adiaphoron

В этом краю нечего противопоставить

Скольженью господствующих над человеком облаков,

Грозной самодержавности скал и лесов.

Никакие жесты, ни твои, ни мои, не в силах заставить

Их принести воды или разжечь костер,

Это тебе не тролли, чтоб слушаться заклинаний!

Ну ладно, утомили нас городские сады и прочий вздор,

Захотелось туда, где к тебе безразличны

звери, деревья и облака.

Подальше от подстриженных кустов и гераней,

Подальше от пронумерованных вязов (такая тоска!),

От чайных роз, ручных, гордящихся наличием ярлыка…

Вежливое небо над Бостоном нас не сумело принять —

В поисках облаков ехали мы на Север три дня.

Тут, у последней границы Дерзкого Духа Снегов,

Горизонт далеко. И ему не надо никаких слов,

И на общение, как тетушки, не претендует праздно.

Тут мстительно самоутверждается всякий цвет,

Каждый вечер хвастает разлившейся киноварью, и нет

После нее ничего: ночь сваливается разом, но —

Очень уютно, для разнообразия, значить так мало:

Ведь ни траву, ни людей не заметят эти черные скалы —

Родоначальницы холода, твердящего, что никогда

Ни поселенцы, ни индейцы не забирались сюда.

Через месяц слова “тарелка” и “вилка” забудем мы оба.

Я к тебе прижимаюсь — скажи мне, скажи, что я здесь!

В озере бьются планеты, каждая мельче амебы.

Молчаливые вздохи сосен поглощают голос, сразу весь!

Первозданные шорохи, подобные Лете,

Пытаются проникнуть в палатку, сюда…

Мы проснемся с мозгами пустыми, как вода на рассвете —

…вода…

(«Двое в стране облаков», Сильвия Плат)

***

      Они проводят первую репетицию с хором на следующий день, и сложно отрицать, что лучшее, что у них получается, – просто смотреть друг на друга с ненавистью и перебрасываться колкостями. Певцы привыкли подстраиваться под церковную музыку, – духовые инструменты, – но песни, которые выбрал Крис далеки от религиозного содержания. Это что-то типа старой попсы, которая по неясной для Рюджин причине, стала классикой, с добавлением гитарных басов.       – Хуйня, – заключает Джису, когда Крис снова прерывает репетицию, чтобы помочь кому-то с нотами.       – Полная, – соглашается Рюджин. – На что они надеются? Большинство из этих ребят считают, что попадут в ад после того, как споют даже одно слово из Radiohead. Как они будут петь на конкурсе, который вообще не имеет отношения к религии?       – Понятия не имею, сучка.       – Блять, – шипит Рюджин, растягивая единственную гласную. – Они же даже на сцене будут в этих рясах. Мы вылетим в первом же туре.       – А ты хотела увидеть, как они переодеваются?       – У меня есть вкус, детка.       – У меня тоже, – пожимает плечами Джису. – Но я бы хотела посмотреть на Йеджи.       – Йеджи? Серьёзно?       – Она горячая. Ну, для церковной девочки.       – Так ты из тех, кому нравятся «хорошие»?       – А ты разве нет? Думаю, флиртовать с ними – особенное удовольствие. Они всегда так мило смущаются и краснеют.       – Может, тебе просто нравится добиваться таких девушек?       – Может быть, – соглашается Джису – Я слышала, с ними быстро становится скучно.       – Не знаю, я никогда с такими не встречалась.       – У тебя есть шанс, – улыбается Чхве, взглядом указывая на Йеджи. – Она постоянно на тебя смотрит.       – Думаешь, я хочу проблем?       – Да.       – Ты права, – кивает Рюджин, проводя языком по нижней губе. – Такие проблемы я определённо очень хочу.       С двумя косичками Йеджи выглядит несправедливо мило и воспоминания об их разговоре накануне не помогает пробудить в Рюджин привычное раздражение. В другое время она бы решила, что это – бред воспалённого наркотиком сознания, но, проснувшись, обнаружила на своей кровати то самое пальто. Значит, либо она правда разговаривали, либо Шин украла его, и непонятно какой вариант лучше.       «Она и о тебе не подумает», – напоминает внутренний голос.       «Знаю», – отвечает Шин, улыбаясь одной половиной лица. – «Но флиртовать с ней всё равно очень весело».       – Мне нужно отойти, детка.       – Уже скучаю, – бросает Джису, не сводя глаз с Юны.       Спрыгнув со сцены, Рюджин быстрым шагом направляется в туалет. Ей нужно расслабиться, перестать думать о Йеджи, о том, каким тёплым ощущалось её пальто не плечах. Раньше помогал алкоголь, сигареты, но сейчас она не может, обещала Юне, что не будет курить хотя бы в школе. Нужно срочно найти другой способ. Поэтому она, выдохнув, окунает лицо в ледяную воду, наслаждаясь холодом. На время это успокаивает.       На ум приходит мысль о Юне. Она всегда успокаивалась с помощью музыки – играла на пианино, гитаре, даже пела, если рядом никого не было. Может, и с Рюджин такое сработает? Убедившись, что никого нет, она прячется в одной из кабинок и забирается на унитаз. Стены исписаны типичными школьными новостями, рисунками членов и прочим дерьмом.       Шин как раз собирается начать рисовать, когда слышит за пластиковой дверью голос одной из певиц из хора.       – Не могу поверить, что после всего, что случилось, ей позволили вернуться в школу.       – Рюджин? – Спрашивает вторая. – Разве она не просто болела?       – Нет, конечно. Ты что, не видела шрамы? Она подралась с кем-то, а потом попыталась покончить с собой. Мои родители были в группе, которая пыталась убедить директора исключить её из школы. Её оставили только из-за того, что её тётя – порядочная женщина. Будь я на её месте, то выкинула бы эту девчонку на улицу ещё несколько лет назад.       – Жаль, что такой хорошей девушке, как Юне, приходится быть её сестрой.       – Да, глядя на Рюджин, я понимаю, почему родители её бросили, – хихикает первая. – Будь у меня такая дочь, я бы тоже подсела на наркотики. Нет, только представь себе, что когда-нибудь ты станешь такой же жалкой как Рюджин. На её месте я бы тоже покончила с собой, просто чтобы избавить мир от мусора.       – На твоём месте я бы даже не говорила об этом, – сквозь пелену в ушах Рюджин слышит третий голос. Это Йеджи. Судя по теням, которые Шин видит под дверью, она подходит почти вплотную к парочке. – Ты не знаешь ничего о её жизни.       – Знаю. Все знают.       – Да, следствие, а не причины. Вы никогда не думали, насколько больно должно быть человеку, который решил так с собой поступить? Насколько больно было Рюджин? Она в первую очередь человек, к которому нужно относиться с уважением, даже если вам это не нравится. Вы ведь ходите в церковь, помните, что написано в Евангелии от Матфея. «Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Как вы можете верить в Бога и ставить себя выше человека, которому нужна помощь?       – Она же лесбиянка, она неправильная.       – Бог не делает ошибок, – отвечает Йеджи. – Если Он сделал её такой, значит у Него была на это серьёзная причина. Мы не можем осуждать Его решения.       Рюджин не видит, что происходит по ту сторону двери, но через секунду парочка уходит, а комната наполняется плеском воды. Выскальзывая из кабинки, Шин встаёт за её спину. Йеджи тихо взвизгивает, заметив в зеркало её лицо.       – Как долго ты здесь была?       – Минут пять, – пожимает плечами Рюджин, не сдерживая улыбки. – Моя героиня.       – Они просто говорили неправильные вещи.       Йеджи поворачивается, скрещивая руки на груди, будто ничего не произошло. Рюджин не знает, почему хочет остаться, поговорить с ней. Она не нуждалась в помощи. То, что эта девчонка вмешалась сегодня, не значит, что о ней перестанут сплетничать, и определённо не значит, что она в самом деле поменяла своё мнение насчёт лесбиянок и ЛГБТ в целом. Скорее даже наоборот, но… сердце Рюджин тянется к Йеджи словно мотылёк к открытому огню.       Поэтому та тихо, без всякой надежды спрашивает:       – Дело было только в неправильных вещах? Или в том, что они говорили такое обо мне?       – Это имеет значение?              – Для меня – да.       – Мне не нравится, что они говорят такое, не зная тебя.       – А ты меня знаешь?       – Я не могу ответить.       – Да, наверное, но я чётко знаю одно – мне не стыдно за то, кто я есть. Да, я люблю девушек, и что в этом такого? Почему это вообще должно кого-то беспокоить? Я же сплю не с ними, так?       – Есть вещи, которые лучше скрывать.       – И ты скрываешь?       – Я… – Йеджи сглатывает. – Я не интересуюсь женщинами.       – Ты уже говорила, но… есть ведь и другие вещи.       – Какие?       – Я просто вспомнила, что ничего не знаю о том, где твоя мать.       – Она… она мертва.       – Соболезную.       – Это было давно, – отмахивается Хван.       – Но тебе всё ещё больно, да? Когда говорят о том, что не волнует, взгляд не отводят. Хотя… какое мне до этого дело, да? Ты за меня вступилась, я тебя поблагодарила. Разговор окончен.       Улыбнувшись, Рюджин берёт Йеджи за руку, чтобы оставить на бархатной коже короткий поцелуй.       – Моя героиня.

***

      Через полчаса после возвращения Рюджин замечает в рядах певцов странное копошение. Шурша полами ряс, они собираются вокруг Криса, который растерянно пялится в свой телефон, явно не зная, что им сказать, пока Юна обеспокоенно постукивает пальцами по металлической пряжке на своём поясе.       – Эй, – громко спрашивает Рюджин. – Всё нормально?       – Мы не можем найти Йеджи, – отвечает сестра. – Она сказала Крису, что отойдёт на несколько минут, но будто растворилась где-то. Это на неё не похоже.       – Да… я скоро вернусь.       Шин проверяет туалет и близлежащие классы, столовую, даже раздевалку, случайно пугая пару девушек-первокурсниц, пока к концу двадцатой минуты поисков не добирается до библиотеки. Йеджи там; сидит за самым дальним столиком, опустив голову на собственные руки. Рыжие волосы разметались по пластиковой поверхности стола будто волны лавы или жидкой меди, и Рюджин секунду любуется ими, прежде чем сесть. Их колени соприкаются.       – Рюджин? – Йеджи неохотно поднимает голову.       Её лицо бледное настолько, что Шин кажется, будто она видит под прозрачной кожей вены. В глазах краснеет несколько лопнувших капилляров. Губы белые, с синеватым отливом, будто последние пару часов Йеджи провела на улице.       – Репетиция.       – Уже? О… я… я опоздала? Я думала, что у меня ещё есть время, но, кажется, уснула. Я сейчас…       Она пытается встать, но почти сразу падает на стул, ударяясь локтем о пластиковую спинку.       – Ты ела что-нибудь сегодня?       – Какое это имеет значение?       – Это уже второй твой обморок за последние пару месяцев, и я ни разу не видела тебя в кафетерии или хотя бы с какой-нибудь едой. Это херово.       – Не твоё дело.       – Йеджи, – хмурится Рюджин.       – Давай просто вернёмся на репетицию.       – Ты никуда не пойдёшь, – она вытаскивает из рюкзака пару батончиков, банку сока и пачку мармеладок. – Поешь.       – Я не хочу.       – Слушай, у меня нет никого желания заставлять тебя что-то делать, но сейчас ты должна поесть.       – Нет.       – Ты заставляешь меня перейти к крайним мерам.       – Если ты сделаешь что-нибудь, я закричу.       – Кричи, но тогда тебе придётся объяснить, какого хрена ты выглядишь так, будто только что вылезла из сугроба. Я не прошу есть всё. Просто один маленький кусочек, хорошо? Чтобы не упасть в обморок.       – Почему тебе вообще на это не плевать?       Рюджин пожимает плечами.       – Хер его знает. Наверное, мне просто нравится наблюдать за тобой, и я очень расстроюсь, если кто-нибудь настолько привлекательный вдруг исчезнет из моей жизни. Мне нужно больше красивого, понимаешь?       – Ты не считаешь себя красивой?       – Я знаю, что нравлюсь девушкам, так что, наверное, во мне что-то есть, но красота ли это? Может, им просто нравится мой вайб?       Йеджи смотрит на неё с лёгкой грустью. Это не то, чего Рюджин хочет. Так на неё смотрят Джэбом, тётя, дядя. Даже Юна в те моменты, когда думает, что сестра не замечает. Она ненавидит жалость, потому что это напоминает о том, насколько же она на самом деле слабая и беспомощная. Мама всегда говорила, что жалеют только неудачников, и сколько бы ошибок эта женщина ни сделала за всю свою короткую (и откровенно жалкую) жизнь, в этой ситуации она была абсолютно права.       – Я не думаю, что ты можешь называть меня «красивой», – шепчет Йеджи. – Я просто… у меня такое узкое лицо и слишком пухлые губы, и моя кожа слишком тонкая. Такие никому не нравятся.       – Как по мне, ты вполне себе секси. То есть… внешне ты на 10 из 10. Если бы не твой характер, я бы, наверное, даже влюбилась в тебя.       – Не говори так.       – Почему? Из-за того, что я девушка? Или… – она касается её запястья, чувствуя, как стремительно бьётся под кожей пульс. – Из-за того, что ты тоже что-то ко мне чувствуешь?       – Перестань.       – Ты не сможешь вечно бегать от мыслей обо мне, лисёнок. Если ты ко мне что-то чувствуешь, то это не изменится только из-за того, что ты перестанешь обо мне думать.       – Я не лесбиянка.       – Где-то я это уже слышала. Ответь на вопрос, Йеджи, – если ЛГБТ-сообщество существует так долго, то почему Бог ничего с этим не сделал?       – Папа говорит, что это потому, что их поддерживает Дьявол.       – А ещё твой папа паркуется на местах для инвалидов. Если кого из нас и поддерживает Дьявол, то только его.       – Странно, что я не злюсь на тебя за то, что ты это сказала? Он… он мой отец, мне должно быть хотя бы обидно.       – Ну, мою мать постоянно называют «наркоманкой» и «шлюхой», но я тоже не обижаюсь. Это ведь правда. Моя мать наркоманка, твой отец помешанный на религии мудак. Не наша вина, что они такие. Всё, что мы можем, – попытаться справиться с последствиями, не скатиться до их уровня. У меня пока не выходит.       – А у меня?       – Сложно сказать. Но… – она указывает взглядом на их соприкасающиеся колени. – По крайней мере, ты пытаешься. Это плюс балл.

***

      У Рюджин есть план.       Хороший, как она думает, план.       «Не умереть до выпускного».       Нет, даже не так. «Не убить себя до выпускного».       Она может сделать это позже и другими способами, – более мучительными и долгими. Просто нужно дождаться, когда сестра уедет из города, чтобы случайно снова не навредить её психике. Юна до сих пор плохо спит.       – Я кое-что заметила сегодня, – говорит Джису.       Они лежат на грязном полу в небольшой комнате за сценой, куря одну сигарету на двоих. Их головы слегка соприкасаются, и Рюджин чувствует приятный, – сладкий, – аромат её волос.       – Что?       – Йеджи никогда не ест.       – Может, она просто считает себя слишком крутой для местной еды?       – Ты знаешь, что это не так. А я знаю, что тебе на неё не плевать.       – Я думаю, что она горячая.       – Нет, не только это. Ты… она тебе нравится.       – Я хочу её, – пожимает плечами Рюджин. – Как и все.       – Люди никогда не хотят переспать с кем-то, кого они знают, просто так. Смотрела «Секс по дружбе»? Фильм, конечно, то ещё клише, но в нём есть верная мысль. Если ты постоянно трахаешься с одним человеком, то что-то к нему чувствуешь. Как минимум, он тебе приятен. Но в вашем с Йеджи случае это совсем не минимум.       – Ты тоже говорила о том, что хочешь с ней пофлиртовать.       – Да, ради интереса. Если бы меня попросили выбрать девушку, я бы остановилась на твоей сестре. Юна нравится мне в разы больше.       – Не говори со мной об этом, – качает головой Рюджин. – Иначе мне придётся серьёзно поговорить с тобой о том, как вести себя с моей сестрой. Я могу быть очень грозной.       – Не сомневаюсь, – Джису касается её руки, переплетая их пальцы.       – Хоть где-то я её не подвожу.       – Эй, ты хорошая сестра, просто… иногда случается такое дерьмо, из которого просто не получается выбраться. Это не твоя вина.       – Юна выбила дверь в ванную и вызвала скорую. Она зажимала рану, пока они ехали. Она всё ещё плохо спит, а потом кричит, что повсюду кровь. И это из-за меня.       – Мои родители всё ещё не хотят разговаривать со мной из-за того, что я была с той женщиной. Они считают меня психически больной. Они… они даже не хотели уезжать, но меня срочно нужно было спасать. Мама до сих пор злится на меня, так что, – она крепче сжимает руку Рюджин. – Мы в одной лодке.       – Да, два травмированных идиота, которые не умеют плавать.       – Просто созданы друг для друга, так что, знаешь, если у тебя случится какое-нибудь дерьмо, звони мне. Я смогу тебя понять.       – Ты тоже. Не уверена, что смогу, но точно постараюсь.       – Спасибо.

***

      Вернувшись домой, Рюджин делает то, чем уже, кажется, целую вечность не занималась: выуживает с одной из полок свою старую записную книжку, – подарок Юны. Слова сами приходят на ум. Те, что крутятся где-то в глубине груди, – в том месте, которое, наверное, и называют душой. Куплет 1 Сократ испил цикуту, обретя покой, Но мой удел – яд, что ранит лишь меня. Платон твердил о цепях, тенях, что сковывают, И я прикована к форме, что не постичь, увы. Неисследованной жизни не стоит, говорят, Но мой удел – открытая рана, что вечно кровоточит. Каждая мысль – приговор, каждый вздох – мольба О прощении, что мне не суждено найти. Распевка Шепот в стенах монастыря, огонь в ее глазах, Нежная ересь под бдительным, небесным взором. Они твердят о добродетели, о чистом пути, Но сердце мое бьется в ритме запретном, чужом. Припев О, древние боги любили на горных вершинах, Мое же прикосновение – грех пред Божьим оком. Ненависть к себе – моя религия, тело – святилище тьмы, И зов пустоты – божественная логика для меня. Грех, что не раскаяться, любовь, что не отринуть, Неужто вечные муки под этим пылающим небом? Эта преданность девушки к девушке – святотатство, Что делает объятья смерти единственным убежищем. Куплет 2 Аристотель искал середину, баланс, контроль, Но крайности терзают душу мою до предела. Я ищу в Писании милосердие, строки читаю, Но нахожу лишь огонь для тех, кто в смятении. Меня зовут чудовищем, пятном на земле, Разбитым сосудом, лишенным святой цены. Если Бог абсолютен, а я – несовершенный замысел, То бегство ли мой путь, мое предопределенное падение? Распевка Шепот в стенах монастыря, огонь в ее глазах, Нежная ересь под бдительным, небесным взором. Они твердят о добродетели, о чистом пути, Но сердце мое бьется в ритме запретном, чужом. Припев О, древние боги любили на горных вершинах, Мое же прикосновение – грех пред Божьим оком. Ненависть к себе – моя религия, тело – святилище тьмы, И зов пустоты – божественная логика для меня. Грех, что не раскаяться, любовь, что не отринуть, Неужто вечные муки под этим пылающим небом? Эта преданность девушки к девушке – святотатство, Что делает объятья смерти единственным убежищем. Мост Что это – мужество, чтобы вынести этот ад, Или слабость – сдаться, быть рядом с ней, Несмотря на тяжесть грехов моих? Или искать тихие воды, темное освобождение, Где осуждение исчезнет, а мысли обретут покой? Говорят, судьбы сплетаются из нитей, что вне нас, Но я сжимаю роковую фляжку, пытаюсь говорить тише. Один глоток, последняя мысль, философский подход, Чтобы положить конец этой священной пытке, И встретить лучший день. Припев О, древние боги любили на горных вершинах, Мое же прикосновение – грех пред Божьим оком. Ненависть к себе – моя религия, тело – святилище тьмы, И зов пустоты – божественная логика для меня. Грех, что не раскаяться, любовь, что не отринуть, Неужто вечные муки под этим пылающим небом? Эта преданность девушки к девушке – святотатство, Что делает объятья смерти единственным убежищем.