adiaphoron

Какой восторг —

Большой палец вместо головки лука.

Верхушку почти снесло

Кроме кусочка кожи —

Вроде петельки.

Лоскуток вроде шляпки,

Мертвенно-бел.

Потом — красный плюш.

Маленький пилигрим,

Индеец снял с тебя скальп.

Твой ковер в форме

Индюшачьей бородки

Расстелен прямо из сердца.

Я по нему ступаю,

Вцепившись в пузырек

Розовой шипучки.

(«Порез», Сильвия Плат)

***

      Две следующих недели – ад.       Буквально.       Они встречаются каждый день, кроме выходных, потому что их «хорошие детишки» проводят в церкви, и поют, пытаясь сыграться, хотя каждому, у кого есть слух, очевидно, что это невозможно. На фоне чистеньких, аккуратненьких детей из хора Рюджин и Черён выглядят как пара гнилых зубов в винирах, а Джису не хочет сочетаться с ними просто из принципа. Крис пытается, и Рюджин в какой-то степени даже жаль его, но он должен был понимать, что делает, когда создал этот хор.       – Это бесполезно, – говорит он Йеджи в конце первой недели.       Она, скрестив руки на груди, с сочувствием смотрит на него.       – Может, обойдёмся без живой музыки? – Предлагает кто-то из хора.       – А может, – ухмыляется Черён. – Вы просто перестанете смотреть на нас как на дерьмо? Мы в одной лодке, если вы ещё не поняли.       – С вами? Вот ещё.       Черён едва не выскакивает из-за барабанной установки, но Джису удерживает её на месте.       – Ладно, – она обнимает её за плечи. – Если мы не сыграемся, то не пройдём дальше первого этапа. Вы этого хотите?       – Честно говоря, мы даже не понимаем, что здесь делаем.       – Тогда для чего вы вообще соглашались?       Когда девушки, смутившись, переглядываются, с губ Рюджин слетает смешок. Очевидно, ради чего они соглашались. Это место – их единственный законный повод постоять рядом с парнями, при этом не вызывая неодобрительных взглядов у родителей и других горожан. Конечно, они поддались соблазну и всё такое. В конце концов, в первую очередь они – подростки, а только во вторую, – будущие чокнутые сектанты.       – Ладно, – Крис встаёт. – Я решил. Пусть те, кто не хочет быть в одной группе с Рюджин, Джису и Черён, уходят. С вашими родителями я поговорю сам, так что не переживайте по поводу того, что они будут злиться. На ваше место в церковном хоре это тоже никак не повлияет.       – Ты уверен?       – Всем составом мы не сыграемся, а музыкантов я исключить не могу, значит, будет лучше, если уйдут те, кто не сможет с ними сработаться.       Рюджин видит, как вместе с певцами уходит из его взгляда и надежда на победу в первом этапе. Из двадцати человек на сцене остаётся всего пять: Юна, Йеджи, накаченный парень в белой рубашке, которая его буквально обтягивает, сын местного священника и молчаливый новичок из числа тех, которые замечаешь только в те моменты, когда врезаешься в них.       – Теперь мы определённо команда неудачников в полном смысле этого слова, – улыбается Джису. – Удачи, Крис!       Бан закрывает лицо руками.       К сожалению или к счастью, его отчаяние не длится долго. Отойдя к директору, чтобы сообщить об изменении состава, он возвращается в зал с уверенной улыбкой на лице и поднимается на сцену. От напряжения в его плечах даже Рюджин становится больно.       – Ладно, – начинает он. – Я понимаю, как это будет тяжело, поэтому хочу ещё раз спросить, уверены ли вы, что хотите остаться?       – Я тебя не оставлю, – отмахивается Йеджи.       – Мне нравится петь, – отвечает сын священника («Чонин», – напоминает Юна. – «Его зовут Чонин, Рюджин»).       – Мне тоже.       – Минхо? – Крис бросает взгляд на молчуна.       – Это лучшее из того, что есть в этом городе, так что я остаюсь.       – Я всё ещё наказана, – напоминает Рюджин.       – А я не оставлю Рюджин одну.       – Как и мы.       – Решено, – из груди Бана вырывается вздох облегчения. – Значит, будем работать вместе. Придётся много работать, но я уверен, что, если мы постараемся, то сможем сработаться. По крайней мере, первый этап мы должны пройти.       И, если быть абсолютно честной, они действительно стараются.       Сейчас, когда осуждающих взглядов становится на пятнадцать меньше, Рюджин играет куда лучше, да и оставшиеся парни и девушки не пытаются специально промазать мимо нот, чтобы сорвать репетицию. Это всё ещё не идеально, но к концу второй недели репетиций Крис награждает их самым громким за последние дни комплиментом: «смотрибельно».       – Мы отвратительны, – качает головой Йеджи.       – Мы лучше, чем начинали. Это уже хорошо, – отвечает Бан. – Дай нам время.       – Выступление завтра.       – Справимся. К тому же это ведь не в полной степени соревновательный этап. Жюри приедут к нам, чтобы посмотреть, сможем ли мы продержаться хотя бы раунд. И мы сможем, Йеджи. Я знаю, что сможем.       – Если ты так уверен…       Он накрывает её руки своими.       – Уверен, и ты будь уверена. Я же ещё никогда тебя не подводил.       И Рюджин хочет сказать, что не ревнует, потому что ей банально некого ревновать, но, когда Йеджи коротко обнимает Криса, её сердце пропускает удар. Почему она прикасается к нему? Разве её религиозный папаша-мудак не должен бегать с ружьём за каждым парнем, который смотрит на неё? Или ему просто нравится Крис? Но за что? «Очевидно, за что, дура», – напевает в висках внутренний голос. – «Он – хороший парень, а ты – плохой человек. Он заботится о ней, а ты просто ведёшь себя как сволочь».       – Заткнись… – шипит Шин.       Джису удивлённо вскидывает брови.       – Что?       – Просто болтаю сама с собой. Не обращай внимания.

***

      Это день выступления, и Рюджин надеется, что «случайно» свалится в оркестровую яму и свернёт шею. Сэр мудак и другие важные люди из церкви заполняют первые ряды. С трудом, приглядевшись, Шин различает за их спинами лица приёмной комиссии. Они скользят взглядами по бело-красным плакатами с изображениями Иисуса на стенях, и их губы кривятся в странных ухмылках, будто они не до конца понимают, является ли это частью шоу.       «Нет, здесь просто живут фанатики», – мысленно отвечает им Рюджин, заканчивая установку инструментов       – Готово.       Джису поднимает большой палец вверх, показывая, что тоже закончила. Минхо и Чонин выносят подставки для хора. Юна поправляет на Йеджи платье, которая она надела по просьбе отца, закрепляя английским булавками остатки белых кружев. Рюджин вынуждена признать, что на Йеджи даже этот наряд из «Мёртвой невесты» смотрится выигрышно.       Впрочем, есть ли что-то, что может смотреться на ней плохо?       – Мать твою… – выдыхает Джису, взглядом указывая на декольте. – Чувствую себя так, будто хочу трахнуть монахиню.       – О чём ты… Бля, – Рюджин чувствует, как воздух застревает в гортани. Декольте не слишком открытое, но взгляд цепляется за выпирающие ключицы, скользит по бледной коже ниже, к краю платья, останавливаясь на видимой части груди. Жар расплывается в груди. – Дважды «бля».       – Понимаешь?       – Ладно, это… это…       – Это горячо.       – Больше, чем горячо.       – И ты отпустишь такую девушку к какому-то жалкому парню? – С хитрой ухмылкой спрашивает Джису. – Посмотри на неё. Разве ты не хочешь закрыться с ней где-нибудь? Что думаешь об этом?       – Думаю, что тебе не стоит говорить об этом так громко. Её отец сейчас в зале.       – Он может пойти нахер, детка.       Рюджин прикусывает губу, из последних сил сдерживая смех. Насмешливый взгляд Джису скользит по лицам на первом ряду, пока не останавливается на Джэбоме. Она поднимает руку, чтобы показать средний палец, но Шин в последний момент успевает сжать её ладонь.       – Не делай этого, если всё ещё хочешь поехать в дом на озере.       – Чёрт… забыла про него. Думаешь, есть шансы?       – Я просто рада, что всё это закончилось.       – Да, я тоже. Хотя я буду скучать по нашим посиделкам на ящиках. И кое-чему ещё.       – Я найду для тебя что-нибудь позже.       – Надеюсь, на это, – улыбается Джису. – Потому что от одного только взгляда на их лица мне хочется встретиться с их работодателем.       – Сперва выступи, а то Крис тебя и из ада вытащит.       Когда Рюджин, выйдя на сцену, перекидывает через плечо ремень бас-гитары, страх исчезает. Она набирает больше воздуха в грудь и будто чувствует, как сильные руки отца скользят по её собственным, пока не останавливаются на струнах. Он встаёт сзади, как делал всегда, когда учил её играть, наклоняется к уху:       – Лучший басист – тот, кто получает от игры настоящее удовольствие.       У неё не так много опыта в исполнении церковных гимнов, но, судя по взглядам, которые бросает на неё Крис, всё идёт сравнительно неплохо. Это всё ещё пресно: без танцев типа тех, которые были в «Хоре», или светового шоу, декораций дороже 5000 вон, но на уровне. По большей части, конечно, из-за голоса Йеджи.       Наверное, из-за таких талантливых, как она, столетия назад у оперных театров по всему миру собирались очереди.       Наверное, из-за таких красивых, как она, мужчины часами стояли под балконами в тщетной надежде получить хотя бы взгляд. И, будь Рюджин безумнее, она бы тоже, наверное, стояла, но в случае с Йеджи это абсолютно бесполезно. Как бы Шин себя ни вела, очевидно, что у Хван никогда не хватит смелости переступить через свои убеждения.       Когда выступление заканчиваются, они коротают время, разглядывая лица гостей. Гордые родители, уставшие учителя, заинтересованная комиссия – для Рюджин их образы расплываются в пустое чёрное нечто, кляксой растекающееся по красным бархатным стульям. Голоса и музыка сливаются в бесконечный белый шум. Боль пульсирует на нитях шрамов, становясь всё сильнее.       Рюджин снова хочется спрятаться, закрыться, пройтись по коже лезвием. Она почти видит, как кровь стекает с ран на грязный пол, смешивается с пылью, запекаясь в отвратительную массу. И ей хочется смеяться, потому что это, кажется, – единственное, на что Шин способна.       Не борьба, – бегство.       Она такая же, как родители, – беспомощная перед огромным миром, потерянная и одинокая. Рюджин не хочет драться, пытаться выстоять, выпрямив спину, гордо взглянуть в лицо проблемам. Нет, ей нравится убегать, теряясь в бесконечных коридорах ненависти к самой себе, порезах. Раз за разом, засыпая, она представляет, как умирает, и улыбка появляется на её губах.       «Если бы не ты, Юна», – думает Рюджин, улыбаясь сестре. – «Это стоило того?».       – Эй, Рю?       – М? – Рюджин лениво приподнимает один уголок губ.       – Не хочешь устроить ночёвку у меня дома? У меня скачено куча фильмов ужасов, но я терпеть не могу смотреть их одна.       – Да, звучит круто. Девочки идут с нами?       – Конечно. Дальше, – по моей идее, – оргия.       – О… ладно, тогда я захвачу перчатки, – она оглядывает оркестровую яму, сцену. – Много перчаток.       Джису успевает утащить Рюджин за сцену до того, как Крис вытащит их для финального поклона. Они бегут по коридору, держась за руки, словно влюблённые придурки, и смех вырывается из груди Рюджин, потому что они могут сделать что угодно, но только не влюбиться друг в друга.       – Хорошо, – выдыхает она, когда они останавливаются у выхода из школы. – У тебя классные лёгкие.       – Лучший комплимент, который мне говорили, – из последних сил смеётся Джису. – Ну, бесполезная лесбиянка, что ты собираешься делать с мисс Святошей?       – А я должна что-то делать?       – Ну, она, очевидно, тебе нравится, и я подумала, что ты хочешь…       – Я хочу, но мы говорим о мисс Святоше. Насколько плохо с моей стороны будет просто разрушить всю её жизнь? Это для меня это просто хороший вечер с красивой девушкой, а для неё… когда ты всю жизнь верил в Бога, сложно будет смириться с мыслью, что ты такой же, как и те, кого ты презирал.       – Не знаю, мне бы было плевать, – пожимает плечами Юна.       – Теперь я беспокоюсь о Юне.       – Твоя сестра милая, Рю. Мисс Святоша жуткая. И Юна нравится мне, так что не бойся за неё. Мои чувства такие же чистые, как… что-то чистое.       – Какое красноречие. Не хочешь написать для нас песню?       – Тогда наша группа окажется слишком хороша для всех этих глупых конкурсов, – снова смеётся Джису.       Они стоят, прислонившись спинами к стене, наблюдая, как проносятся за окнами снежинки. Джису протягивает ей сигарету, щёлкает зажигалкой, и лёгкие наполняются сладковатым ароматом яблочного табака. Их могут поймать, но Рюджин плевать. Она вдыхает никотин полной грудью снова и снова, почти утопая в этом запахе, пока где-то за спинами громко играет торжественная музыка.       – Почему мне кажется, будто мы плохие люди, Рюджин?       – Потому что так и есть? – Пожимает плечами Шин. – По крайней мере, если говорить обо мне.       – Ну, я заставила своих родителей бросит хорошую квартиру и престижную работу и переехать в маленький ад на Земле, так что… меня это тоже касается.       – По крайней мере, мы не одиноки. Теперь.       – Это лучшая часть, – кивает Джису. – Приятно было встретить тебя.       – Взаимно. Так… мы друзья, да?       – Мы партнёры, – она поднимает руку, чтобы слабо ударить по руке Рюджин. – Типа Бонни и Клайда.       – Нет, это слишком большое клише. Может… Одри Хепберн и Питер О'Тул из «Как украсть миллион»?       – Отлично! Особенно, если в конце мы всё-таки украдём миллион.       – Обязательно, Рю.       Они докуривают сигарету, когда громкую музыку прорезает голос Минхо:       – Эй, вы должны быть на сцене.       – И… хорошее время закончилось. Уже идём!

***

      Рюджин не удивляется, когда видит, что на сцене стоит Хван Джэбом. Его рука лежит на плече дочери, чуть сжимая, пока он читает речь о том, как горд, что Крис сумел найти у учеников чувство прекрасного. Шин только качает головой, всем видом показывая, что не хочет быть здесь, и устраивается рядом с Черён.       Взгляд Йеджи останавливается на ней, и на бледных щеках выступает очаровательный румянец. Рюджин знает, что им следует перестать вести себя так на людях, но… ей просто плевать. Она смотрит пристально, стремясь запомнить, как сидит на Йеджи платье, цвет её кожи и выражение лица. Ей хочется выжечь его на подкорке мозга, чтобы в любой момент вспоминать и жаждать так же сильно, как и сейчас.       Рюджин чувствует себя влюблённой дурой, цепляющей за последнюю надежду, но ей нравится. Никогда она не была настолько живой, как сейчас, когда её чувства потоками раскалённой лавы превращали все её внутренности в пепел. Глупо, но где-то там, – в глубине её души, – всё ещё живёт надежда на то, что ей можно любить, что несмотря на всю мерзость, она сможет найти того, кто протянет руки, обнимет, вытащит. Того, кто полюбит её просто за то, что она есть.       «Такое возможно?» – Думает Рюджин, проводя языком по нижней губе. Взгляд Йеджи цепляется за это движение, и она повторяет его. Жар снова наполняет тело Шин. – «И как можно быть такой красивой?».       Рюджин больно, но для неё это почти естественно.       Она может напрячь все силы, чтобы вспомнить, когда была счастлива, но это бесполезно. Пальцы снова опускаются на шрамы, скрытые тканью толстовки, и Йеджи хмурится.       «Всё в порядке», – врёт Рюджин, выдавливая из себя улыбку. – «Я не умру, пока Юна не уедет отсюда. У меня ещё много времени. К сожалению».

***

      Пока Джису готовит на сковороде попкорн, Рюджин, забравшись на подоконник, царапает в тетради очередной текст. (Куплет 1) Зеркало в осколках – в них пляшет уродливая гримаса, моя точная копия. Твоя рука – луч, ровный и тёплый, но я крадусь по краю черной бездны. Бог ли это, или злая шутка космоса? – дышать и задыхаться от каждой мысли, Паутина в сознании плетёт морок, окутывая тьмой. (Припев) Как любить тебя, если я ненавижу себя за то, кто я есть? Эта земля – святыня, осквернённая молитва, искажённый агнец, Кровь веры сочится, проклятье атеиста звучит. Спасение ты или мой катафалк? В комнате, рушащейся в прах, мы строим церковь. Молим о милости или о медленной, сладкой гибели. Рай или ад – урок не выучен, лишь пепел любви, за которым мы наблюдаем. (Куплет 2) Когда взгляд твой блуждает, пусть на миг, Зеленоглазый монстр мерцает, густеет, обвивает грудь. Он – та тварь, что я знаю лучше всех. Зеркало Сильвии множит ложь, Духовка издаёт тихий, горестный стон, и вижу я себя – Девушку, что сдержала сломанное обещание, душу, скованную ужасом. (Припев) Как любить тебя, если я ненавижу себя за то, кто я есть? Эта земля – святыня, осквернённая молитва, искажённый агнец, Кровь веры сочится, проклятье атеиста звучит. Спасение ты или мой катафалк? В комнате, рушащейся в прах, мы строим церковь. Молим о милости или о медленной, сладкой гибели. Рай или ад – урок не выучен, лишь пепел любви, за которым мы наблюдаем. (Мост) Писала ли Эмили Сью дрожащей рукой: "Мой лексикон", "Мой милый Перу", в пуританской глуши – Невидимая жена, любовь глубокая, непоколебимая, Спрятанная в стихах, запечатлённая в темноте? Мы ищем призрачные строки истины, гонимся за другой запретной любовью во времени и пространстве. Но ревность – демон, шепчущий в моё измученное ухо: "Она бросит тебя ради света, покинет в страхе". (Припев) Как любить тебя, если я ненавижу себя за то, кто я есть? Эта земля – святыня, осквернённая молитва, искажённый агнец, Кровь веры сочится, проклятье атеиста звучит. Спасение ты или мой катафалк? В комнате, рушащейся в прах, мы строим церковь. Молим о милости или о медленной, сладкой гибели. Рай или ад – урок не выучен, лишь пепел любви, за которым мы наблюдаем. (Завершение) Яд остаётся, молитва не произнесена. Рай хрупок, я сотворила ад взамен. И всё тянусь к тебе, и всё отстраняюсь, Затерянная в обломках, в конце каждого дня. Как любить тебя? Ненавижу себя за то, кто я есть… Ненавижу то, что я есть… Ненавижу то, что я есть…