adiaphoron

Ни на какой карте на свете

Этой улицы нет,

Где в доме спят двое, вот эти…

А мы потеряли и след.

В подводном свете лежат они,

В неменяющемся синем свете…

Там балконную дверь, шевелясь, прикрывает

Жёлтая занавесь, бледные кружева,

Там через узкую щель проникает

Запах влажной земли. И тускло блестят

Серебряные следы улиток.

А вокруг дома — кусты и трава,

И в этих зарослях взгляд блуждает,

Наш застенчивый взгляд.

За бледными, бледными лепестками,

За тёмными кожистыми листьями,

Спят эти двое — глаза в глаза,

Словно слитые лицами.

С туманом сада их дыханье сливается,

Они поворачиваются, не прерывая сна.

Это мы, это мы им снимся, мы — глубина их сна —

Мы, изгнанные из тепла их постели.

С ними никогда ничего не случится.

Веки прикрыты, и тень так темна…

А мы, сбросив кожу, тихо, еле-еле

Выскальзываем в иные времена.

(«Спящие», Сильвия Плат)

***

      Рюджин признаёт, что дом Хванов не так плох. В высоту он в два этажа и достаточно большой, чтобы вместить футбольную команду, поэтому они могут жить по два человека в комнате, а не ютиться компаниями «девочки» и «мальчики» на полу и паре раскладных диванов. Ещё до начала распределения Джису запрыгивает на спину Рюджин и заявляет, что либо живёт с ней, либо спит в машине.       Первые полчаса они обворовывают мини-бар, выпивая три или четыре шота водки с апельсиновым ликёром, затем пытаются справиться с катамаранами, и, – хотя Крис и Йеджи объясняют всё достаточно чётко, – все их поездки заканчиваются носом катамарана в корягах и ноющей болью в районе ног.       – Нам нужен ёбаный «Космполитен», – кричит Джису, когда они, покрытые синяками, вваливаются в комнату. Юна и Черён плетутся следом, явно задаваясь вопросом, где успели согрешить настолько, что подружились с ними. – Неси клюквенный сок, детка!       – У нас его нет.       – Тогда к чёрту! Апельсиновый ликёр!       – Закончился.       – А лайм?       – Мы его съели.       – Тогда выпьем просто водки! – Джису падает рядом с Рюджин. – Любимая, скажи, что у тебя есть что-нибудь для меня.       У Шин есть, и вскоре они оказываются у бассейна в компании бутылки водки и одного косяка на троих. Юна не в восторге, но ничего не говорит. Рюджин благодарна, потому что у неё сейчас совсем нет сил на шутки и ссоры. Она курит больше, чем за три последних месяца и вливает шот за шотом, потому что… ей хочется!       Да, ей чертовски сильно хочется просто послать всё к чёрту и сделать то, что нельзя.       Она так устала быть хорошей, жить и улыбаться, даже если не хочется, просто чтобы не сделать сёстрам больно. Разве не проще умереть? Они будут плакать, но сколько продлится их грусть? Год? Два? Дядя наверняка забудет раньше всех, а за ним тётя, Черён. Юна останется последней, но даже она не сможет тосковать вечно.       Рано или поздно горячая девушка (или симпатичный парень) ворвётся в её жизнь с сотней фейерверков, и она уже не будет думать о сестре, которая когда-то оказалась настолько слаба, что решила сдаться.       Йеджи смотрит с опаской, но не подходит, и Рюджин хочется смеяться.       Временами она бывает милой девушкой… Шин бы трахнула её в первом попавшемся туалете, но что-то внутри не позволяет. Что за глупое желание даже сейчас быть вежливой? Она в любом случае не собирается задерживаться на этом свете так долго, чтобы беспокоиться о репутации. Или о том, что случится с жизнью Хван, когда она поймёт, что не так уж идеальна.       – Скучно, – тянет Джису, колечками выпуская из рта дым.       Черён забирает косяк, чтобы затянуться.       – Я хочу трахнуть кого-нибудь в этом бассейне, – бормочет Чхве.       Никто не выглядит удивлённым.       – И кого же? – Спрашивает Рюджин, тоже делая затяжку.       – Тебя или Юну. Черён тоже горячая, но она не согласится. И ещё… не обижайся, лисёнок, но всё, чего я хочу, – завернуть тебя в одеяло.       – Это радует, – равнодушно отвечает Ли.       На секунду взгляд Шин перестаёт фокусироваться из-за дыма от косяка. Горьковатый аромат с нотками чего-то мятного пульсирует в бронхах. Тянет блевать, но у неё нет сил даже на то, чтобы отвернуться, не говоря уже о том, чтобы вернуться в комнату.       – Трахнуть меня в бассейне, – повторяет она, будто пробуя это на вкус. – Не то, чтобы ты в моём вкусе, но я могла бы это сделать. Если бы ты, конечно, не была влюблена в другого человека.       – Как и ты, Рю.       Йеджи всё ещё смотрит на них и это почти забавно. Если бы Рюджин знала её чуть хуже, то решила, что это ревность, но… даже если это и ревность, она не хочет, чтобы Хван подходила.       Они из разных миров: у Йеджи впереди целая жизнь, – счастливая, яркая, – у Рюджин только смерть от таблеток где-то лет через десять. Шин тащит на плечах тоскливое существование, словно Атлант небесный свод, и старается улыбаться. Не нужно, чтобы Юна догадывалась о её планах. Тогда она никогда не уедет из города.       – Налей мне ещё водки, милашка! – Орёт Рюджин в такт громкой музыке.       Джису с хохотом забирается на её бёдра, поднося бутылку прямо к губам. Жидкость льётся по щекам, челюсти, застывает на шее и впитывается в майку, но это не имеет значения. Не тогда, когда Йеджи смотрит так, будто хочет её убить.       – Жёстче, детка, – смеётся Шин, когда Чхве выливает остатки в себя. – Чёрт, я бы действительно трахнула тебя в бассейне.

***

      К середине их третьего дня, когда алкогольный угар слегка спадает, Рюджин понимает, что Йеджи всеми силами избегает её. К этому времени от их с Джису мини-бара остаётся только несколько бутылок водки и примерно сто миллилитров виски, и они решают занять комнату Юны и Черён. Шин-младшая не пьёт, однако остаётся с ними, – хмурится, как и всегда, – но молчит.       Это то, что она делает, когда видит, что Рюджин плохо. Та хорошо притворяется нормальной, – у неё много опыта в этом, – но иногда сил просто не остаётся. И тогда ей нужно убежать. Раньше, лет в двенадцать, она просто выходила через окно спальни и часами каталась по лесам, окружающим город. В тринадцать этого стало не хватать.       Она научилась напиваться почти до потери пульса, смешить себя, чтобы не чувствовать боли, и возводить стены настолько толстые, что казалось, будто они душат её саму. В первые месяцы Юна ещё пыталась поговорить с ней об этом, но потом поняла, что нет смысла. Рюджин уйдёт. Так или иначе, но Шин найдёт способ спрятаться, закрыться, скрыться от людей, которые лезут со своей заботой словно надоедливые тараканы.       Даже сейчас…       Рюджин хохочет, когда Джису обнимает её за шею, чтобы залить в горло кислое пойло, которое почему-то называют «ликёром». Плевать, что невкусно и тянет блевать. Это забивает её голову, затемняет мысли мерцанием стробоскопов и забивает уши громкой музыкой. Плевать, что плохо кончится. Она просит только об одном, – бросьте сверху что-нибудь после смерти, чтобы звери не съели. Для их же блага.       – Детка! – Смеётся Джису, и Рюджин нравится, что они одинаково поломанные. Им бы к врачу, на терапию, но какое в этом веселье? Нет, Шин знает, как хочет закончить. Пусть эти травмы добьют её, чтобы не мучилась, а потом… ну, многие великие сошли с ума. Почему бы ей не вдохновиться их примером? – Ты такая красивая, детка!       – Ты тоже, птичка! Поцелуешь меня?       – Нет, конечно.       – Жаль, – нет на самом деле, но Рюджин хочет немного поиграть. – И почему ты любишь мою сестру?       – И почему ты хочешь трахнуть мисс Святошу?       – У неё классный пресс.       Это звучит достаточно убедительно, потому что Джису кивает. Рюджин тянется к бутылке водки, чтобы выпить залпом, но рука Юны ложится на её руку.       – Тебе хватит.       – Нет!       – Я серьёзно, Рю. Не думаю, что тебе стоит пить. Мы здесь уже три дня, а я видела тебя трезвой только минут пять.       – Я не хочу быть трезвой.       – Рю…       – Ладно, – она поднимает ладони вверх как две белых флага. – Хорошо, скучные ублюдки, и чем мы будем заниматься? Поиграем в «я никогда не…»?       Она наблюдает, как девочки неловко ёрзают на своих местах. Юна скользит взглядом по лицу Рюджин, словно пытаясь найти в себе силы рассказать о самой страшной мировой тайне. Что, на самом деле это они убили Кеннеди? Или это всё – встреча иллюминатов? Может, они пришельцы?       – Насчёт Йеджи… – она покусывает нижнюю губу. – Тебе не стоит так много времени проводить с ней.       – Без обид, но это моё дело.       – Знаю, но… я заходила в церковь за пару дней до отъезда. Кхм… ты же знаешь, я никогда не шпионю, но… просто господин Хван и Йеджи начали разговаривать рядом с тем местом, где я была… они меня не видели, разумеется…       – Ты что, подслушала, как они собираются убить директора? Зачем столько драматических пауз?       – Они говорили о тебе. Господин Хван сказал, что хочет, чтобы ты посетила церковь, когда вы вернётесь, и Йеджи ответила, что найдёт способ тебя привести. В последнее время каждый раз, когда я вижу Йеджи в церкви, она говорит с прихожанами, которые пережили попытку самоубийства. Мне кажется, она просто хочет привести тебя к отцу, а он надавит на моих родителей и сплавит тебя куда-нибудь.       – Ну, это было ожидаемо, – пожимает плечами Рюджин.       – Серьёзно?       – Конечно. Ты же не думала, что я всерьёз люблю её или что-то такое? Нет, конечно. Я хочу её, потому что эта сучка горячая, но на остальное мне плевать. И её папаша… он может пойти в ад и сесть на член Дьявола, потому что мне насрать, будет ли он говорить, как плохо любить женщин. Я знаю, что правильно, и без его лекций.       Юна смотрит недоверчиво, но молчит, и Рюджин выдавливает из себя улыбку. Ей нужно выпить ещё, но Черён убирает алкоголь в сторону. Хорошо. Кажется, им окончательно надоели её попытки побега от реальности.       – Почему мы вообще говорим только о моей жизни? Джису тоже… хочет чего-то!              – Да, но я себя контролирую.       – Ты пыталась прокатиться на мне!       – Эй, это часть моего персонажа! – Смеётся Чхве. – Это не значит, что я хочу прижать тебя к стене и запустить руку в штаны.       – А ты не хочешь?       – Не обижайся, но сейчас мой мозг занят твоей сестрой.       – Которая краснеет как чёртов помидор! Эй, Юна, ты в порядке?       – Заткнитесь… – шипит Шин-младшая, кусая губы, чтобы успокоиться.

***

      Рюджин не чувствует себя плохо. Это не первая её бутылка водки, и её количества в ней достаточно, чтобы на время отключить стыд. Да, завтра ей будет больно, но это нормально. Боль с ней столько, сколько Шин помнит, – идёт параллельно толстым следом перманентного маркера. Где-то рядом, почти врезаясь, тащатся воспоминания о родителях: похороны отца, пустые бутылки на кухне, уход матери.       Вот она, – её жизнь, – куча жалких картинок, которые исчезнут в тот же момент, когда она в последний раз закроет глаза.       Усмехнувшись, Рюджин прижимается лбом к холодной стене огромной ванной на первом этаже дома.       Йеджи подходит неслышно.       – Ты в порядке?       – Бля! Ты что, кошка? – Хихикает Шин.       – Тебе плохо? – Продолжает Йеджи, делая ещё шаг. Рюджин чувствует, как аромат её духов заполняет пространство. Ей нравится этот запах, – сладкий, как сахарная вата, почти детский, напоминающий о том единственном счастливом воспоминании, затерянном где-то в глубине подсознания. – Это из-за водки?       – Конечно, нет. За кого ты меня принимаешь? Я пью водку с тринадцати.       – Это не то, чем стоит хвастаться.       – Не тебе решать, чем мне гордиться, милая папина девочка, – огрызается Рюджин, но силы снова оставляют её. – Чёрт… прости.       – Я понимаю, в каком ты состоянии, и не злюсь.       Шин поворачивается, чтобы всмотреться в её лицо. Она миленькая, но есть что-то, что кажется странным, почти неестественным. Брови сведены чуть ближе, чем обычно, но носу лёгкая складочка. Йеджи явно не в настроении, хотя и пытается это скрыть.       – Нет, злишься. На меня, да?       – Нет.       – На то, что я позволила Джису немного на себе прокатиться в наш первый день?       Рюджин делает шаг вперёд, и Йеджи оборачивается, будто ищет путь к отступлению. Дверь всё ещё открыта, и она может уйти, но… Хван плотнее сжимает губы, остаётся на месте.       – Нет.       – На то, что я сказала, что могла бы трахнуть её в бассейне?       – Нет.       Ещё шаг.       Рюджин скользит носом по бархатной коже, останавливается у уха.       – Я могла бы трахнуть и тебя, – выдыхает, чувствуя дрожь на коже. – В бассейне, на кровати, в коридоре. Где угодно. Только попроси.       – Рю…       Шин знает, что не должна этого делать, что Йеджи слишком слаба. Она не должна ломать ей жизнь, но… Рюджин слишком пьяна, чтобы думать, и дело не в алкоголе. Это сама Хван Йеджи, – аромат её тела, цвет кожи и нежность бледно-розовых губ.       Руки скользят под махровый белый халат, распахивая его. Ладони опускаются на тонкую талию. Губы прижимаются к точке пульса, лаская её языком, покусывая до учащённого дыхания и дрожи на кончиках пальцев. Йеджи полностью в её власти: податливая как пластилин в руках ребёнка, тающая на ладонях.       Всё в Рюджин словно умирает с каждым новым вздохом, но тут же возвращается к жизни, чтобы услышать это ещё и ещё. Это как глоток воды после недели в пустыне, как тёплый душ в середине январских морозов.       – Детка, – шепчет Шин, спускаясь ниже. – Ты такая красивая.       – Что ты…       – Умираю, как сильно хочу тебя попробовать.       Она очерчивает языком выпирающие рёбра, задерживаясь во впадинах под ними для пары укусов, исследует намеченные карандашом линии пресса. На вкус кожа Йеджи как фруктовый гель для душа, – сладкая маракуйя вместе с сочным манго. Слишком приторно для Рюджин, но она знает, что может привыкнуть.       Она может привыкнуть ко всему, если это Йеджи.       – Я хотела сделать это с того дня, как впервые тебя увидела. Я хотела попробовать тебя, оказаться в тебе, услышать тебя.       – Р-Рюджин…       – Ты думала так обо мне? – Кожа Йеджи покрывается мурашками, и Рюджин целует каждую. – Ты представляла, как я встаю перед тобой на колени? Или, может, как я тебя целую? Я снилась тебе?       – Д-да…       – И что я делала? Скажи, и я повторю. Я сделаю всё, что ты попросишь.       – Ты стояла так же, как и сейчас, и твой язык… он… он был внутри…       – Тебе снилось, как я делаю куннилингус? И ты всё ещё надеешься попасть в рай? Детка… теперь ты будешь только со мной. Мы будем гореть в аду.       – Не говори так… это плохо…       – Мне плевать, – Шин касается пальцами края нижнего белья. – Плевать, если это ты. Я сделаю всё, что угодно, чтобы попробовать тебя, Хван Йеджи. И это будет лучший секс в твоей жизни.       – Рюджин…       Это звучит как стон. Тело дрожит от предвкушения. Мир перестаёт двигаться, замирая только для них двоих. Шин хочет большего, – закинуть её ногу на плечо, провести языком по клитору, войти внутрь, – но в дверь врезается чьё-то тело.       – Джису, блять! – Кричит Черён, и дверь сотрясает второй удар. – Я же говорила, что у тебя не получится проехать на санках по этой лестнице! Сука!       Кто-то начинает барабанить в дверь.       – Рю? Эй, Рюджин, ты там?!       – Ага.       – Найди аптечку. Джису сломала нос!       Рюджин моргает.       – Кому?       – Себе, – отвечает Черён, снова ударяя по двери. – И мне.       – И я ни о чём не жалею! – Кричит Джису.       – Сейчас, – отвечает Рюджин.       Йеджи отходит на шаг назад, едва не поскальзываясь на кафеле.       – Прости… прости, я… я не это имела в виду…       – Ты хочешь, чтобы я тебе отлизала, – пожимает плечами Шин, поднимаясь с колен. – Мне достаточно.

***

      Когда Юна, сдержанно ругаясь, заканчивает обрабатывать распухшие носы, Черён устраивается на софе, чтобы почитать, а Джису наконец засыпает, Рюджин тихо выскальзывает из комнаты. Коридор пуст, как и всегда в это время. Она выходит на балкон, сжимая губами сигарету, – дешёвую и крепкую, чтобы оставался запах, – и чиркает зажигалкой. Холодный воздух окутывает голые плечи, вызывая потоки мурашек.       Младшая сестра бы непременно прочитала ей лекцию о том, как вредно стоять на ветру только в тонких майке и шортах, но… плевать и на её лекции, и на холод. Шин нравится чувствовать, как он скользит по её коже, заползает под ткань. Это напоминает о том, что она всё ещё жива, может дышать и чувствовать. Разве это не главное?       Рюджин не вздрагивает, когда на плечи опускается нечто, похожее на вязанный пуховый платок. Йеджи осторожно устраивается рядом, опираясь локтями на деревянные перила. Она… очаровательна на самом деле. Если бы Шин верила в Бога, то решила, что Он, наконец сжалившись, всё-таки послал ей ангела.       Но Рюджин не верит, а Йеджи не ангел.       1:1.       – Разве спортсменам можно курить?       – Разве верующим можно хотеть, чтобы их затащили в постель люди своего пола?       Румянец заливает щёки Йеджи.       – Мы не можем говорить об этом.       – Ну, я могу, – пожимает плечами Рюджин. – Вот, смотри. Я хочу тебя. Достаточно?       Йеджи неловко переступает с ноги на ногу, всё ещё не находя в себе силы, чтобы посмотреть Шин в глаза, пока та с трудом душит в горле грустные смешки. Конечно, это закончится катастрофой. Не существует ни одной вещи, которая не кончилась бы плохо из-за того, что у Рюджин не хватало терпения, чтобы держать мысли, слова, руки при себе. И с Йеджи будет так же…       Не имеет значения, хочет ли она убедить её поехать в какой-нибудь глупый лагерь для конверсионной терапии или действительно чувствует что-то. Сорвавшись, Рюджин разрушит её жизнь, сломает психику, как почти сделала с Юной. Она сотрёт мир Йеджи до песчинок, превратив в высушенную тысячей солнц пустыню.       – Почему ты вообще обратила на меня внимание?       – Сложный вопрос, – пожимает плечами Рюджин. – Потому что ты выглядишь как грёбаный ангел с телом на 10 из 10? Потому что твой отец главный мудак города? Потому что флиртовать с тобой то же самое, как дрочить на монахинь? Я не знаю.       – О, Боже…       – Слишком много грубых слов? Прости, лисёнок. Это показалось мне ироничным.       – Ты действительно была бы идеальным Ромео.       – И покончила бы с собой из-за девушки? Нет, я пока не настолько отчаялась. Если я убью себя, то из-за собственных проблем, а не из-за того, что какая-то несовершеннолетняя сучка решила поиграть со мной в вечную любовь.       – Ты ведь несерьёзно?       – Почему нет?       Она поднимает руку, пристально и с нежностью разглядывая шрамы. Многие говорят, что они выглядят уродливо, но это то, что делает Рюджин такой, какая она есть. Это не причина её психических проблем, а их следствие, – способ справиться с болью. Конечно, он никогда не работает так, как должен, но Шин никогда не волновала эффективность.       Её не волнует даже то, что она не хочет жить.       – Рюджин…       Йеджи скользит по белым полосам кончиками пальцев, словно пытаясь разгладить как залом на платье. Не работает. Конечно, это не будет работать, но это по крайней мере мило. Даже если Хван просто пытается казаться лучше, чтобы легче сдать её своему мудаку-отцу.       – Что я могу сделать, чтобы помочь тебе?       – Не знаю. Скажи, чего хочешь от меня.       – Я… – Йеджи сжимает пальцами запястье, и Рюджин вдруг становится теплее. – Было бы проще, если бы я сама знала. Сперва я тебя ненавидела, а потом ты вдруг исчезла, и я не могла прожить ни дня, не думая и тебе. И ты начала мне сниться.       Рюджин подходит почти вплотную, замирая в нескольких сантиметрах от губ.       – Что тебе снилось?       – Ты целовала меня, и это были лучшие поцелуи в моей жизни. Я помню, как ты прикасалась к моей груди, лаская её, пока оставляла засосы на шее. И ты… там было много… не заставляй меня говорить это, пожалуйста.       – Лисёнок,– Рюджин врезается губами в её ухо, горячо шепча: – Ты же знаешь, что можешь почувствовать это не только во сне. Дай мне шанс, скажи мне, что хочешь этого, и я сделаю всё, что попросишь. Я буду прикасаться к твоей груди, целовать шею и спущусь ниже. Я буду ласкать тебя пальцами и языком, и я обещаю, что тебе понравится.       Хватка Йеджи на запястье становится шире. Она подаётся вперёд, врезаясь бёдрами в Рюджин. Стон срывается с губ.       – Ты хочешь?       – Д-да, но… мне нельзя. Рю…       – Я понимаю, – она делает шаг назад. – Тебе нельзя, а я не хочу рушить твою жизнь, как ты хочешь поступить со мной. Пообещала отцу, что приведёшь меня в церковь? Что ж… я приду. Но будь готова, что я ударю твоего папашу в лицо.       – Это… я… дай мне объяснить.       – Мне уже объяснили, спасибо. В любом случае, теперь, когда я понимаю, что творится у тебя на уме, мне не хочется больше тебя видеть. И твоего отца тоже. Если он будет спрашивать обо мне, скажи, что я сказала, что надеюсь, что Дьявол насадит его на свой хвост и окунёт в самый горячий котёл.