adiaphoron

Ты будешь жить в вечный понедельник

И стоять в лунном свете.

Лунный человек стоит в раковине своей,

Согнувшийся под вязанкой

Прутьев. Падает свет — холод и мел —

На нашу постель.

Зубы его дребезжат среди прокаженных

Пиков и кратеров тех вулканов потухших.

Он тоже против черного мороза

Прутья мог бы собирать, не отдыхал бы,

Пока его светлая комната затмевала

Воскресный призрак солнца;

А сейчас труды его понедельничного ада на лунном шаре,

Лишенные огня, семь бесчувственных морей сковали его лодыжки.

(«Вечный понедельник», Сильвия Плат)

***

      Директор сообщает им об этом за пару недель до первого выступления.       Оказывается, чуть больше поговорив с Крисом о его планах по поводу хора, господин Хван решил поддержать участников хора, – все участников, – и в случае победы позволить им провести всю неделю осенних каникул в своём загородном доме на озере. Джису не сдерживает восхищённый свист, а Черён толкает Рюджин в плечо, будто благодаря за то, что тогда их всё-таки поймали за музыкальными инструментами.       – Не слишком рассчитывайте на эту хрень. Мы ещё даже не выиграли.       – Но мы можем! – Джису, как и всегда слишком сильно, толкает её в плечо. – Целая неделя в потрясающем доме у озера, пусть он и принадлежит самому главному в городе мудаку! Никаких родителей и… эй, полная свобода!       – Ты вообще умеешь плавать?       – Нет, но кого это волнует. Время приключений, сучки!       – Кто-нибудь, выключите её из розетки, пожалуйста, – ворчит Ли.       Рюджин только качает головой, явно наслаждаясь тем беспорядком, который они создают. Йеджи сидит на первом ряду, и её полный тоски скользит по телу Шин. Он напоминает о том дне, когда тётушка Ли нашла её в собственном доме, – слабую и маленькую, напуганную, оставленную собственной матерью. Вся жалость мира тогда обрушилась на её тело, и она впервые почувствовала себя жалкой.       Это был день, когда Рюджин поняла, что никто и никогда не полюбит её достаточно сильно, чтобы остаться.       Что ж, хорошо, тогда Шин не собирается об этом просить. Ей хорошо одной. Да, иногда голос разрывает голову изнутри, а рука сама тянется к лезвиям, но это проходит. За ночью всегда наступает утро, и Рюджин, прикусив губы до крови просто ждёт рассвета.       А после становится легче.       Она принимает холодный душ, натягивает улыбку, благодарит себя за то, что не умерла, и идёт в школу. Вполне счастливая жизнь для кого-то с суицидальными наклонностями.       – Не ведись на это, – шепчет Черён, снова заставляя Рюджин вздрогнуть.       – Я просто смотрю.       – Да, конечно. Слушай, я понимаю, что Йеджи горячая и всё такое, но это ничего не значит. Она никогда тебя не полюбит.       – Я в этом не нуждаюсь.       – Слушай, – она потирает пальцами переносицу, стараясь смотреть куда угодно, кроме Йеджи. – Хван не из тех, кому стоит доверять. Она просто затягивает в неприятности, и я не хочу, чтобы ты влипла в нечто подобное.       – Я умею выбираться из неприятностей.       – Рюджин…       – Это бесполезно, – качает головой Юна. – Если она говорит так, то нам лучше заткнуться и просто дождаться, пока ей не станет лучше.       – Никогда не станет, – улыбается Рюджин.       Она чувствует, как тёплые пальцы Джису переплетаются с её собственными. Внезапно помрачневший взгляд Йеджи опускается на них, и сердце Рюджин сжимается в предвкушении чего-то приятного. Она ревнует, и Шин это нравится. Может, Черён всё-таки не права? Может, Хван всё-таки есть до неё дело?       – Мы любим тебя, – бормочет Юна.       – Ещё бы не любили. Вы все смотритесь очень выигрышно на моём фоне.

***

      Рюджин без всякого удовольствия глотается горьковатый травяной чай, едва не давясь его вкусом. Он не просто отвратителен, он так же мерзок, как жижа слизняка, смешанная с полынью и кошачьим дерьмом, как отец Йеджи. Шин думает, что, если бы он был чаем, то именно этим.       Усмехнувшись, она пишет на картонном стаканчике «Господин Хван», и бросает его в урну.       – Пока-пока, сэр мудак.       – Очень по-взрослому.       Рюджин ожидает увидеть хотя бы улыбку, но Йеджи остаётся совершенно серьёзной. Её кожа бледнее, чем обычно, из-за чего искусанные губы кажутся слишком яркими. Из уголков губ тянутся к щекам небольшие розоватые трещины. Шин уже видела такие, – признак недостатка витаминов, долгого голода. Сердце снова сжимается в приступе боли, хотя разум продолжает напоминать, что Йеджи в этом не нуждается, что они вроде как недолюбливают друг друга и вряд ли это изменится, за исключением, конечно, того факта, что Шин снова и снова думает, как бы задрать подол её юбки.       – Да, в моём стиле. Ты в порядке?       – Мне нужно сделать задание по английской литературе.       – Это не ответ на мой вопрос.       – Да, – кивает Йеджи, но Рюджин слышит в этом чёткое «нет!».       – Разве Бог не говорил, что врать плохо?       – Не начинай, Рюджин.       – Ты начала это, когда соврала мне. Что не так? Ты злишься на меня?       – Нет, я… ох, просто дай мне пройти, пожалуйста.       Убедившись, что никто не смотрит, Рюджин хватает Йеджи за руку и тянет за собой. От неё, как и всегда, пахнет цветами. Хочется зарыться в волосы, запечатать в лёгких, залить в бронхи как раскалённых свинец, чтобы он застыл, замер, остался с ней навсегда. Рюджин хочет впечатать Йеджи в своё тело, спрятать под сердцем, чтобы доставать и любоваться красотой, но нельзя.       Пока нельзя.       – Ты злишься на меня, – повторяет Рюджин, обнимая ладони Йеджи своими.       – Не злюсь.       – Тогда посмотри мне в глаза.       – Отпусти, нас могут увидеть.       – Никто не ходит в библиотеку после уроков, ботаник. Только ты. И я, потому что хочу тебя увидеть.       – Перестань.       – А если не перестану.       Она прижимает пальцы к губам, целуя по очереди. Дыхание Йеджи замирает, а сердце начинает биться чаще. Рюджин смотрит снизу вверх, чтобы встретиться с ней взглядом, и щёки Хван краснеют.       В мыслях Рюджин проскальзывают смущающие картинки.       Она стоит на коленях, глядя на Йеджи так же, как и сейчас. Её руки вползают под клетчатую юбку, останавливаясь в паре сантиметров от края нижнего белья. В лёгких её запах. Не аромат духов или одежды, а запах её тела, – тонкий, едва уловимый и нежный до дрожи за грудной клеткой. Рюджин скользит языком по коже, продолжая смотреть снизу вверх, и на щеках Хван появляется знакомый румянец.       Она вздрагивает, когда Рюджин обхватывает губами один из пальцев, обводя его языком.       – Рюджин…       – Это приятно? – Шепчет она в нежную кожу ладони. – Тебе нравится, когда я прикасаюсь к тебе?       – Разве ты… разве вы с Джису не…       – Какая разница, – с кем я, с Джису или с тобой? Я предлагаю. Соглашайся или отказывайся. Без лишних вопросов.       – Я не… Рюджин, это неправильно.       – Что? Разве Бог не говорил, что все должны любить? Разве не этого хочет религия? Почему, когда я говорю о любви, ты всегда отвечаешь, что это неправильно?       – Рюджин, пожалуйста…       – Ты с ума меня сводишь, – тихо смеётся Рюджин, прижимаясь губами к красной щеке Йеджи. – Разве это не грех? За такую красоту, как твоя, в Средневековье сжигали. Может, ты ведьма, Йеджи?       Хван вытаскивает правую руку, чтобы провести по волосам Рюджин. Пальцы путаются в сухих синих локонах, скользят по ним, пока опускаются на кожу на правой стороне лица. Большой скользит по скуле ниже, к губам, останавливаясь на нижней. Мир вдруг замирает.       – Мы не должны были встретиться.       – А если должны? Если это судьба или, не знаю, божественное провидение?       – Ты должна прийти к Богу, Рюджин, но всё, что ты делаешь, ведёт только к Дьяволу, и я помогаю тебе в этом. Я веду себя неправильно.       – Плевать мне на Бога и Дьявола. Плевать мне вообще на всех, кто не ты.       – Ты попадёшь в ад.       – Хоть где-то не буду мёрзнуть. И там будет приятная компания. Как минимум твой отец. Надеюсь, мы окажемся в соседних котлах, потому что я умираю, как хочу увидеть, как Сатана вставляет вибратор в его задницу.       Йеджи вздрагивает, прежде чем, сорвавшись с места, исчезнуть в коридоре. Её торопливые шаги стихают спустя несколько секунд, и Рюджин прижимается спиной к одному из стеллажей. Конечно, она слишком хороша для неё. (Почти) полная семья, большой дом, подруги. Разве кто-то типа Хван может встречаться с Рюджин? Конечно же, нет, но это делает игру только интереснее.       – Ладно, это странно, – признаёт Джису, появляясь в дверях. – Мисс Святоша только что пронеслась мимо меня по коридору, толкнула и не извинилась. Что ты сделала?       – Сказала, что хочу увидеть, как Сатана вставит вибратор в задницу её отца.       – Ты… Рюджин, это… это пиздец.       – Это правда. Она сказала, что я попаду в ад, так что я ответила, что и её папаша тоже.       – Рюджин, она не… хотя… может, она этого и заслуживает.       – Думаешь?       – Черён злится на неё, а ей доверяю. В Йеджи наверняка куча дерьма. Возможно, даже больше, чем в нас с тобой.       – Эй, мы должны быть на первом месте!       – Ладно, тогда не больше, – Джису встаёт рядом, укладывая голову ей на плечо. – Но ты должна признать, что у неё есть проблемы с собой. Она мало питается, и, судя по тему, что её кожа так часто шелушится, ей может не хватать витаминов. Что, если у неё анорексия?       – Мы не доктора, чтобы болтать об этом. Если она больна, то пусть её папаша займётся этим. Это его дело.       – Ты права.

***

      – Дурацкие репетиции, – ворчит Джису, когда кто-то из хора в пятый за последние десять минут раз не попал в одну и ту же ноту. – Они, блять, не справляются.       – Тише, – улыбается Рюджин. – Если они услышат, то наверняка расскажут своим родителям, что мы домогались до них. Или типа того.       – Пошли нахуй эти гомофобки. Эй, Черён, у тебя есть что-нибудь?       – Я что, выгляжу как дилер, Чхве? – Спрашивает Черён, не переставая крутить между пальцев барабанную палочку.       – Да.             – У меня есть, – Рюджин бросает на ящик небольшой пакетик, до середины заполненный травкой.       – Моя спасительница.       Горьковатый аромат миндаля снова наполняет лёгкие. Даже Черён делает пару затяжек и выпускает дым красивыми кольцами. Шин знает, что это значит, – мамаша Ли снова сошла с ума и творит херню. Два года назад она сожгла продукты из их холодильника, посчитав, что они сделаны без божественного вмешательства, в прошлом году стреляла по чёрным кошкам и заставляла дочь молиться ночи напролёт, стоя на коленях на рисе. В этом, наверное, вынесла из дома все окна. Интересно, почему сэр мудак не пришёл с помощью к ней?       – Спасибо, Боже, за марихуану насущную, что дал ты нам, – Рюджин складывает руки в молитвенном жесте. Губы Ли дёргаются в подобии улыбки.       – Ты попадёшь в ад.       – Как и ты. Будем гореть в одном котле, любовь моя.       – Нет, я не настолько сильно грешила, чтобы вечность видеть твоё лицо.       – Я даже не думаю, что курение травки должно беспокоить Церковь. Типа… я же почти вижу Бога, когда делаю это, – пожимает плечами Джису.       – Может, в этом и смысл? Может, его не нужно видеть?       – В любом случае, похуй на Церковь, – Рюджин откидывается на спинку стула, раскачиваясь, чтобы посмотреть на покрытый трещинами потолок. – Это делает нас счастливыми, верно? Я не хочу отказываться от удовольствий только из-за того, что какой-то невидимый мужик может осудить меня за это. Верующие говорят, что он дал мне жизнь, так? Тогда почему он против того, что я пытаюсь сделать её чуть более сносной? Я курю, когда хочу курить, и пью, когда мне это нужно. Я играю в баскетбол, потому что это меня успокаивает. Все сейчас так одержимы здоровьем, но это только из-за моды. Нам говорят, что заботиться о себе – круто, но всякий раз, когда я курю травку, чтобы забыть о том, что хочу умереть, – меня называют больной. И где ваше блядское христианское милосердие?       С губ Джису срывается милое хихиканье.       – Это так несправедливо, детка. Почему всё, что делает меня счастливой, считается неправильным?       – Секс с девушками? – Смеётся Рюджин.       – Это тоже приятно. Даже приятнее, чем травка.       – Не верю.       – Ты просто не занималась сексом со мной.       – О, супер, – качает головой Черён. – Теперь вы пойдёте трахаться, а я останусь здесь с этим ёбаным хором.       – Она не в моём вкусе, Черён. Юна кажется мне более… привлекательной, я думаю.       – А мне нравятся рыжие, – отвечает Рюджин. – Хотя я была бы не против какого-нибудь недельного романа с тобой.       – Да, что-нибудь недолгое и страстное, чтобы чуть улучшить дружбу и здоровье.       – Рада, что ты понимаешь меня, принцесса.       – А почему именно Йеджи? – Вдруг спрашивает Черён. – Не помню, чтобы тебе раньше нравились такие. Она слишком… хорошая, я думаю. В христианском понимании.       – Сейчас будут умные слова, так что напряги мозги и попытайся их понять.       – Иди нахуй, Шин.       – Нет, спасибо, я предпочитаю вагины. Так вот… Йеджи… в Древней Греции жил один мудак. Ну, таким его считали другие греческие мудаки. Его звали Гераклит. Он писал очень сложные вещи, которые часто противоречили друг другу, и держался подальше от людей. И этот мудак считал, что мир стоит на противоположностях. Белое и чёрное, холодное и горячее, – все эти противоречия делали мир единым, удерживали его в равновесии. Мне нравится идея дуальности.       – Значит, тебе нравится Йеджи, потому что она твоя противоположность?       – Не делайте вид, что вас никогда не возбуждало противостояние героя и злодея. Это всегда горячо!       Джису поднимает обе руки вверх, признавая своё поражение. Черён качает головой. Бормочет:       – Чокнутая.       – Я знаю, – улыбается Рюджин. – Но поэтому мы и дружим, верно?       – Конечно.       Всё сложнее, но Шин не собирается в долгие философские размышления. Так или иначе, но всё это – теория, и все бесконечные рассуждения о смысле жизни имеют к реальности в лучшем случае посредственное отношение. Какой толк в том, что Рюджин, как и Гераклит, считает, что мир – арена, на которой противоположности, будь то огонь и вода или жизнь и смерть, ведут бесконечную борьбу? И какой толк в том, что она согласна с идеей того, что «всё течёт и всё изменяется», если на практике это едва ли может кому-нибудь пригодиться?       Но, если жизнь – река, как считал Гераклит, то Рюджин хочет вступить в её воды, чтобы утонуть. Парадоксально? Да, потому что вся философия Гераклита, как и жизнь, – набор парадоксов, восхищающая единство того, что должно быть противоположным. Если человек не голодал, то он не сможет в полной мере ощутить, что такое сытость. И самый красивый в мире крокодил для людей или представителей любого другого вида останется всего лишь обычной рептилией. Хотя есть ли у них вообще понятие о красоте? В природе красив тот, кто силён.       – Рюджин, – позвала Джису, передавая ей косяк. – О чём ты думаешь?       – О Гераклите.       – Серьёзно? Рядом с тобой две горячие девушки и гитара, а ты думаешь о мёртвом мужике?       – Он сказал, что, если у слепого спросят, что такое зрение, он ответит, что это – слепота.       – Ну, звучит как цитата для какого-нибудь дневника милой девочки в пубертате. Что с того?       – А что, если все наши мысли – просто следствие нашего незнания? Я представляю мир таким, потому что никогда не сталкивалась с тем, что отличалось от моих представлений. Я вижу мир чёрно-белым, потому что не знаю, что такое цвет.       Усмехнувшись, Черён делает ещё одну затяжку.       – Тебе стоит меньше курить. У тебя от травки мозги ссыхаются.

***

      На следующий день Рюджин сбегает с последнего урока, чтобы почитать в тишине.       Она сидит у края сцены, свесив ноги, и разглядывает длинные ряды красных бархатных кресел. До первого выступления не так далеко, но они до сих пор почти не репетируют вместе с хором, что дерьмово. И Йеджи… Она злится, обижена, и Рюджин её понимает. Наверное, чувствовала бы то же самое, если бы какая-то девчонка сказала, что хочет увидеть, как Сатана вставляет вибратор в задницу её отца.       Или не чувствовала. Может быть, она бы даже заплатила, чтобы посмотреть на это.       Что-то кислое поднимается из живота к горлу, когда она слышит знакомые шаги. Спустя минуту Йеджи неловко садится рядом.       – Привет. Ты рано.       – Ты тоже, – отвечает Йеджи.       – Хотела понюхать краску, пока не вспомнила, что мы всю потратили.       – Ты не могла это забыть. Я слышала, как ты ругалась, когда грузила её в мусорные баки.       – О, теперь у меня есть сталкер. Мило.       – Я не… я думала, что нам стоит поговорить. Просто… не знаю, всё стало слишком странным.       Рюджин вглядывается в её лицо. Оно чем-то напоминает лицо её матери, – те же впалые щёки и глубоко запавшие чёрные глаза, идеально прямая спина и узкая талия. Фарфоровая кукла, – такая хрупкая, что, кажется, подуй, и она сломается, и Шин ловит себя на мысли, что хочет сломать. Просто, чтобы Хван почувствовала каково это, когда все против тебя, когда тебя бросили, оставили где-то под кроватью как ненужную игрушку и забыли. Чтобы поняла, что нужно чувствовать, чтобы решиться уйти, как и все, кто был в её жизни.       – Страннее, чем до этого?       – У тебя может быть другая жизнь. В церкви есть люди, которые когда-то чувствовали себя так же, как ты, но они ошибались. Они… они просто были потеряны, но Бог вывел их на правильный путь. Может, тебе стоит поговорить с ними?       – Может, тебе стоит подумать о том, что некоторые люди просто слишком трусливы, чтобы открыто говорить о том, кто они такие?       – Там ты сможешь найти друзей.       – У меня уже есть друзья.       – Рюджин…       – Не смей, блять, говорить, что так мне станет лучше. Не станет. Никогда.       – Я хочу помочь.       – Тогда никогда больше не говори мне об этом, – выплёвывает Шин. – Не заставляй меня снова ненавидеть тебя, лисёнок. Не становись похожей на своего мудака-отца.       – Может, так я показываю, что хочу позаботиться о тебе?       – Сперва о себе позаботься. Сколько дней ты уже ничего не ела?       – Я не… я ела печенье сегодня утром!       – Да, я видела, как ты грызла его в коридоре. Одно маленькое печенье на весь день? Серьёзно?       Йеджи смущается, будто не ожидала, что Рюджин действительно заметит. Ладонь опускается на живот, чуть сжимая ткань белой блузы с параллельными рядами кружевных рюш. На щеках выступает румянец.       Шин с тихим вздохом вытягивает из рюкзака ланч-бокс с куском оставшегося от вчерашнего ужина пирога.       – Съешь это.       – Это твоё, я не могу.       – Джису сегодня принесла огромный ланч-бокс риса с овощами, и я съела почти половину, так что можешь со мной не делиться. Давай, я должна убедиться, что ты не упадёшь со сцены из-за голодного обморока. Тогда у Криса наверняка не выдержит сердце.       – Со мной всё в порядке.       – Ложь – это грех, Йеджи. Ладно, если ты не голодна, давай посмотрим на это с другой стороны. Этот пирог приготовила моя тётя, и это её первая шарлотка. Она очень волновалась, когда пекла. Ей будет приятно, если я скажу, что Хван Йеджи попробовала и похвалила её кулинарные способности. Давай, съешь кусочек и порадуй мою милую тётушку.       – Только кусочек.       Стон, который соскальзывает с губ Йеджи, когда она пробует пирог, заставляет Рюджин вздрогнуть. Уши рыжей чуть розовеют.       – Извини.       – Это был лучший комплимент для моей тётушки.       – Это очень вкусно.       – Хочешь ещё?       – Да, я… если можно…       – Конечно. Приятного аппетита.       Они сидят, едва соприкоснувшись плечами. Рюджин разглядывает белые стены, паркет, оркестровую яму, и голос в её голове наконец умолкает. Она думает только об аромате, заполнившем лёгкие, – цветочном запахе Хван Йеджи.       Взгляд опускается на край клетчатой юбки. Хочется скользнуть пальцами под тонкую ткань, провести по коже, ощутить её мягкость, но разум напоминает, что нельзя.       – Если мы всё-таки выиграем, ты поедешь? – Спрашивает Шин.       – Конечно. Это же мой дом.       – А ты умеешь плавать?       – Да.       – Научишь меня?       – А ты хочешь?       – Ну, мало ли что может взбрести мне в голову. Может, и поплавать захочу.       – Научу, – улыбается Йеджи. – Обязательно.

***

      Пока остальные собираются, Рюджин привычно прячется за кулисами и открывает знакомую тетрадь. Куплет 1 Они твердили о реках вечнотекущих, Гераклит шептал на ветру: "Не войти дважды". Но скорбь моя бьется, не находя исхода, Мамины гимны, предостережения тихие, Всевидящее око Господа, зреющее каждый грех, Каждую рану, что сама себе нанесла, – свидетель битвы. Искали истину в древних кострах, А для меня лишь тлеющий пепел остался, Неугасимое пламя ненависти к себе, Горящее у всех на виду. Припев О, поток затягивает, как сирены зов, Каждый вздох – мука, тайны душу разрывают. Отвращение к себе – вечный пожар, Я мечтаю о тихой тьме, последнем ударе, О забвении, чтоб исчезнуть дымом в небеса, Гераклитово рассеяние, где и "я" умрет. Куплет 2 Тишину искала в вине, дрожащей рукой касаясь Края мысли, острой как бритва. Забвение, покой – то, чего всегда желала. Но пробудился от шепота пустого, ожога иного, Не Гераклитова огня очищенья, а урока, Который я усвоить не желала. И смерть – река, что продолжает течь, Вернулась я, замерзший, сломленный, встретив враждебный рассвет. Вера моя – гобелен изорванный, распадающийся нить за нитью. Как любящий Бог простит деяния моей же руки? Припев О, поток затягивает, как сирены зов, Каждый вздох – мука, тайны душу разрывают. Отвращение к себе – вечный пожар, Я мечтаю о тихой тьме, последнем ударе, О забвении, чтоб исчезнуть дымом в небеса, Гераклитово рассеяние, где и "я" умрет. Мост Но ты вошла – тихое обещанье, В глазах твоих – отражение моей бури. Не проповедовала о грехе или покаянии, Лишь предложила кров, согревая меня. Ты видела пепел, чувствовала дрожь, Бурление реки в моей груди. Знала битву, усталость, приняла измученную душу, Без слов о «правильном» и «неправильном», Лишь руку протянула, так крепко держа, Оттащила от края тьмы к хрупкому свету. Церковь вещала о суде, о праведных и проклятых, Но твое молчаливое присутствие – длань святая. Припев О, поток все еще тянет вниз, зов сирены из глубин, Но теперь рука твоя на плече, обещание даешь, что я сберегу. Отвращение к себе – тлеющий уголек, не яростный огонь, как прежде. Ради мига спокойствия надежды не прошу большего. Просто быть, не превратиться в пар, дышать под небом, Когда ты рядом со мной в реке, может быть, даже я смогу попробовать. Завершение Река течет, вечно меняясь, Гераклит был прав. И, может быть, только может быть, найду я другую молодость. Во мне бушуют течения, эхо прерванной молитвы. Но твой яростный и нежный дух напоминает: не должна я нести это в одиночку. Нет, не в одиночку. Река течет не только топить, Но и унести нас вместе, когда мы вернем себе нашу корону. Мы вернем себе нашу корону.