищуривается. Ах, вот оно что... — А как ты вообще с той Каролиной знакомство свёл? — невинно спрашивает Индро будто бы невзначай. Ян пожимает плечами. — Да просто... Шла она какие-то травы рвать... А я на охоту ехал, вот и повстречались. — Какие травы? — интересуется Индро. — Почём мне знать, Индро, ты ж у нас почти лекарь, — Ян сглатывает и беспокойно косится в сторону, встретив испытующий взгляд Индро. — Плечо у меня, к слову, что-то опять разболелось... — жалуется он поспешно, явно стараясь замять разговор. — А того столяра, стало быть, не смущало, что его дочка за травами аж к Богуновицам таскается? У Мисковиц, что ли, в лесу ни одной не растёт? — продолжает Индро как ни в чём не бывало. — Да я почём знаю, может, и не растёт... он же столяр, а не знахарь. А мне, пожалуй, календула бы не помешала, мазь какая-нибудь, — Ян корчит страдальческую мину, но в глаза Индро старается не смотреть. Ну погоди. Я тебе покажу Каролину. — Хм, чудное дело... — Индро задумчиво чешет подбородок. — Я в Мисковицах бывал не раз, а столяра там, насколько я помню, отродясь не было. Ян замирает. Поспешно начинает жалобно растирать правой рукой левое плечо. — К тому ж, коли память мне не изменяет, давеча ты говорил, будто девица та из Богуновиц, а не из Мисковиц, — добавляет Индро, прищурившись, и уголки губ у него лукаво подрагивают. — М... может, и так, — Ян прочищает горло. — Верно, из Богуновиц. Совсем я от боли всё напутал. — Вот беда. Сейчас смажем, — серьёзно говорит Индро, хотя глаза у него искрятся от веселья. Ян облегчённо выдыхает, когда Индро садится и начинает шарить в сундуке возле кровати. Достаёт глиняную баночку с мазью, поворачивается к Яну и помогает ему сесть. Осторожно развязывает узел перевязи на шее, чтобы добраться до плеча. Зачерпнув пальцами душистую мазь, он мягко начинает втирать её в кожу неторопливыми, ласковыми движениями. — Хочешь услыхать тайну? — тихо спрашивает Индро, и у Яна от этих прикосновений даже пальцы на ногах поджимаются. — Какую такую тайну? — улыбается Ян. Индро склоняется ближе и легонько целует его в порозовевшее ушко. У Яна перехватывает дыхание, и по всему телу прокатывается горячая волна сладкого волнения. — А знаешь, пан мой... — мурлычет Индро ему прямо в ухо так, что у Яна невольно пересыхает в горле, — в Богуновицах тоже никакого столяра не сыщется... Ян давится воздухом. — ...и пекаря там тоже нет, коли уж на то пошло. Индро с явным удовольствием наблюдает, как перепуганное лицо Янечка заливается краской, пока он снова укладывает его руку в перевязь. — И ещё мне чудится... — продолжает он без всякой жалости и крепко затягивает узел, — что никакой Каролины там тоже не водится. — Ну... стало быть... она мне другое имя назвала, — сипло выдавливает Ян. Индро скрещивает руки на груди и всё так же весело ухмыляется. — ...или какой-нибудь брехливый благородный пан нарочно всё это выдумал, чтобы его оруженосец приревновал, — поддразнивает он. Ян некоторое время смотрит в пол, потом тихо вздыхает и поднимает на Индро щенячьи глаза. — Ну и... приревновал? Взгляд Индро мгновенно теплеет. Он медленно садится перед Яном, кладёт ладони ему на колени и склоняется к его губам. — Ещё как, — шепчет он между поцелуями. Сердце Яна радостно трепещет. Три заветных слова уже вертятся у него на языке, но страх заставляет его проглотить их. Он боится спугнуть Индро. Боится зайти слишком далеко. — В Малешове... — вместо этого шепчет он. Индро чуть отстраняется, задерживает дыхание и смотрит на Яна внимательно и нежно. — Когда ты пришёл за мной... я уже знал, что хочу тебя... вот так... — Ян прислоняется лбом ко лбу Индро. — Но, думаю... я чувствовал это ещё задолго до того. Просто боялся себе признаться... Индро ничего не отвечает. Но в те мгновения, что следуют после, один знатный шляхтич, беспомощно стонущий под руками кузнеца, думает, что иногда говорить правду — вовсе не так уж и плохо.

····⚔····

Рано утром после атаки сотник Томаш снова стоит у входа в дом, где в последние часы «командует» Брабант. Уже снаружи слышен звон кубков, смех и напыщенный рассказ о том, как когда-то сам француз «уложил три десятка венгров своим танцем с рапирой». Томаш стискивает зубы и глубоко втягивает холодный воздух. Он надевает на лицо дружелюбную улыбку и входит. Брабант развалился на стуле, шляпа набекрень, вокруг него несколько пражских солдат. Завидев Томаша, он расплывается в улыбке. — А-а, mon ami! Месье капитан Томаш! Заходи, заходи, сейчас я покажу тебе, как сегодня к сумеркам мы возьмём эту проклятую крепость также, как Александр взял город Тир! Пражане, из уважения к сотнику Бергова, начинают потихоньку расходиться. Томаш лишь прищуривается, едва сдерживая желание закусить язык от досады. Всё же подходит к столу и спокойно скрещивает руки на груди. — Именно по поводу планов я и пришёл, друг мой... Думаю, нам стоит их обсудить. Брабант удивлённо вскидывает бровь. — Mais oui? Говори, друг мой, говори! Томаш опирается бедром о стол и некоторое время молча наблюдает за французом, который стряхивает с рукава пылинку и важно ему улыбается. Наконец он откашливается. — Пан Брабант... знаешь историю об осаде Кастель-Орваля? — спрашивает он небрежно, почти с любопытством. Брабант сразу выпрямляется, глаза у него загораются. — Mais oui, разумеется! Всякий, кто хоть раз командовал осадой, знает про Орваль! А к чему ты ведёшь? Томаш мысленно усмехается. Конечно знаешь. Хотя я только что её выдумал. — Значит, помнишь и то, почему тамошний командир Сен-Лоран во время осады потерял половину своих людей и всё равно был вынужден капитулировать, — продолжает Томаш серьёзно. Брабант на мгновение колеблется, но тут же важно кивает. — Eh… naturellement. Томаш слегка склоняет голову. — Я и не сомневался в твоей осведомлённости, друг. Тогда ты знаешь, что Сен-Лоран шёл в атаку каждый день, как безумец. Разграбил все деревни вокруг замка, брать уже было неоткуда, его люди валились от усталости после ежедневных боёв. А ведь стоило только подождать, пока у защитников кончится еда, и они сами открыли бы ворота. — Да, да, очень неразумный человек, — качает головой Брабант. — Именно так, пан, — ликует в душе Томаш. — Когда он наконец прекратил атаки, у него оставалось всего несколько десятков людей, и даже измождённые защитники легко их разбили. Брабант закатывает глаза, будто одно лишь упоминание о Сент-Лоране ему оскорбительно. — Дилетант, — фыркает он. — Вот что бывает, когда действуют сгоряча, вместо того чтобы подумать. — И всё же... — Томаш кивает в сторону окна, откуда виден лагерь пражан и далёкие стены крепости, — ...ты хочешь поступить точно так же. Бросаться в атаку день за днём, терять людей, хотя мы можем победить, если просто подождём и заставим их самих пасть на колени. Не забывай, осадные машины пока ещё в пути. Брабант на мгновение задумывается, а потом лицо его светлеет. — Ах, да! Ты прав, mon ami! Что я за командир, если буду повторять ошибки Сен-Лорана! Этого не будет. — Он хлопает себя по груди. — С этого момента бережём силы. Никаких ежедневных атак! Будем терпеливы. Пусть там, в крепости, сами поймут, что против нас у них всё равно нет шансов. Француз поднимает кубок вина. — За падение нашего Кастель-Орваля! Томаш кивает и опускает взгляд, чтобы скрыть усмешку, тронувшую уголки губ. Превосходно, командир Сен-Лоран. Твоё вымышленное имя, возможно, нынче спасло не одну жизнь. А может, и жизнь самого Индро. Время. Вот что сейчас нужно Томашу. Время, чтобы придумать, как действовать дальше. Пока Индро с товарищами в крепости ещё не начали умирать от голода. Капитан задумчиво выдыхает. Может, за это, Элишка, меня потом сразу отправят к тебе.

····⚔····

— Ветер, курва, а эти сволочи всё качаются! — ворчит Богута, когда его болт снова проходит мимо соломенной птицы. — Где ты тут ветер нашёл, дурень? — огрызается Жижка. — Ты ж кругом стенами обложен. С первого приступа пражан уже минует неделя, и с той поры они лишь ещё раз пробуют штурмовать крепость. Теперь, видно, выжидают и силы берегут. Но и защитники Сухдола их попусту не тратят, хотя тревожно глядят с валов, как внизу пражане роют рвы и вбивают колья для будущих заграждений. Гетману ясно одно, врага недооценивать негоже. В обороне Сухдола хватает слабых мест. Потому никто и не спорит, когда Жижка велит нескольким людям после полудня упражняться во дворе в стрельбе из арбалетов. Сухой Чёрт щурится, наводит арбалет не на птицу, а на мишень, приколоченную к стойке у ворот, и стреляет. Болт ложится прямо в чёрное. Не самый центр, но в круг, а это уже считается. Гинек криво ухмыляется. Индро стоит рядом с Катериной, тоже с арбалетом в руках. Стрелок он, конечно, не худший, да только с мечом всё же чувствует себя куда увереннее. Он взводит арбалет, кладёт болт и, как Чёрт, целится в мишень. Болт вонзается в средний круг. Индро недовольно бурчит. — И вовсе не худо, — замечает Катерина. Индро благодарно улыбается ей, но сам собой не слишком доволен. Хотя, глядя на Козлика с Микешем, которые едва не подстрелили друг друга, он мог бы себя и похвалить. — А где, чёрт подери, Кубенка? — оглядывается на них с Богутой Жижка. Индро со священником переглядываются и только пожимают плечами. Индро про себя думает, что Кубенка, поди, ещё отсыпается после очередного похмелья, и мрачный Жижка, судя по виду, думает ровно то же. Богута важно выпячивает грудь. У него, конечно, тоже похмелье, но он-то здесь и прилежно упражняется в стрельбе. Он снова взводит арбалет и наводит его на соломенную птицу. Но не успевает выстрелить, в чучело вдруг вонзается чужой болт и сбивает его наземь. — Я в неё целился! — набрасывается Богута на Чёрта. Но тот не мог быть стрелком, он как раз снова целится в мишень, болт ещё на тетиве. Он стреляет. Болт втыкается в мишень на самой границе чёрного круга и среднего кольца. — Курва, — бормочет Гинек. И тут же в мишень вонзается ещё один болт, точно в центр. Чёрт растерянно моргает, косится на Индро, но тот только заряжает новый болт и сам хмуро озирается, пытаясь смекнуть, кто это так метко стреляет. Это точно не Козлик с Микешем, что стоят к мишеням спиной, тычут пальцем в Мусу, что прислонился к стене, и возбуждённо о чём-то шепчутся. Индро щурится и бросает взгляд на окна крепости у себя за спиной. Ему показалось или в одном из верхних окон и впрямь мелькнуло что-то золотое? Чепуха, думает он. У Янека ведь до сих пор рука в перевязи... Он смотрит на Катерину. Та поджимает губы и, судя по виду, изо всех сил старается не рассмеяться. Ещё одна загадочно сбитая птица падает наземь. — Да чтоб вас всех, ёб твою мать! — ругается Богута. Индро быстро оборачивается, и на этот раз золотую вспышку в окне он видит совершенно ясно. Он суёт арбалет в руки хохочущей Катерине и понимающе скалится. По лестнице в крепость он взлетает, перепрыгивая через ступени.

····⚔····

Ещё одно точное попадание. Ян весело усмехается и поспешно отпрыгивает от окна на одной ноге, чтоб, не дай бог, кто-нибудь не заприметил его шалости. Лишь погодя он снова решается осторожно выглянуть. Как и всегда, первым делом ищет взглядом Индро, и вновь глаза выискивают самого дорогого ему человека. Но Индро нигде нет. Место рядом с Катериной, что держит арбалет, пустует. Чёрт побери. За спиной Яна раздаётся короткое, насмешливое покашливание. Ян зажмуривает один глаз, опирается ладонью о подоконник и, ожидая неминуемой кары, что вот-вот свалится ему на голову, медленно оборачивается. Индро стоит в конце коридора, всего в нескольких шагах от него. Небрежно прислонившись плечом к стене, с прищуром глядит на Яна, одна бровь слегка приподнята, а на губах играет знакомая кривоватая ухмылка. — Прошу, пан Птачек, — раздаётся из соседней комнаты, и Индро молча наблюдает за тем, как чья-то рука протягивает Яну заряженный арбалет. Вот и разгадка, как это Янек со своей больной рукой натягивал арбалет, да никак не натягивал. Индро складывает руки на груди. Ян стреляет взглядом в сторону и поспешно мотает головой. Из ниши высовывает голову Кубенка и озадаченно глядит в коридор. — А курва... — вырывается у него, едва он замечает Индро. — Индро! Друг сердешный! — весело восклицает он. — А тебе разве не надобно упражняться с остальными во дворе? — грозит он ему пальцем с притворной строгостью. Ян закатывает глаза. Индро криво ухмыляется Кубенке. — Я уже поупражнялся. А вот тебя Жижка разыскивает. — Да ну? — Кубенка чешет затылок. — Тогда я помогу пану Птачеку воротиться в покои и... — О пане Птачеке я сам позабочусь, не тревожься, — перебивает его Индро медовым голосом. У Яна от этих слов по затылку пробегают мурашки. Где-то внизу живота приятно щекочет. Кубенка переминается с ноги на ногу, явно раздумывая, не вступиться ли за своего дражайшего шляхтича. Но в конце концов решает, что Индро злить лишний раз не стоит. — Ну... я это... пойду-ка к Жижке, доложусь, — мямлит он и быстро юркает мимо Индро. Его шаркающие шаги вскоре стихают в коридоре. Наступает тишина. Индро всё так же стоит, опершись о стену, и глядит на шляхтича взглядом, который Яну кажется слишком уж спокойным. — Так что, знатно повеселились, пане мой? — сладким голосом спрашивает Индро. Ян сглатывает. Пытается напустить на себя обычный, слегка скучающий вид, но выдерживает лишь мгновение. Не зная, куда девать глаза, он пялится на арбалет в своей руке. — Да я только... хотел малость поупражняться. Поглядеть... не разучился ли, — бормочет он. Но в голосе слышится тот самый упрямый вызов, который Индро знает слишком хорошо. И который так любит. — Для человека, что едва на ногах держится, это, признаться, было весьма недурно. Метко бил, — признаёт Индро, и косится на левую руку Яна. — А где ж платок, что я тебе нынче утром так старательно подвязал? — Тот... ну... малость мешал, — начинает Ян, но голос у него предательски срывается, когда Индро неторопливо подходит и становится прямо перед ним. — Да неужто? — Индро приподнимает бровь и слегка склоняется к нему. Ян сглатывает, отступает на шаг, но нога в шине подводит его, и он вынужден прислониться к стене. — Ладно... я... может, просто начал немного скучать, — выдыхает он. По телу пробегает знакомый жар. — О, в том я не сомневаюсь, — мурлычет Индро, насмешливо склонив голову. Но затем выпрямляется, и его улыбка меняется, теперь в ней есть что-то решительное и опасное. Ян и моргнуть не успевает, как Индро одним движением вынимает у него из рук арбалет, кладёт его на выступ у окна, а затем нагибается, хватает Яна за пояс и закидывает его себе на плечо, словно мешок муки. — Индро! — изумлённо вскрикивает Ян, болтая ногами в воздухе и колотя его кулаком по спине, скорее для виду. — Тише, — лениво усмехается Индро, шагая со своей ценной добычей по коридору к их покоям. — За каждую провинность, пане мой, полагается расплата. Ян беспомощно ёрзает, щеки у него горят, а внизу живота уже тянет странным, сладким предвкушением. Каковы бы ни были те последствия, что сулит ему Индро, ему не терпится их дождаться. Особенно когда рука, которой Индро держит его за бедро, мучительно медленно скользит чуть выше. Ян нервничает. Но куда сильнее он ждёт того мгновения, когда за ними наконец захлопнется дверь и щёлкнет засов. Уголки его губ сами собой изгибаются в довольной, почти кошачьей улыбке, которую, к счастью, его милый не может сейчас увидеть. Зато Индро замечает другое, благородная ноша на его плече вдруг совсем перестаёт сопротивляться.