Все незажившие раны

Пиркштайн в тот хмурый подвечерний час тих, по крайней мере в той части, где в одной из боковых башенных помещений находятся покои его пана. Внутри полумрак. Лишь огонь в очаге да несколько свечей на столе дают тусклый свет. Малой Ян сидит на полу, на мягкой волчьей шкуре, щёки у него разрумянились от усердия. Обеими руками он крепко держит двух деревянных коняшек, губами выбивает цокот копыт и что-то тихо бормочет, пока между ним и отцовским столом разворачивается важнейший заезд. У резного стола, заваленного пергаментами с печатями, стоит его отец — Ян Ешек из Пиркштайна. Он уже в годах: волосы поседели, лицо изрезано морщинами, глаза усталые, но держится он прямо. И всякий, кто взглянет на него, не усомнится в его знатности и значимости. Он беседует с городским рихтаржем — степенным мужем с жилистыми руками и настороженным взглядом. Ешек нахмуренно склоняется над пергаментом, где чёрными чернилами выведены имена и числа. Прижимает его ладонью к столу. — Опять спор из-за купеческой пошлины. Тальмбергские купцы не желают платить, когда везут товар через мост, а наши торговцы уже ропщут, мол, несправедливо. Не улажу, будет раздор между панством и горожанами. Сызнова. Рихтарж откашливается. — Их посол вчера был в ратуше. Говорит, будто у них есть уговор с вашим кузеном. Дескать, он им обещал послабление. — Мой кузен не имеет права раздавать такие послабления! — Ешек ударяет ладонью по столу. — И без того в городе неспокойно. А ежели тальмберкские начнут ездить через мост задаром, пока наши платят, как проклятые, так они друг друга перебьют ещё до зимы. Лицо его темнеет, он трет виски. — Всё по кругу... Буду рад, коли мы это наконец-то уладим. Ей-богу, уже который месяц тянется. Хоть бы разом покончить с этим. Хоть бы все эти бумаги с моего стола... наконец исчезли. Последнее звучит уже не как укор, а как усталый вздох, но маленький Ян поднимает голову и замирает. Пока отец с рихтаржем перебирают бумаги, он, довольный, выстраивает из раскрашенных деревянных коней целый ряд — будто турнир, какой он видал у стен в праздничные дни. У одного коняшки отломано ухо, у другого нет хвоста, но это ничуть не мешает. Его любимец, серый с красным седлом, как раз выходит вперёд и побеждает. Поначалу он слышит отцовский голос лишь как глухой гул, сопровождающий игру, однако последние слова, полные усталости и грусти, невольно заставляют его вскинуть голову. «Буду рад...» — повторяет он про себя. Рад... Отец никогда не играет. Никогда не улыбается. Всегда только хмурится над бумагами. Маленькие пальчики крепче сжимают деревянного конька. Ян медленно поворачивает голову к столу. Пергаменты лежат разложенные, важные — и вдруг ему кажется, что именно они виноваты в том, что отец всё время такой мрачный. Он хочет, чтобы отец радовался. Хочет помочь. Ведь рыцари всегда помогают тем, кто в беде... Когда Ешек с рихтаржем выходят из комнаты — видимо, лишь на краткий разговор со стражей — мальчик тихонько поднимается. Мнётся мгновение, но потом встаёт на цыпочки, обеими ручками сгребает свитки пергаментов и, сосредоточенно нахмурившись, несёт их к очагу. Ему становится жарко, но он не обращает внимания. Осторожно, почти торжественно, кладёт первый лист в огонь. Пергамент тут же скукоживается, края его чернеют, сворачиваются. Ян смотрит, как он исчезает в пламени. Один за другим. Теперь отец, верно, перестанет грустить и улыбнётся. Теперь он будет рад. Из коридора доносятся шаги и голос рихтаржа. — ...я повелел ему, но ежели он ослушается... Дверь распахивается. Ян поворачивается, выпрямляется, складывает руки за спиной. Щёки у него горят от жара, глаза светятся ожиданием. Он улыбается. Он уже почти чувствует, как отец погладит его по голове. Ян Ешек из Пиркштайна входит первым. И замирает. Стоит ему увидеть камин, он замирает, уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Что... что ты творишь? — вырывается у него. Он в несколько шагов оказывается у огня, хватает оставшиеся листы, пытается вырвать их из пламени, но поздно. Огонь уже добрался до печатей. — Нет... нет... вот срань... — сквозь зубы цедит он и выпрямляется. Лицо его натянуто, глаза потемнели. Ян делает шаг назад, всё ещё пытаясь улыбаться. Ешек разворачивается к нему. И этот взгляд — как удар. — Ты их сжёг? — спрашивает тихо. Слишком тихо. Мальчик кивает. Гордость ещё держится, но в душе уже поднимается тревога. — Ты из-за них грустил... — Курва! — Ешек проводит ладонью по лицу и резко окликает. — Барбора! Убери его. Сейчас же. Уведи прочь от меня! Из соседней комнаты выходит кормилица. Завидев выражение лица пана, она ни о чём не спрашивает — только хватает Яна за плечи и тянет прочь. — Но я... я думал... — Ян поднимает взгляд на отца. Голос дрожит. В глазах блестят слёзы. Ешек стоит спиной к огню, руки сжаты в кулаки. Рихтарж неловко мнётся в стороне. — Уведи его, — повторяет он. Мальчик поворачивается, но на пороге ещё раз оглядывается. — Я... я лишь хотел, чтоб ты радовался... — шепчет он. И тут голос у него ломается, он всхлипывает. Маленький, растерянный, испуганный. Он не понимает, что сделал не так. Не понимает, отчего отец сердится. Почему не радуется. Ешек из Пиркштайна остаётся стоять, глядя в огонь, где от пергаментов остался один лишь пепел. А Ян, совсем ещё дитя, плачет беззвучно, с опущенной головой, пока кормилица, не скупясь на брань, уводит его прочь.

····⚔····

— Только глянь, узелок, как из учёной книги Мусы! — довольно хмыкает Индро и щёлкает Яна по носу, поправляя повязку и туго затягивая узел на шее. Шляхтич сидит на стуле, куда Индро его против воли усадил, и недовольно поджимает губы. — Чем-то не угодил, пане мой? — невинно спрашивает Индро, а в душе откровенно потешается. Разочарование Яна, когда его вместо постели усадили у очага, слишком уж очевидно, и Индро едва сдерживается, чтобы не расхохотаться. А с другой стороны... как же ему по сердцу эта явная жажда. То, как Ян светлеет лицом всякий раз, стоит Индро вернуться в его покои, как жадно отвечает на поцелуи, а то и сам требует их, стоит лишь подвернуться случаю, как горячо откликается на каждое прикосновение... Индро и сам не понимает, как жил без этого прежде. Как засыпал, не прижимая Яна к себе. Каждую ночь, когда не стоит в карауле, он обнимает Яна так крепко, как только позволяют его раны. И плевать, что к утру всё тело ломит — постель на двоих узка, места едва хватает. Нет для него ничего слаще, чем проснуться и почувствовать тепло Яна у себя под рукой и щекотку его светлых волос у подбородка. Вот только... кабы те ночные мороки уже оставили Янека. Не каждую ночь его терзают, да всё ж не уходят вовсе. А намедни, когда Ян, весь в поту и смятении, сквозь всхлипы выдохнул имя Эрика — уже после того, как Индро его кое-как растолкал, — у кузнеца чуть сердце не лопнуло от боли. Ну конечно. К прежним кошмарам ему ещё и этот привязался. Срань проклятая, и после смерти покоя не даёт. Хоть теперь Индро может держать Яна, утешать его, целовать, гладить и шептать ласковые слова безо всякой оглядки. Не думая больше о том, дозволено ли, уместно ли, не разрушит ли это всё между ними. Может, оттого ему удаётся во время ночных терзаний быстрее привести Яна в чувство. Успокоить его скорее, чем прежде. — Да я уже и боли не чую! — бурчит Ян и дёргает правой рукой за крепко затянутый узел. Индро тут же шлёпает его по пальцам. — Тише ты, шолопай! — смеётся. — Муса наказал, не меньше десяти дней. — Так уж десять минуло! — хмуро возражает Ян. — Ну да, как же, — усмехается Индро. — Опять у нас язык вперёд разума бежит, да пан мой? Или ты в счёте совсем плох? Едва неделя прошла. — Он подмигивает Яну, который уже напустил на себя оскорблённый вид. — У нас, шляхтичей голубых кровей, всё заживает скорее, — важно заявляет Ян первое, что приходит в голову. Но уголок губ у него всё равно предательски дёргается. — Тебе в детстве не говорили, что врать не гоже? — качает головой Индро и снова отводит его непослушную руку от узла. — Может, Гануш и поминал об том, когда лупил меня... да, видно, не впрок пошло, — криво усмехается Ян. — Видать, так, — фыркает Индро, но тут же всматривается в его лицо внимательнее, будто припоминает что-то. Ян выразительно откашливается. — Ладно уж... согласен до завтрашнего дня потерпеть. Индро перестаёт раздумывать и вздыхает. — Янек… да всего то три дня осталось. Потом рукой понемногу шевелить начнёшь. Неужто не вытерпишь? — смотрит на него почти умоляюще. Ян молчит. По его разумению, и два дня перебор. Слишком много, ежели вспомнить, сколько всего он упускает из-за этой проклятой повязки. Другое плечо, куда Эрик его рубанул, уже почти зажило, повязки, что меняют ему Индро или Катерина, остаются чистыми. А по Янову разумению, оба они с этой заботой и вовсе перебарщивают. Особенно когда... Особенно когда ему так нестерпимо хочется касаться Индро. Так отчаянно хочется. Вернуть с лихвой всё то, что тот дарит ему сам. Услышать с его губ те же вздохи и стоны, что Индро выманивает у него... В ту самую ночь, когда Индро впервые довёл его до звёзд перед глазами, Ян так жадно потянулся к нему руками, что рана на плече вновь разошлась, и сквозь повязку проступила кровь. Он бы и не заметил — слишком был занят Индро. Но вот прозорливый кузнец приметил сразу. И с тех пор Ян лишился всякой возможности изучать, где у его Индро слабые местечки. Разумеется, Ян не смолчал. Высказал всё, что думает — и не раз. Но Индро все его причитания пропускал мимо ушей. А Ян чего только не перепробовал — от упрямого молчания до прямых приказов, — да всё без толку: Индро лишь посмеивался, а сам Ян в сердцах даже пригрозил засадить своего непокорного оруженосца на три дня в колодки. Но Индро прекрасно видел, как на самом деле Яну от этого тяжко. И, несмотря на их поддёвки и перебранки, изо всех сил старался смягчить его досаду и утешить своего Янека.

····⚔····

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ — ...и это вправду... только из-за ран, или... ты просто не хочешь, чтоб я тоже тебя касался? — неуверенно спрашивает Ян, весь в тревоге, когда, тяжело дыша в объятиях Индро, наконец немного приходит в себя. Индро выпрямляется так резко, что едва не бьётся затылком о спинку кровати. — Чего? — таращится на него Индро. — Это тебе с какого перепуга такое в голову взбрело? — Не знаю... — Ян отводит глаза. — Мне просто... в голову пришло... что, может статься, ты по мне не так томишься... как я по тебе... — Он сглатывает, весь смущённый. Индро едва сдерживается, чтобы не встряхнуть его как следует. Останавливается только потому, что помнит о его ранах — да и не хочет сделать больно. — Янек, ну ты и впрямь дурья башка, — качает он головой и мягко приподнимает ему подбородок. — Думаешь, я тебя не желаю? Думаешь, мне не по душе твои прикосновения? Думаешь, меня от этого всего не ведёт? Ян поднимает на него взгляд. Индро осторожно обхватывает своего пана за пояс и придвигается ближе. — О-о-о... — вырывается у Яна, он весь заливается румянцем, и в голосе его звучит облегчение, когда он чувствует прижатое к нему явное доказательство желания Индро. Ян проворно тянется к своему кузнецу ладонью, но Индро тотчас перехватывает его шаловливую ручку, удерживает в своей ладони и нежно прижимается губами к запястью. Ян не сдаётся. Пытается вывернуться, но против Индро у него нет ни малейшего шанса. С губ срывается разочарованный вздох. — Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо, — стонет он жалобно. — Янечкааа... — тянет Индро и мягко целует его в губы. — Неужто так худо, что какое-то время я буду заботиться только о тебе? — шепчет он и касается губами его уха. Ян резко втягивает воздух. — Н-не худо, но ты и так всегда обо мне заботишься, — упрямо возражает Ян, не давая сбить себя с толку. — И я хочу... — ...и я тебе всё позволю, — ещё один поцелуй ложится Яну на губы, — как только заживёшь. Клянусь. Ян на мгновение задумывается, колеблется, но знает, что тут Индро не уступит. — Всё? — всё же переспрашивает. — Всё, — серьёзно кивает Индро. — Хоть три дня потом меня в постели держи, коли захочешь. Только Жижке сам объяснишь, отчего я в караул не выхожу, — добавляет он с улыбкой. Ян против воли тихо смеётся. — Неделю. Три дня — мало, — решает наконец покрасневший шляхтич, и в голосе у него ещё слышится упрямство. — Ну, стало быть, неделю, — соглашается кузнец с тихим смешком и притягивает своего пана поближе.

····⚔····

— Ладно! Два дня — сегодня и завтра! А послезавтра я этот дурацкий платок и видеть не желаю, — заявляет Ян и грозно хмурится на Индро. — Это последнее слово! Индро приподнимает бровь. — Опять торгуешься? Мы не на кутногорском рынке, пане мой, — усмехается он. — Я что, похож на какого-нибудь франкфуртского купца? — Не похож, — отрезает Ян. — Скорее на злого и жестокого кузнеца, что изводит своего доброго и щедрого пана! — Значит, злой и жестокий кузнец? — Индро складывает руки на груди. — И чего ты всё упираешься, как баран? — качает он головой. Ян фыркает — и, чтобы доказать, что с ним всё в порядке, встаёт и направляется к двери. Но при первом же неуверенном шаге деревянный краешек шины цепляется за щель между досками. Ян пошатывается. Не успевает он рухнуть, как Индро уже рядом. Крепко обхватывает его за пояс и удерживает. Ян вздыхает и покорно поднимает на него взгляд. Ждёт колкости, насмешки — ясно же, что эту схватку он проиграл. Но Индро не смеётся. Просто стоит, прижимая его к себе, и смотрит с нежностью. Медленно поднимает руку и проводит ладонью по щеке Яна, без слов разглядывая его лицо, словно впервые. У Яна от этого взгляда подгибаются ноги, и он лишь благодарен, что Индро его держит. — Видишь? — тихо шепчет он. — Кабы не этот дурацкий платок... я б тебя сейчас за шею обнял. И были б мы куда ближе... У Индро дёргается уголок губ. — И то верно, — тихо соглашается он. — Только не знаю, сумел бы я потом от тебя оторваться. Ян моргает. — ...всё ж этот "дурацкий" платок — последнее, что ещё удерживает нас от того, чтоб не приумножить страдания одного бедолаги священника... Ян прыскает со смеху, но тут же чуть смущённо кривится. — Не выходит у меня с тобой смолчать... — Ничего, — шепчет Индро с хитрой улыбкой. — Научимся. Придётся только немного поупражняться, пан. Он с удовольствием замечает, как у его пана перехватывает дыхание. Наклоняется и накрывает его губы долгим, тягучим поцелуем — незаметно подталкивая шляхтича обратно к стулу. Ян понимает это лишь тогда, когда снова оказывается сидящим на дереве. Он хмурится, слегка растерянный. Индро склоняется к нему, упирается ладонями по обе стороны от Яновых бёдер в сиденье стула, его лицо совсем близко. В глазах у кузнеца вспыхивает что-то тёмное, отчего у Яна перехватывает дыхание. — Вообще-то, — произносит Индро сладким голосом, — думаю, можно начать прямо сейчас. Яну кажется, что Индро смотрит на него, как волк на свою добычу перед броском. Особенно когда его взгляд скользит ниже и замечает, как Яну становится тесно в штанах. Ян сухо сглатывает. — Прямо сейчас? — сипит он. — Именно, — кивает Индро с серьёзным видом и тянет за шнурок на его шоссах. — А то из-за этого твоего торга я чуть не забыл про наказание для одного непослушного упрямца... за самовольное снятие повязки и стрельбу из окна. Ян не решается и звука издать. Шнурки уже ослабли, и завязки тоже поддаются терпеливым пальцам Индро, которые медленно стягивают ткань ниже. Первое прикосновение его ладони к чувствительной коже выбивает из Яна глухой, почти звериный всхлип, который Индро тут же глушит своими губами. — Это совсем не похоже на «тихо», пан, — усмехается он, касаясь губами линии его челюсти, под самым ухом, не прекращая движений, от которых у Яна мутнеет в голове. Ян широко раскрывает глаза, втягивает носом воздух и отчаянно сжимает губы. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — борьба. Индро чуть отстраняется, на шее остаётся розовый след, и тут же снова накрывает губы Яна поцелуем. Чёрт... как это выдержать, мечется у Яна в голове. Тело дрожит, натянуто, как тетива, и он глухо выдыхает просьбы в губы Индро. — Тсс... всё ещё слишком громко, — шепчет Индро и, к полному замешательству Яна, опускается перед ним. Поднимает на него горящий взгляд. Ян судорожно вцепляется в край стула, когда Индро без усилия разводит его колени. Индро усмехается — дерзко, почти вызывающе — и шутливо прикладывает палец к губам. Его ладонь, тёплая и спокойная, ложится Яну на грудь, прямо туда, где сердце бьётся как бешеное. Индро склоняется... ...и голова Яна резко откидывается назад. Из него вырывается стон — такой громкий, что, кажется, даже соломенные птахи на дворе всполошились. Чёрт... за такое Богута нас точно прибьёт.

····⚔····

НЕСКОЛЬКИМИ ДНЯМИ РАНЕЕ Прибью их. Я этих двоих, курва, прибью. «Потолковать с Индро, чтоб с Птачеком понежнее обращался», ну да, конечно! Богута решительно колотит в дверь покоев Яна. За дверью тут же начинается копошение — шаги, шорох ткани, приглушённые, спешные голоса. До него доносится покашливание Птачека. — Эм... кто там пожаловал? — раздаётся нарочито ленивый голос, в котором спокойствия, впрочем, маловато. Святая инквизиция, вертится у Богуты на языке, но он сдерживается. — Это Богута. Можно войти, пан Птачек? Надобно с тобой и с Индро потолковать! Короткая тишина. Потом — едва слышно — кто-то очень осторожно, ну прямо незаметно, отодвигает засов. Богута закатывает глаза. Ну, хоть запираются, болваны. Дверь открывается, и в проёме показывается растрёпанная башка Индро. — Богута! Стряслось чего? — спрашивает он, пытаясь выглядеть спокойно, да только смущение в его глазах так и читается. Богута входит и окидывает комнату внимательным взглядом. На кровате сидит Птачек, волосы торчат во все стороны, щёки красные, как перезрелые яблоки, но строит из себя страдальца и держится за плечо. Постель под ним вся измята, простыня сбилась, из-под неё виднеется матрас. А вот вторая кровать будто её и не трогали. Покрывало ровное, углы аккуратно подоткнуты. И Богута сильно сомневается, что даже ежели бы Индро на ней спал, он с утра сумел бы так её застелить. В Чёртовом месте они иной раз двери нараспашку оставляли. И после того, что Богута видел, он бы мог поклясться: ни один из них понятия не имеет, что такое «застелить кровать». Священник не знает, смеяться ему или плакать. — Отче! — Птачек снова кашляет и напускает на себя важный вид. — Чем можем служить? Да ебитесь вы потише, чёрт бы вас побрал, так и тянет огрызнуться Богуту. Но он только прикусывает язык. Нынче б мне, ей-богу, полагалась какая-никакая награда за терпение. Чего, курва, не скажешь про этих двоих, усмехается он про себя и тут же жалеет, что не прихватил бурдюк с вином. С ним то куда легче языком ворочить. Он садится на стул, складывает ладони на коленях. Оба юноши смотрят на него во все глаза. Индро тихо прикрывает дверь и сразу направляется к кровати Яна, но на полпути, видно, спохватывается и резко сворачивает, усаживаясь на вторую, нетронутую. Ежели б мог, Богута сейчас так глаза закатил, что они бы в черепе быстрее колёс на телеге крутились... — Я хотел с вами обоими потолковать, — начинает он. И тут же запинается. Не знает, как дальше. Как их, курва, отругать, когда оба глядят так, будто их уже на казнь волокут? Катерина говорила, знают, что он в курсе. Ждут, небось, поучений. Угроз, что он всё разболтает. Да разве ж он им такое сделает? Иисусе... И чего они на меня пялятся, как щенки побитые?! Богута только тяжело вздыхает. Смотрит на Яна. — Как ты себя чувствуешь, пан Птачек? — спрашивает тихо. И в голосе у него настоящая забота. Ян удивлённо моргает. — Я... да всё не так уж скверно, — запинается он. — И благодарствую... что вы с Катериной и Мусой обо мне позаботились, — добавляет уже увереннее. Богута улыбается. — Это пустяки. Думаю, что больше всех тому, что ты тут сидишь живой да почти здоровый, ты обязан вот этому парню, — кивает он на Индро. И ежели до той минуты у Богуты ещё теплилась слабая надежда, что всё это между шляхтичем и кузнецом просто юношеская блажь, то теперь она окончательно рассеивается. Взгляд, которым молодой пан смотрит на своего оруженосца, говорит сам за себя. И Индро отвечает ему тем же, без слов. В глазах обоих столько любви, преданности, нежности и тихого понимания, что у ужицкого священника горло сжимается. Любовь. Настоящая. — Эм... так... стало быть, зачем я тут... — мнётся Богута. Ян и Индро, хоть и неохотно, отрывают друг от друга взгляд и смотрят на него. — Надо потолковать... ну вы ж знаете... — бормочет Богута, но тут его осеняет. — Мечи! — выпаливает он, так что оба парня вздрагивают. — Надо потолковать... про мечный... клин... поединок! Про поединок на мечах! — добавляет он победно и смахивает пот со лба. Курва. Индро с Яном теперь выглядят скорее растерянно, чем испуганно, и Богута, приободрившись, продолжает. — Слушайте... иной раз, когда вы мечами машете... надо бы поостеречься, — начинает он тоном, каким обычно унимают детей. — Потому как коли ваши клинки звенят уж больно громко, кого-нибудь тем звоном и вспугнуть можно. К примеру, не приведи Господь, бедолагу Жижку... От этих слов пан Липы и Ратае заливается краской до самых ушей. А Индро всё так же таращится на Богуту с раскрытым ртом. — Это как вспугнуть Жижку? — не понимает он. — Да у него булава как шарахнет о доспех, грохоту в разы больше, чем от двух мечей. Богута с трудом удерживается, чтобы не вскочить и не влепить Индро подзатыльник. — К тому же... Ян нынче и меч-то в руке не удержит, — продолжает Индро, всерьёз раздумывая. — Какие уж тут поединки... — Да заткнись ты, Индржих! — рявкает Богута. — Я тут, курва, дело толкую! Индро моргает и обиженно умолкает. Священник косится на Птачека, тот, хоть и покраснел так, будто вот-вот со стыда помрёт, но едва сдерживает смех. — ...и когда вы вот так вот бьётесь, — продолжает Богута с новой решимостью, — не худо бы и в зубах что держать. Кусок лыка, к примеру. А коли лыка нет — так хоть подушку. Он при этом так выразительно вращает глазами, что и карп на дне пруда понял бы. — В кулачной драке — это понятно, — серьёзно кивает Индро, — но с чего бы мне, ради всех святых, что-то грызть, когда я с мечом стою? Иисусе... Богута едва не хлопает себя по лбу. Один орёт как резаный, другой, совсем дурак. Долго ж они друг друга искали. Зато Птачек всё прекрасно понимает. При взгляде на хмурого Индро он едва не давится смехом — губы кусает, глаза слезятся. — Коли тебе любопытно, — сухо бросает Богута и едва заметно подмигивает шляхтичу, — слыхал я, панна Йитка девица смышлёная. — Не любопытно, — криво усмехается Ян, делая вид, будто задело. — Слишком уж этому подарочку цену набивают. Потом смотрит на Индро, мягко, тепло, с такой нежностью, что слова уже не нужны. А кузнец всё ещё непонимающе хлопает ресницами и переводит взгляд со священника на Яна, пытаясь уразуметь, каким ветром их занесло от поединков к кунштатской девице. — Я своего соперника так просто не уступлю, слыхал? — Тихо говорит Ян, глядя Богуте прямо в глаза. — Да я от тебя того и не требую, — отвечает священник и понимающе усмехается. — Ты б только знал, скольких я таких «соперников» на исповеди выслушал... Охренел бы, сколько в том деле мастаков — да там, где и сроду не помыслишь. Да у нас на Сазаве так «мечами машут», будто их хлебом не корми. А про Косово поле и вовсе молчу — там клинки звенели громче грома в грозу! Индро, окончательно сбитый с толку, всё же пытается вставить своё. — Раз уж у нас столько бойцов, чего ж они к Бернарду на службу не идут? В Ратае всякая рука с мечом пригодится... — Не думаю, что старому Бернарду такие рекруты по душе придутся, — наконец хохочет Ян. — Думаю, нас двоих ему за глаза хватит. Богута тоже смеётся — особенно глядя на Индро, который наконец начинает понимать, о чём шла речь с самого начала. Святой отец поднимается со стула. — Ну, стало быть, мне пора... вы уж сами понимаете, — бормочет он. — Но ежели ещё раз вас услышу, сам Катерине сдам, а уж она вам уши надерёт как следует! Он уже собирается уходить, но вдруг задерживается. — А ежели что понадобится... сами знаете, где меня искать, — добавляет он уже тише, мягче. Ян с Индро смотрят на него почти с благодарностью, и Богута вдруг чувствует себя... почти по-отцовски. Коротко кивнув, он выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь... и с облегчением к ней прислоняется. Не так уж худо всё прошло, думает он. Поняли друг друга. Парни-то смышлёные. Умнее будут. — А-а... Боже... Ин-дро... — доносится за его спиной громкий стон. Богута страдальчески зажмуривается, собирает последние силы, крестится и снова распахивает дверь в покои шляхтича. — Ну, молодцы... начинаем, курва, сызнова!

····⚔····

Вот повезло, что все сейчас снаружи, думает Индро, с довольной ухмылкой затягивая шнурки на штанах своего пана. Ян по-прежнему сидит обмякший на стуле, с запрокинутой головой; грудь его вздымается тяжело и неровно. Затуманенным взглядом он уставился в потолок. Индро поднимается, медленно обходит стул и склоняется к Яну, касаясь губами влажного лба. Потом — кончика носа. И только третий поцелуй, уже в губы, возвращает шляхтича с небес на землю. На губах Индро он чувствует чуть солоноватый привкус, и от этого внутри вновь разгорается жар. Индро не отстраняется, продолжая гладить его по лицу. — И что мне с тобой делать, пане мой? — тихо усмехается он. Ян не шевелится. Только голова чуть клонится. Веки дрожат и смыкаются. Всё тело словно чужое, тяжёлое, внизу ещё тянет остатками сладкой дрожи, а в голове совершенно пусто. Он что-то невнятно бормочет, Индро не может разобрать ни слова. Кузнец лишь вздыхает, наклоняется и с лёгким усилием подхватывает Яна на руки. Несколько шагов — и кузнец уже укладывается с ним на кровать, устроившись спиной к изголовью. Широкие ладони Индро мягко гладят Яна по спине, губы касаются светлых волос. Ян тихо шевелится и прижимается ближе. Будь он котом — давно бы довольно урчал. Но, увы, он всего лишь шляхтич. И потому только невнятно бормочет что-то в грудь своего любимого и позволяет дальше о себе заботиться. Впрочем, сам Индро и виноват в том, что Ян теперь ни двигаться, ни толком слово вымолвить не в силах... Вот ведь досада... хорош я нынче, нечего сказать, проку с меня как с монаха в борделе..., мелькает у Яна мысль, но он тут же её отгоняет. Не хватало ещё из-за такой глупости этот счастливый миг себе испоганить. Он вновь прокручивает в голове то, что только что произошло. Индро опустился перед ним на колени — и мир вспыхнул, будто всё небо рассыпалось звёздами, прямо среди бела дня. Ничего подобного он отродясь не испытывал. Даже с самыми искусными банщицами. А с Индро вовсе теряет над собой всякую власть — над телом, душой, сердцем. Сдержать сладкий конец для Яна казалось делом попросту невозможным, хоть он и старался изо всех сил. А нынче? Да где там... и пары сладких, пьянящих мгновений не выдержал. А всё ж... сильнее и протяжнее конца у него ещё не было. Ни разу. Кажется, от удовольствия свело все его тело — до самых скрытых жил, о существовании коих он доселе и не помышлял. Нет, ни с чем из прежнего это не сравнить. В банях всё было просто. Заплатил, получил своё, ушёл. Иногда бросал лишний грош, иногда нет. Другие брали девок на всю ночь, а Яну то было ни к чему. Сделал своё и пошёл дальше. А теперь? Он глубоко вдыхает запах Индро. Самое дорогое в том, что между ними — это близость. Доверие. Та нежность в каждом прикосновении. И этот покой... покой в душе, когда он засыпает у Индро на груди. Он и вообразить не может, чтобы Индро просто довёл его до края и отвернулся. Не поцеловал. Не прижал к себе. Не провёл рукой — с такой лаской и нежностью, какой Ян прежде и не знавал. Ну да... не могу себе и помыслить, чтоб он после такого меня не приласкал, признаётся самому себе Ян и тут же внутри себя усмехается. Хм… не больно-то это по-мужски выходит... Да и чёрт с ним. С тихим вдохом он переплетает пальцы с пальцами Индро и прижимается к нему ещё ближе.

····⚔····

Хедвика из Дубы сидит у высокого окна и неподвижно смотрит вдаль. Взгляд её устремлён к темнеющему небу над рекой, но ясно — она его вовсе не видит. Длинные волосы, уложенные волнами, чуть шевелит ветер, и сама она кажется вырезанной из камня статуей. На ней тёмно-синее платье, придающее ей ещё большую строгость и величавость. Малой Ян стоит рядом, приподнявшись на носках, весь в ожидании. В руках он держит пергамент, над которым трудился несколько вечеров. После уроков с отцом Бартоломеем он тайком возвращался к краскам и перу, выводил линии, добавлял золотые точки. Он нарисовал птичку — такую же, какую мать однажды заметила весной среди ветвей и долго ей любовалась. — Матушка? — Тихо окликает он и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Не дождавшись ответа, говорит громче. — Матушка, я для тебя кое-что сделал. Хедвика медленно моргает, словно голос ребёнка вырывает её из далёких дум, и поворачивает к нему голову. Взгляд её скользит к пергаменту в руках сына. — Это тебе, — шепчет Ян и протягивает рисунок, словно величайшее сокровище. Она слегка склоняет голову, но руки не протягивает. Лишь мельком смотрит на украшенный золотом край пергамента, который он с нетерпением подносит ближе. — Очень мило, Янек, — произносит она тихо. Без улыбки. И снова отворачивается к окну. — Это птичка, — торопливо объясняет Ян, голос его полон надежды. — Летит! Вот тут у неё клювик! А тут… тут солнце! Я сделал это для тебя, чтобы ты снова улыбалась... Хедвика едва заметно улыбается, но даже не глядит на него. — Это порадует няню. Скажи ей, пусть повесит у своей кровати, — отвечает она ровно. Ян растерянно моргает. — Нет... это тебе... — едва слышно шепчет он. Хедвика тяжело вздыхает и устало зовёт. — Барбора? Слышатся шаги, и в дверях появляется кормилица — женщина с жёстким и вечно недовольным лицом. — Уведи его. Ему давно пора быть в своих покоях. Барбора тут же подходит к мальчику. Пергамент дрожит в руках Яна. Он растерянно смотрит то на мать, то на няню. — Матушка? — Шепчет он в последний раз. — Ступай, дитя, — холодно отрезает Хедвика, не отрывая взгляд от окна. Кормилица хватает его за запястье, вырывает рисунок и уводит прочь. Ян ещё раз оборачивается, мать сидит так же неподвижно, глядя вдаль. Так ни разу и не взглянув на сына. Когда за ними закрывается дверь его комнаты, Барбора швыряет ему рисунок, словно ненужную ветошь. — Держи свою бумажку. И что бы вёл себя смирно и не баловал, — бурчит она и с грохотом захлопывает за собой дверь. Ян остаётся стоять посреди комнаты, сжимая пергамент, на котором ещё поблёскивает золото. Потом медленно опускается на пол у сундука с игрушками, разворачивает рисунок на коленях и долго на него смотрит. — Это был подарок... — шепчет он. Губы его дрожат, в горле встаёт ком, глаза наполняются слезами. Вдруг, не выдержав, он рвёт пергамент, сминает его в комок и швыряет в угол, пряча лицо в ладонях. Долго сидит так, в тишине, один, с чувством, что никому не нужен. Потом, немного успокоившись, он вскакивает и бежит за скомканным листком. Долго смотрит на рваные края. Осторожно разглаживает. Золото на крыльях птички всё ещё слабо мерцает. Так она ему по душе. Рисунок такой красивый. Столько сил на него ушло. Он так старался. Янек подходит к своему сундучку с сокровищами и достаёт любимую книгу — старый сборник рыцарских сказаний. Осторожно раскрывает первые страницы и вкладывает туда пергамент. Закрывает книгу, прижимает к груди и на мгновение зажмуривается. Сегодня... даже она не может заменить ему те объятия, которых он так отчаянно жаждет.

····⚔····

— Вернулся ко мне, пане? — шепчет Индро и целует его в волосы. — Наполовину, — улыбается Ян, поднимая на него взгляд. — К слову... кара, между прочим, вышла уж больно славная... — тихо добавляет, смущённо. Индро притягивает его повыше, чтобы удобнее было дотянуться и поцеловать. — Вот ведь, — вздыхает он. — А я-то хотел быть грозным и жестоким кузнецом... да с тобой не выходит. Ян светлеет лицом. — В злого поиграешь в другой раз... мне больше по душе мой... добрый, — бормочет он и прижимается губами к ключице Индро. — Ммм... а мне по душе мой заносчивый, избалованный пан, который милостиво дозволяет мне доставать ему хоть звёзды с неба, — смеётся Индро, и Ян прекрасно понимает, что он то не всерьёз. — ...и выходит у тебя это на диво преотменно, — довольно кивает Ян. Пожалуй даже слишком, мелькает у него мысль и от этого внутри становится тревожно. — Слушай, Индро... — осторожно зовёт он. — Мм? — откликается тот, перебирая пальцами его волосы. — Я тут подумал... у тебя ведь... до меня... кто-то был? — Ян сглатывает. Он и сам толком не ведает, как себя поведёт, ежели Индро вдруг ответит «да». Может, и приревнует. Скорее всего так и будет. Да что уж там, ТОЧНО будет. Вот срань! Да я уже ревную, а он ещё и слова не сказал! Индро удивлённо смотрит на него. — Да ты и сам знаешь... — тянет он. — Я ж тебе сказывал про Терезу. И что в Скалице у меня Бланка была... Ну и бывало... в банях. Ян резко выдыхает, словно только сейчас позволяет себе дышать. — Я не про то... я... не про девок... — лепечет Ян, смущённо запинаясь. — А-а, — Индро моргает и с улыбкой разглядывает его. — Это тот болван из сазавского монастыря, да?! Я сразу говорил Рацеку, что не стоило тебя туда посылать! — выпаливает Ян, не успев прикусить язык. — Да кабы один, — тянет Индро с нарочитой серьёзностью. — Там их пруд пруди. Не поверишь, тот монастырь чуть ли не гнездо содомии... Ян округляя глаза, резко вдыхает, а Индро не выдерживает и хохочет. Ян надувает щёки, весь красный, и уже хочет обиженно отстраниться, но Индро успевает его перехватить и притягивает обратно, осыпая лицо быстрыми поцелуями.. Ян наконец перестаёт вырываться — уж больно приятны эти ласки, но по-прежнему делает вид, что ужасно оскорблён. — Янек... — шепчет Индро ему на ухо между поцелуями, — ни с кем другим я не был. Никогда. Только с женщинами. — Ни разу? И никто... другой тебя не касался? — всё ещё настороженно спрашивает ревнивый пан Липы и Пиркштайна. — Ни разу. Хочешь — поклянусь, — серьёзно отвечает Индро. — А как же тогда... у тебя это так ловко выходит? Ну, ты понимаешь... — залившись румянцем, сипит Ян почти неслышно. — Видать, я в таком деле мастак, — невинно хлопает ресницами кузнец. Ян прищуривается. — Смотри у меня... — бурчит он, но внутри уже отпускает, и сжимавшая грудь неуверенность слабеет. — Я бы, право, и не подивился, — бурчит Ян спустя миг, — коли б в том монастыре к тебе кто-нибудь с бесстыдными предложениями приставал... Ту неделю, что Индро был там, Яну до сих пор было тяжело вспоминать. Они уже были друзьями, а Ян... он тогда за Индро сильно тревожился и привык держать его при себе. И вовсе не по нраву было юному пану, что Рацек с Ганушем и Дивишем всё норовят отослать его оруженосца с поручениями чёрт знает куда. — В монастыре — нет. Это было уже в Тросках, — спокойно отвечает Индро. — ЧТО?! — взвизгивает Ян тонким голоском. — Это как — в Тросках?! КТО?! — требует ответа, широко распахнув свои васильковые глаза. — Помнишь наёмника Бергова? Чёрного Бартоша? — с лёгкой усмешкой напоминает Индро. Ян еще больше таращит глаза. — Того рыцаря? Что с нами ехал Небаков брать? — Ага, он, — кивает Индро. — Позвал меня к себе на чарку чего получше в тот вечер перед... — Да я и так прекрасно знаю, какой такой вечер! — резко обрывает Ян. — Сразу понял, что он за птица! С первого взгляда мне не по нутру пришёлся! И нечего тебе было с ним на той пирушке лясы точить! — Ну извини, — обижается Индро, слегка задетый. — А с кем мне было разговор вести? Ты ж с самого начала слинял да спать пошёл! — А ты сам как думаешь — почему?! — выпаливает Ян с досадой. — Ты всё время только с ним и болтал без умолку, а на меня и не глянул. А я там торчал, как пень посреди двора. Индро моргает. — Что? На миг повисает тишина. Ян опускает плечи, поникая. — Прости... не следовало мне этого говорить... Дурень я, — тихо признаётся он. — Я тебя ни в чём не виню, правда, — и смотрит на Индро почти с мольбой. — Янек... — шепчет Индро и тут же целует его. Долго, горячо. — Чего ж не сказал? Знал бы — весь вечер от тебя бы не отходил. — И признаться тебе, что ревную? — Ян слабо усмехается. — Я тогда и самому себе в том признаться не смел. Он глубоко вдыхает и смотрит на Индро. Тот по-прежнему держит его крепко и при этом ласково. Ян на мгновение задумывается, как у человека с такими руками — большими, грубыми, в мозолях — выходит быть таким нежным. — ...так ты его... отшил? — осторожно спрашивает Ян, да голос всё равно выдаёт напряжение. Одна мысль об Индро с другим мужиком жжёт его, как раскалённый уголь, но он должен знать, что там было в ту ночь. — Я... сперва пошёл к нему, — признаётся Индро, и Ян сразу вскидывает на него тревожный взгляд. — Он вёл себя по-доброму. Я думал, может, выведаю у него чего про замыслы Ульриха... И поначалу всё было не так уж плохо. Только пойло у него — дрянь редкосная, какая-то винная бурда... — Не увиливай, кузнец, — прищуривается Ян. — Плевать мне, что вы там хмелились. Дальше. — Ну... потом он показал мне книгу про... — Индржих! — Ладно! — смеётся тот. — Попытался меня поцеловать. Только я сразу отпрянул, ещё до того, как он успел. — И... что дальше? — Ян ловит каждое его слово. — Ничего. Ян хмурится. Индро вздыхает. — Дал дёру. — Как дал дёру? — не понимает Ян, аж рот приоткрывает. — Да так. Сказал ему, что он, видно, ошибся. И смылся. Ян всё ещё смотрит на него с открытым ртом. Индро мягко щёлкает его пальцами по подбородку, закрывая рот. — Я прежде о таком и не думал... а всё ж... на миг мелькнуло... — Индро слегка краснеет, — что ежели бы это был ты... я бы не отстранился... Этого Яну хватает. Он забывает и про перевязь, и про шину — прижимается к Индро так резко и близко, что лбом задевает его подбородок. У Индро клацают зубы, но тот только смеётся и довольно гудит Яну в ухо. Ян запрокидывает голову, чтобы ещё полюбоваться на своего милого оруженосца — близко, жадно, почти благоговейно. Никогда он его не отпустит. Ни за что. И никому не позволит их вновь разлучить. Индро — его. И пусть кто попробует возразить. А та кунштатская девка пусть после свадьбы хоть под лавкой ночует. Янова постель уже занята. Он сделает всё, чтобы то, что между ними, осталось. Навсегда. Чего бы это ни стоило.

····⚔····

Жёлтые флаги на дворе верхнего замка треплются на ветру, с галерей доносится звонкий смех и звон кубков. Турнир, устроенный паном Ганушем из Липы в честь собственных именин, только начался. Сам именинник восседает за почётным столом с пивной кружкой в руке, лицо его разрумянилось, он громко беседует со знатными гостями, сыплет шутками. Под хмелем и в добром духе, как водится в такие дни. Но в толпе на дворе стоит тот, у кого сердце сжимается от волнения. Ян. Юноша, едва пятнадцати лет, среди взрослых мужчин кажется щуплым мальчишкой, но держится прямо, с поднятой головой. Доспех, что ему притащил один из оруженосцев Гануша, чуть великоват, зато украшен и блестит на солнце. И Яну всё равно, что сидит он на нём не по росту. Сегодня он должен показать себя. Сегодня он выйдет на турнир. Он записался сам. От имени Гануша. В его честь. Чтобы воздать ему почтение. И в самой глубине души надеется: ежели он победит хоть в одном из состязаний — дядя взглянет на него иначе. Не как на обузу. Без вечной досады в глазах. Первое состязание — скачка. Ян уже в седле. Руки чуть дрожат, но Бихар, его рыжий конь с тёмной гривой и белой звездой на лбу, стоит спокойно. Не турнирный жеребец, но Ян тренировал его неделями. Раздаётся знак. Ян сжимает поводья, пускает коня вперёд, и копыта грохочут по каменному двору. Всадники вырываются за ворота Ратае. Ян держится впереди. Гонит во весь дух, в поворотах переносит вес, держится крепко. Ветер жжёт глаза, всё плывёт перед взглядом, но он не сбавляет скорость. Видит лишь дорогу перед собой. Лишь цель. И вот — финишная черта. Он пересекает её первым. В ушах шумят одобрение, крики, хлопки. Ян невольно улыбается. Второе — стрельба. Он натягивает тетиву. Стреляет быстрее всех. Десять раз — в чёрное. Снова победа. Здесь ему нет равных. Знатные гости и горожане перешёптываются. Ян поднимает голову, ищет взглядом стол с панами. Гануш смеётся, слушая соседа. На Яна даже не глядит. Третье состязание — бой на мечах. Ян лёгок, быстр, проворен, хорошо обучен. Но его противник — рыцарь крепкий, старше, тяжелее, да и куда опытнее, закалённее в боях. И всё же Ян держится. Уходит от выпадов, лёгкие удары отбивает. Но внезапный, резкий удар сбоку сбивает его с ног и валит наземь. Вокруг поднимается гул, рыцарь протягивает ему руку в латной перчатке и помогает подняться. Зрители хлопают, Ян кивает сопернику в знак признания, и тот отвечает ему сдержанной улыбкой. Его противник выиграл все поединки на мечах. Проиграть такому — не стыдно, думает Ян. К тому же он сам победил в двух из трёх состязаний. Турнир окончен. Дворяне расходятся, коней уводят в стойла. Солнце уже клонится к закату, и Ян, весь в поту, растрёпанный, с алым, ещё сочащимся порезом на боку после последнего удара, пробирается к длинному столу. Гануш как раз поднимается, с кубком в руке, оживлённо беседует с каким-то важным паном. Когда Ян подходит ближе, дядя наконец его замечает. — Дядюшка, — Ян улыбается, чуть робко, но глаза у него светятся. — Я выиграл для тебя два состязания. Бихар в скачке шёл отлично. А в стрельбе я одолел даже Бушка из Коуржима! Взгляд его жадно ищет в лице дяди одно — одобрение. Ведь тот должен быть доволен. Должен радоваться, что именно Ян, его племянник, одержал победу от его имени. Гануш некоторое время его разглядывает. Потом он хмыкает, наваливается на стол, шумно прикладывается к кубку и бормочет. — Ну, хоть не опозорился — и то ладно. Ян замирает. — А теперь ступай. У меня тут дела поважнее, чем эти ваши детские забавы, — добавляет Гануш и, не сказав больше ни слова, отворачивается к своим гостям. Ян остаётся стоять один. Мимо проходят два паноша, один бросает на него взгляд и почтительно говорит. — Добрая была скачка, пан. Ян молча кивает. Но улыбка, что держалась на его губах весь день, уже не возвращается. В стойлах тихо, куда он уходит, тихо. Слышно лишь, как кони фыркают да переступают с ноги на ногу. Ян стоит рядом с Бихаром, уткнувшись лбом в его тёплую шею, пальцы зарыты в густую гриву. Жеребец шевелится и мягко фыркает ему в лицо. — Хоть ты видел... — шепчет Ян. Потом глубоко вдыхает, поднимает голову и берёт соломенную щётку. Не дожидаясь конюха, начинает сам чистить коня. Медленно, тщательно. Когда Ян выходит из конюшни, лицо его снова спокойно. Сдержанно. По-дворянски. Лицо пана. Лживая личина, маска, что скрывает всю ту боль, что глухо бьётся в его груди, потому что даже сегодня, когда у него наконец что-то получилось, никто не гордился им. Ни один человек.

····⚔····

— Буду мешки таскать, — вдруг заявляет Ян с такой решимостью, что вырывает Индро из сладкой дремоты. Индро с тяжёлым вздохом приоткрывает глаза, но, увидев серьёзное лицо Яна, смотрит внимательнее. Порой ему и впрямь хочется заглянуть своему пану в его золотоволосую головушку. — Это... славно, думаю, — отзывается он, немного сбитый с толку. — Только до утра то не обождёт? — тянет он, разминая шею, и с лёгкой тревогой следит, как Ян медленно садится. Не просто блажь, смекает кузнец. Он привстаёт на локте, проводит ладонью по руке Яна и мягко поворачивает его лицо к себе. — Янек... что это на тебя нашло? Ночь на дворе... — Не сейчас, — закатывает глаза Ян. — А... потом. Я думал, когда всё это кончится, ежели иначе не выйдет, я... просто хочу быть с тобой. Даже хоть бы нам из Ратае бежать пришлось. Куда подальше, где никто нас не сыщет. Индро замирает. Сон как рукой сняло. Он хочет спросить, понимает ли Ян, от чего готов отказаться. Осознаёт ли, что это значит. Но заглядывает ему в глаза и видит, что понимает. Давно уже всё обдумал. Сердце Индро вдруг захлёстывает такая громадная волна любви. Он мягко улыбается и целует Яна в уголок губ. — Ладно... Только... при чём тут мешки? — тихо спрашивает он. — Я к тому, что готов хоть... ну... — Ян запинается. — ...работать? — с усмешкой подсказывает Индро. Ян кивает. — Ага. Индро приподнимает бровь. — А как же законы третьего сословия, беллаторы и эти... лоботоры, — подмигивает Индро, прижимаясь к Яну и трётся носом о его щёку. — Трёх сословий. И laboratores, а не «лоботоры», — не удерживается Ян, хотя сам уже улыбается, уж больно эти оговорки Индро его веселят. Потом снова становится серьёзным. — Да не о том речь... На всю эту чепуху мне теперь плевать. Я просто... хочу, чтобы ты знал... я на всё готов. — Ладно, — шепчет Индро и берёт его лицо в ладони. — Но до этого ещё далеко, Янек. Мы не знаем, как всё сложится. Давай сперва попробуем найти путь без всяких мешков, а? Не хочу, чтобы ты ради меня всего лишился. Ян накрывает его ладонь своей. — Я знаю, что рано. Но... запомни: ежели придётся выбирать — я всегда выберу тебя. У Индро влажнеют глаза. Хоть он и моргает, толку мало — первая слеза скатывается по щеке. Ян склоняется и ловит её губами. — Я твой... покуда я тебе нужен, — шепчет Индро. — Пан Ратае ты или нет... меня ты не потеряешь. Никогда. — Ну… ежели я всё-таки стану паном Ратае, я своих обещаний не забуду, — сглатывает Ян. — Что я тебе обещал? Два поместья и лучшую кузницу в округе? Индро, смеясь сквозь слёзы, качает головой. — Не за подарки я с тобой, не нужно меня дарами удерживать, пане мой. — И вовсе то не «удерживать», — возражает Ян. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. — А мне для этого никаких поместий и не надобно. И кузни тоже, — Индро прислоняется лбом ко лбу Яна. — И чтоб ты ради меня таскал эти дурацкие мешки — тоже не надо... Мне для счастья только ты и нужен. Мне довольно просто быть с тобой в одной комнате. Знать, что ты цел и невредим. Увидел тебя и я уже счастлив. Больше мне ничего и не требуется. У Яна на миг перехватывает дыхание, и сердце будто замирает. Так вот оно как бывает... И тот маленький мальчишка внутри него, что всё это время прятался, наконец сворачивается, как под тёплым, мягким покрывалом и глиняной кружкой горячего молока в руках — в надёжных, ласковых объятиях.

····⚔····

— Да что ж ты так орёшь, сука? — срывается Индро на Черта, потому что тот на весь коридор надрывается, выкрикивая его имя. — Вот ты где! — Гинек, шатаясь, тащится к дверям покоев Яна Птачека. — Пора в караул, ленивый засранец! Индро замирает. Что-то в походке Черта... не так. — Это ещё что за срань? — смеряет его взглядом. — Ты что, весь караул бухал? Черт громко рыгает и машет рукой. — А что мне было делать, курва? Всю ночь в темень пялиться? Пражане без Маркварта — ни на что не годны. А ты... ты ж за меня всё обстряпаешь, а? Не серчай, подсобишь... небось... умелисто... Он пошатывается, приваливается спиной к стене и медленно сползает на пол. Спустя пару мгновений по коридору разносится его пьяный храп. Индро тяжело вздыхает и проскальзывает обратно в покои Яна. Шляхтич уже сидит на постели, весь натянутый, взглядом вперился в дверь. Когда Индро входит, у него заметно отлегает. — Черт вусмерть пьян, — сухо бросает Индро и начинает одеваться. — Придётся за него караул в предместье нести. Ян выдыхает через нос, сжимает челюсть, но кивает. Молча смотрит, как Индро натягивает доспех, подтягивает ремни и цепляет к поясу меч. Когда Индро уже в полном снаряжении, он подходит к Яну и склоняется к нему за поцелуем. — Прошу, береги себя, — шепчет Ян. Каждый раз, когда Индро уходит, он говорит это. И всякий раз — всерьёз. — Не тревожься, — тихо говорит Индро с улыбкой. Он ещё раз нежно целует Яна, затем поворачивается и, на миг оглянувшись, скрывается за дверью. Ян некоторое время сидит на постели, тяжело дыша. Снова накатывает то знакомое чувство, будто тёмные стены ночной комнаты давят, душат. И он решается. Тянется под кровать, нащупывает сапог и с трудом его натягивает. Затем делает вдох, поднимает левую руку — хоть и больно, правой быстро стягивает повязку через голову. Платок отбрасывает на постель. Медленно поднимается на ноги. Ему приходит в голову, что неплохо бы наведаться в лазарет к Катерине. А ежели она спит, то хоть свежего воздуха глотнёт. Делает первый шаг, пробуя, насколько раненая нога выдержит. Осторожничает, чтоб шиной вновь не зацепиться за щели меж досками пола. Не так уж и худо, думает он с облегчением. Двигается осторожно, шаг за шагом. Вес на раненую ногу не переносит ни на миг дольше, чем надобно. Держась за стены, кое-как перебирается через коридор и наконец отворяет двери крепости. В лицо ему веет холодный ночной воздух. Ян глубоко, с облегчением вдыхает. Но в тот же миг это чувство пропадает, со двора предместья доносится крик и звон оружия. Ян замирает. К воротам уже бегут люди с факелами, на ходу выхватывая мечи. В окнах крепости один за другим загораются огни. Ян не мешкает ни мгновения. Отбрасывает к чёрту всякую осторожность и, не помня себя, бросается вниз по ступеням. Чудом спускается, не покатившись кубарем. Сердце колотится, дыхание сбивается, но он всё равно ковыляет дальше — к воротам. И тут на полпути чья-то рука резко хватает его за правое плечо, Ян пошатывается. — Глазам своим не верю, — шипит Катерина, крепко его удерживая. Ян дёргается, но женщина намертво вцепилась в его руку. — Катерина! — вырывается у него, он пытается высвободиться, да без толку. Катерина его и слушать не желает. Закидывает его правую руку себе на плечо, подхватывает под левую и с бычьей силой тащит обратно. — Да угомонись ты, курва! Нельзя тебе туда! Без оружия, совсем рехнулся?! Чтоб тебя, — цедит сквозь зубы, волоча его прочь. Вверх не ведёт — знает, что ступеней им не одолеть. Вместо того тащит в лазарет и там сердито прислоняет к стене. — Он там... сражается... — выдыхает Ян, запыхавшись. — Да знаю я, дурень! — срывается Катерина. — Но подумай... прошу тебя, что будет, коли ты туда в таком виде попрёшься? Ян смотрит на неё со злостью, но запал постепенно уходит. Он бы только навредил. Хватка Катерины слабеет. Ян закрывает глаза и упирается затылком в холодную стену. — Можешь остаться тут... со мной, — говорит она уже мягче. — Подождём его, ладно? И Ян, не открывая глаз, молча кивает.

····⚔····

Ветер воет меж шатрами, их полотнища вздуваются и хлёстко хлопают. В одном из шатров под тонким покрывалом беспокойно ворочается спящий мужчина. — Пане... — раздаётся шёпот, а следом настойчиве. — Пане! Томаш резко вскидывается, глаза широко распахнуты. Ещё не придя в себя, он по привычке тянется к ножу у пояса. В полог заглядывает растрёпанный воин. Витек. — Нападение... на крепость, — выдыхает он. Сотник уже сидит. — Что? — Дэк это... Пан Брабант того... приказ отдал о вылазке. На стены полезли. Вырядились будто ихние. Ондржей и Честибор с ними... — Вырядились? — рычит Томаш, натягивая рубаху. — Витек, что за дурь ты несёшь? — Он болтал, что, мол, вычитал где-то. Про Карлштейн. Мол, там так пробрались, пущай и мы попробуем... Томаш замирает. Лицо его каменеет. — И ОН ПОСЛАЛ ТУДА МОИХ ЛЮДЕЙ?! Витек отшатывается. — Да, пане... уверял, будто б вы то одобрили. Вот зараза... Томаш больше не тратит ни слова. Вылетает из шатра. Пока Витек ещё что-то орёт вслед, гетман уже мчится по темноте к стенам крепости. От неё доносятся звуки боя. Крики. Звон железа. Нет — это вовсе не тихое проникновение. Проклятый французский выблядок. Он старается бежать быстрее. Вскоре Томаш уже у частокола и, не раздумывая, хватается за пустую лестницу, приставленную к стене. Наверху шум, суматоха, команды, стоны и ругань. Томаш не медлит. Цепляется за перекладины и лезет вверх. Он думает только о своих людях. О юном Ондржее. Не сможет он глядеть в глаза их родным, коли те двое погибнут сегодня. Томаш переваливается через край и застывает. Бой кипит. Пражане, кто-то ещё в чужих ваффенроках, кто-то уже без них — пытаются удержаться, но защитники Сухдола берут верх. Бросаются, не щадя никого. Кровь стекает по доскам. Томаш выхватывает меч. — Ондржей! — кричит он, заметив своих. — Честибор! Два молодых воина, стоящие позади, бледные от ужаса перед кровавой сечей, оборачиваются. Живы. Слава Богу. — Назад! К лестнице! Немедля! Это приказ! Они не спорят — бегут мимо него к лестнице. И тут перед Томашем вырастает защитник с буловой. — Ещё одна сигизмундова сука! — ревёт тот, замахиваясь. Томаш уходит в сторону, парирует. Лезвие звенит о камень. Новый удар — едва не сносит ему лицо. Он отступает, прикрываясь, шаг за шагом отходит к лестнице. Краем глаза видит, как Ондржей с Честибором уже спускаются. Он выдыхает... И в тот же миг чувствует тяжёлый, глухой удар в затылок. Кого-то он не заметил. Ноги подламываются. И всё тонет во тьме.

····⚔····

— Что, курва, тут стряслось? Как они внутрь пролезли? — рявкает Жижка, быстро оглядывая двор. Индро вытирает окровавленный меч о край дублета, косится на гетмана и тяжело вздыхает. — Я в карауле Сухого Чёрта сменял, — криво усмехается Индро. — Тот упился вусмерть и припёрся будить меня раньше времени. Видать, всю смену вино хлестал, — добавляет он сухо. — Вот холера! — Жижка бьёт кулаком в ладонь. — Этого я ему не спущу! Его норов нам не раз пригождался, но теперь без твёрдой дисциплины не обойдёмся. Он на миг смотрит на Индро — тот всё ещё хмурится и молчит. — С Чёртом я поговорю, — говорит тише. Индро поднимает на него взгляд. — Из наших никто не ранен. Но... одного из пражских прикончили. На нём были наши цвета. Лицо Жижки каменеет. — Твою ж... — рычит он. — Такой подлости я и от пражан не ждал. Этого больше не повторится. Индро кивает. — Кубенке вроде удалось одного оглушить и взять живьём. В подвал его отвели. — Хоть что-то, — кивает Жижка и, помедлив, кладёт руку на плечо Индро. — Индро, твои люди бой удержали. Потому что одни из немногих отдохнувшие были. Ты толковый командир. За своих стоишь — это видно. И я... это вправду ценю. Индро неловко мнётся. — Благодарствую... Только, по правде, я бы лучше вовсе в осаде не сидел и никем не командовал. Жижка хмыкает, усмехается. — И я, Индро. Ей-богу, и мне это всё поперёк горла. Но лицо его снова мрачнеет. — Янош Венгр велит приберечь запасы. На всякий случай. Порции уменьшат. Индро пожимает плечами. — Иного и ждать не стоило. Лишь бы не до крайности. Ясно было: рано или поздно харчи пришлось бы урезать. Индро только надеется, что пражане скоро начнут переговоры. Потому что ежели нет... Яну он будет тайком отдавать часть своей доли. Нельзя, чтоб тот что-то заподозрил, ещё начнёт тревожиться попусту. И потом, Янек должен есть как следует. Ему надо набираться сил, чтобы оправиться как следует. И когда Индро поворачивает к лазарету, в душе у него уже зреет твёрдое решение.

····⚔····

Двери лазарета тихо скрипят и отворяются. — Ну вот, гляди, и нашёлся! — сразу раздаётся голос Катерины, полный облегчения. — Катери... — начинает Индро с улыбкой, но... — Индро! С лавки у стены поднимается Ян. Медленно, скованно, но глаза у него, завидев Индро, загораются от радости. Индро замирает. Смотрит на него так, будто не верит собственным глазам. Челюсти сжимаются, лицо становится жёстким. — Ты здесь что делаешь? — резко бросает он. — Ты же... — ...вылез из покоев. До самого двора доковылял, — вставляет Катерина, вставая между ними. — Сам. По лестнице. Почти до ворот добрался, прежде чем я его перехватила, — жалуется она, но в голосе слышится... будто бы гордость за Яна. Ян бросает на неё хмурый взгляд. — Да ты в своём уме? — Индро медленно подходит ближе. Голос всё ещё резкий, но на лице уже не злость — страх. Ян упрямо вскидывает подбородок. — Я крики услыхал... понял, что ты сражаешься! — И полез за мной?! — выдыхает Индро. — Ты умом тронулся?! Он на миг зажмуривается. Злость и страх бурлят внутри, и ему хочется хорошенько встряхнуть Яна, но он лишь тяжело сглатывает. — Ты ж мог покалечиться, — понижает голос Индро. — Тебя же могли... курва, Янек! — Я просто... — Ян запинается, слова никак не даются. Он виновато опускает голову. — Испугался. Что с тобой что-нибудь случится. Чуть опять всё не запорол, думает Ян с тоской. Знаю. Только не сердись на меня. Индро смотрит на него — сначала недоверчиво. А потом… Два быстрых, широких шага. Он внезапно оказывается рядом, берёт лицо Яна в ладони. И прежде чем молодой шляхтич успевает вымолвить хоть слово, прежде чем Катерина успевает отвернуться, наклоняется и целует его, мягко и успокаивающе. Так, будто одним этим поцелуем хочет унять страх и свой, и Яна. Ян от неожиданности и облегчения едва не захлёбывается дыханием. Щёки у него вспыхивают, но глаза блестят неподдельным счастьем, прежде чем он блаженно их зажмуривает. Катерина закатывает глаза, усмехается себе под нос и поспешно делает вид, будто очень занята травами на полках. И тут дверь распахивается. — Катерина, я ищу... Муса замирает на пороге. Моргает. — Хотя... нет. Ошибся. Ничего я не ищу. — Он тут же пятится назад. — И ничего я не видел. Аллах мне свидетель. Ян с Индро стоят, как громом поражённые, не в силах вымолвить ни слова. У Катерины дёргается уголок губ. — А если вы вдруг видели одну мою склянку... глиняную такую... синюю? — бормочет Муса. Ответа нет. — Нет? Ну и ладно... поищу на кухне... или в кладовой... Дверь за ним захлопывается. Наступает гробовая тишина. А потом Ян тихо начинает посмеиваться. Индро только тяжело вздыхает и утыкается лбом ему в плечо. — Ну, выходит, кому-то придётся потолковать с Мусой, — с весёлой серьёзностью замечает Катерина. Ян смотрит на неё умоляюще. — Ага... стало быть, опять мне, — качает она головой. — Ежели тебе не в тягость... — тихо просит Индро. Катерина направляется к двери. — Что бы вы без меня делали — ума не приложу, — бросает она со смешком и уверенно выходит, нагоняя Мусу. — Вот и я, признаться, тоже не знаю, — отвечает Ян, и на этот раз смеются уже оба.