adiaphoron

Так что же она делала, когда взорвалось там,

За тридевять полей, за тридесять холмов?

Расставляла чашки? Важнейшая деталь!

И, возможно, прислушивалась к чему-то за окном…

Тут поезда будят резкое эхо — вопли души, поддетой крючком!

Это долина смерти, хотя коровы жиреют отменно.

А в саду у неё ложь за ложью отряхивали мокрые шелка,

И глаза убийцы скашивались вбок довольно медленно,

Они не в силах были взглянуть на пальцы, пока

Те вдавливали женщину в стену.

Тело — в трубу. Подымается дымок.

В кухне запах сожжённых лет.

И ложь рядом с ложью, как семейные фото на стене —

Не забыт ни один портрет:

Гляньте хотя бы на улыбку вот этого человека.

Орудие убийства? А ведь трупа нет!

Никакого трупа во всём доме.

Ворсистые ковры. Запах мастики.

Радио разговаривает, как старый дядюшка, само с собой.

Солнце в красной комнате.

Блеск лезвий — отражённые блики.

Вот так хулиган, скучая, поигрывает зеркальными лучами…

Однако, что ж это было? Нож? Или яд? Но какой?

Парализующий, спазматический? Или удар тока? Вот:

Преступленье есть, а трупа-то нет! Странная история:

Труп вообще не имеет к этому никакого отношения.

Я думаю, всего верней испаренье. Сначала исчез рот:

Об этом сообщили, но не ранее, чем через год.

Он был ненасытен. В наказание его подвесили,

Чтобы ссыхался и сморщивался как яблоко.

Потом груди. С ними было трудней — два белых булыжника.

Молоко сначала жёлтое, становилось всё белей, голубей,

Наконец — как вода. Осталась улыбка. И ещё двое детей:

Их кости были сначала видны. Скалилась луна. Сухая доска,

Тёплая вскопанная земля. Дом, сад, ворота.

Нет, Ватсон, всё это — вилами по воде…

всё на песке. А песка…

Только фосфоресцирует мумия луны. На дереве сидит ворона.

Запишите, Ватсон.

(«Детектив», Сильвия Плат)

***

      Рюджин знает, что склонна к романтизации. Возможно, она не смотрит на свою жизнь через розовые стёкла, потому что… ну, пока не настолько сошла с ума, чтобы не понимать, что по уши в дерьме, но ей нравится цепляться за секунду счастья, растягивая их как новую дозу, пока не перестанет брать. Она любит, лёжа в кровати, представлять себя всего лишь очередным трагическим персонажем, – «лишним человеком», – которые, как и всегда, умрёт, столкнувшись с миром тех, для кого он изгой.       Ей хочется чувствовать себя Мартином Иденом, но в ней никогда не будет столько упрямства, ума и воли в жизни. К тому же к концу книги он стал таким снобом, что блевать захотелось. Нет, если что их и свяжет, то конец, – может, Шин и не выбросится в океан, потому что у неё нет денег на путешествие на кораблях, но обязательно придумает что-нибудь трагическое.       Всё будет так же, как у Джека Лондона. Наберёт больше воздуха в грудь, чтобы на время заткнуть ещё вопящий мерзким голоском инстинкт самосохранения, а затем нырнёт. Метафорически, конечно. Она наверняка представит это как погружение – холод окутывает тело, словно вода в Северном Ледовитом, а впереди тьма, и только изредка мелькают в мутном нечто огоньки охотников-удильщиков. А потом боль… ничего, кроме боли… когда её мозг наконец поймёт, что умирает, то начнёт бороться за жизнь, и страх наполнит тело Рюджин. Она начнёт барахтаться, но будет слишком поздно.       Как там говорилось в одной газете? «Когда летишь с моста, понимаешь, что все твои проблемы решаемы. Кроме одной. Ты уже летишь с моста».       Иногда Рюджин хотелось бы сброситься с моста Золотые Ворота. Просто так, чтобы поддержать всю ту жуткую атмосферу, но у неё нет денег на билет до Сан-Франциско и желания читать надписи типа «ваша жизнь важна». Да, спасибо, вот только она планирует не думать, что могла бы сделать для общества, а из последних сил дотащиться до пропасти и просто спрыгнуть. И чтобы рядом не было никакого Холдена Колфилда, чтобы её поймать.       Смех сам по себе вырывается из её горла, растворяясь в прохладе большой комнаты.       Возможно, будь она чуть умнее, то написала бы книгу об этом, продала миллионный тираж, а затем ходила бы интервью, говоря, как творчество помогло ей справиться с суицидальными мыслями. Кому-то это поможет, да, но Рюджин давно среди тех, на которых только плюнуть и забыть, как страшный сон под утро. У неё одна дорога, – на тот свет. Не скучайте и не плачьте, только прикройте сверху чем-нибудь, а потом сотрите из памяти.       Она отвлекается от мыслей, когда понимает, что Джису смотрит на неё. Знакомый голос прорывается сквозь холод, и Рюджин инстинктивно улыбается. Она любит её, – не так сильно, как Юну или Черён, но на самом деле заботится.       – Всё в порядке?       Нет, и давно не было, но Чхве об этом знать необязательно.       – Конечно. Просто нашла видео смешное. С котами.       – Ладно, – звучит недоверчиво, но Джису не пытается узнать больше. Мило с её стороны.       Рюджин мысленно благодарит её за это и возвращается к чтению «Девственниц-самоубийц».

***

      Утром Черён тащит её на пробежку вокруг озера. Её нос – опухшее месиво из синего и красного, но она превращает это в своё достоинство, нося словно медаль.       Когда Рюджин заканчивает пробежку, воздух густой и тяжёлый, а мышцы сводит от усталости. Для того, кто себя ненавидит, она в удивительно хорошей форме, – даже пресс есть. Намеченный тонкими, словно линиями карандаша, едва различимый на фоне бледной кожи, но есть. Черён выглядит внушительнее, у неё сильные руки, но Рюджин более гибкая. Если Ли скала, – непоколебимая, крепкая, устойчивая, – то Шин волна, которая, врезаясь в неё, рассыпается на миллиарды брызг.       Может, поэтому они дружат?       Рюджин нужен человек, который будет держать её на земле.       – Сучка пялится на тебя, – шипит Черён, взглядом указывая на Чанбина, который с тупым видом и открытым ртом смотрит на них, стремительно краснея.       Рюджин знает, в чём дело. Сегодня она без лонгслива, – только в какой-то майке, которая осталась от отца, – и её шрамы, – длинные и тонкие, – белеют на коже, проходят по ней бороздами, привлекают внимания. Шин к ним привыкла. Конечно, всё ещё побаливают, но это не идёт ни в какое сравнение с тем, как ноет, разрываясь на части, её психика.       – Скоро я сойду с ума, Чер, – улыбается Шин.       – Не говори так. Ты будешь в порядке.       Рюджин хочет соврать, сказать, что да, будет, чтобы Черён не переживала, но это неправильно.       – Не буду. Никогда не буду.       – Жизнь, конечно, херня, но это не стоит… не стоит… не стоит этого, – она кивает на шрамы. – Есть хорошие моменты, верно?       – Вы, – кивает Рюджин.       – Ну, тогда я точно от тебя не отстану. Алкоголичка.       – Депрессивная сука, – беззлобно отвечает Шин. – Ладно, безногая, подтирай слюни и бежим ещё круг. Если упадёшь по дороге, поднимать не буду, а затопчу на месте. Вперёд!

***

      После пробежки Рюджин готовит завтрак. У неё хорошо получается. По большей части, наверное, из-за того, что готовка вопреки мнению многих на самом деле – простое занятие. Брось ингредиенты, добавь специй и жди. И не забывай помешивать.       Завтрак проходит мучительно неловко, потому что Юна не сводит с неё глаз, а Джису и Черён странно поглядывают на парней за соседним столом. Йеджи нет, и Крис снова и снова набирает её номер, но натыкается либо на гудки, либо на голосовую почту.       – Может, она ушла прогуляться? – Спрашивает Чанбин, наивно моргая большими и чёрными, как у тюленя, глазами. Он выглядит комично большим, – с огромными мышцами, – но безобидным, словно щенок, и Рюджин чувствует странное желание потрепать его по волосам.       – Она бы сказала, – отмахивается Крис.       – Может, у неё свидание, – предполагает Минхо.       – Нет.       – Ну, ты не находишься с ней 24 на 7, чтобы знать наверняка.       – Её отец… – Крис на секунду умолкает, видимо, пытается найти вежливые синонимы к словам «контролирующий» и «мудак». – Против отношений до брака.       – А мои родители против того, чтобы я курил. Как думаешь, это меня останавливает. Рюджин кривит губы в усмешке.       Было бы проще, если Йеджи связалась с парнем. Она могла бы обратить его в свою веру и убедить отца, что он хороший. Да, полный придурок, который скорее всего бросит её ради какой-нибудь официантки из закусочной в пригороде, но для сэра Мудака он будет хорошим. Шин такой никогда не станет.       Она может закрыть шрамы длинными рукавами, вытравить из волос синий, а из себя всех демонов, но господин Хван даже не улыбнётся ей. Она не пара его дочери. Честно говоря, Рюджин думает, что не существует человека, для которого у неё получилось бы стать парой, но это уже другая тема.       Она обсудит её со своим воображаемым терапевтом, когда окончательно сойдёт с ума.       – Ты трезвая, – замечает Джису, недовольно морщась от пульсирующей головной боли. – Бесишь.       – Это всё бессонная ночь, детка.       – Иди к чёрту, – она делает глоток холодного сока, прежде чем застонать, опустив голову.       Никто, кроме Рюджин, не замечает, что её телефон вибрирует, а на экране появляется сообщение: «ты всё ещё хочешь научиться плавать?»

***

      Йеджи ждёт её в тихом месте в нескольких сотнях метра от дома. Оно красивое: тонкие ветви ив, ещё не потерявшие свои листья, касаются воды, и скатывающаяся по ним роса оставляет на поверхности озера небольшую рябь. Вода наверняка холодная, но Хван стоит в ней почти по пояс; на ней только майка и шорты примерно до колен.       – Ты уверена, что это хорошая идея?       – Нет, – пожимает плечами Йеджи. – Но другого шанса научиться у тебя не будет.       – Так… что мне делать?       – Иди ко мне.       Стянув майку, чтобы остаться только в спортивном топе, Рюджин закатывает штанины спортивных брюк до колен и делает первый шаг. От холода, который цепкими пальцами обхватывает её лодыжку, дрожь пробегает по коже, но она на удивление послушно подходит к Йеджи.       – Тебе нужно научиться держаться на воде. Дай мне руку.       Когда Йеджи крепко удерживает её ладонь в своей, Рюджин осторожно поднимает обе ноги, рассчитывая удариться задницей о каменистое дно, но вода выталкивает её на поверхность.       – Выпрямись.       Шин подчиняется. Она представляет, как чьи-то невидимые руки, – такие же сильные, как руки Йеджи, – удерживают её, а едва различимый плеск воды почему-то напоминает голос отца. Он говорит о чём-то важном, но Рюджин может выловить только отдельные слова: «вена», «смерть», «лезвие», «смерть».       И Рюджин не боится смерти, как птица не боится полётов, потому что и то, и другое неизбежно. И, если подумать, страдание в жизнь человека приносит не смерть, а страх перед ней. Именно он отравляет счастья, впуская в него свои тонкие иглы, словно паук, которые впрыскивает в жертву свой паралитический яд.       Эпикур писал: «Смерть для нас — ничто: ведь всё и хорошее, и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений». Смерти присущ определённый уровень боли, но в Рюджин уже не осталось ничего, что может болеть. Только пустота. Только полное отсутствие ощущений.       – Я делала это не для того, чтобы привести тебя к отцу.       Шин открывает глаза, с интересом разглядывая Йеджи.       – В самом деле?       – Да. Он просил, и я пообещала, но… я просто не могу ему отказать.       – Почему?       – Это будет проявлением неуважения.       – Обычное «нет». Чёрт, да твой папочка действительно психованный дурак.       – Перестань.       – Нет, я серьёзно, – Рюджин качает головой. – И дело не только в твоём отце. Сейчас почти никому нельзя сказать «нет», не получив при этом обиженный взгляд, словно то, что им отказали, – личное оскорбление. Типа… как ты можешь отказывать такому великому и важному МНЕ? И, наверное, здоровый эгоизм – хорошо, но такие обычно забывают, что и другой человек имеет право быть эгоистом. Если я не хочу делать что-либо, что не является моей обязанностью, так с какого хера я должен заставлять себя? Ради того, чтобы не обидеть кого-то? Величина человека высчитывается по вещам, которые его злят, и, если кого-то злят три буквы, из которых составляется слово «нет», то у меня для него плохие новости. Скорее всего и его величина исчисляется тремя буквами.       Йеджи не спорит. Несколько минут она держит Рюджин над водой в полном молчании.       – Тебе не нужно идти в церковь.       – Нет, я пойду. Хочу плюнуть твоему отцу в лицо.

***

      Оставшуюся часть дня Рюджин проводит в наушниках, чтобы избежать пустой болтовни. Она любит Джису, но после таблетки аспирина она становится разговорчивой настолько, что язык начинает болеть. Сейчас они с Юной обсуждают аниме, и Шин признаёт, что у них достаточно общих интересов.       Они могли бы стать хорошей парой.       Джису, как Рюджин, поломана, но в ней ещё есть что-то твёрдое, – стержень, на который она опирается, чтобы не свалиться в бездну. У Шин такого нет, и она тонет. Плавает в холодной слизи собственных мыслей, захлёбывается, но не плачет и не пытается выбраться. Всё равно бессмысленно. Что её ждёт? Взгляды, полные то жалости, то ненависти? Лекции о том, что себя надо любить? Лайф-коучи, которые, придя домой, закидываются антидепрессантами и экстази?       Нет, таких у Рюджин в воображении достаточно. Вот они, слева направо, – все её демоны. Стоят, – тощие до анорексии и тянут длинные руки, чтобы утопить окончательно. Она бы поддалась, честно, но мысли о сестре и подругах всё ещё держат на плаву. Жаль их. Нужно подождать, пока уедут, забудут, а потом уже можно и таблетки, и пистолет, да даже петлю, если у Рюджин хватит смелости.       Главное, чтобы не так, как мама, – не сгнить изнутри, сходя с ума от боли. Шин помнит, что она была стервой, но такого никто не заслуживает.       «Интересно, а Йеджи вспомнит?» – Думает она и тут же смеётся над этой мыслью.       Лет через десять, когда Рюджин наконец умрёт, у Йеджи уже наверняка будет муж, пара очаровательных детей, – обязательно мальчик и девочка, – собака и большой дом где-нибудь в пригороде. И её будут окружать мамаши, каждый день пекущие для своих мужей кексы с отвратительной сахарной посыпкой. А их мужья… раз в неделю они будут врать, что задерживаются на работе, а сами уедут в мотель, прихватив пару проституток, чтобы снюхать с их бёдер пару дорожек.       Милая, по меркам Рюджин, жизнь.       Она бы и сама согласилась на такую, но только при условии, что будет на месте мужа, а не тупицы-жены.       Рюджин держится до ужина, прежде чем снова проваливается в Бездну, которая распахивает руки, словно рада её видеть. Она сидит на крыльце у выхода во внутренний двор, деля с Джису тонкую сигарету, пока Черён рассказывает о планах на выходные, и старается улыбаться, но её сердце бьётся как ненормальное. Шин уверена, что умрёт. Сейчас она встанет, покачнётся и просто завалится на пол, разбив голову. Или даже не успеет встать.       Она пытается дышать чаще, но получается только слегка приоткрыть рот, выпустив облако бледно-серого дыма. Это сводит с ума, но Шин привыкла. Она лет с тринадцати знала, что сойдёт с ума. Рюджин казалось, она закончит так же, как и Берта Рочестер, – в комнате на верхнем этаже собственного дома, оставленная всеми ради их же блага.       Достойный конец на самом деле.       Там у неё не будет и шанса причинить вред другим людям, и она наконец дойдёт до пика ненависти к себе. И тогда… Рюджин не знает, что тогда, но уверена, что жизнь станет ещё отвратительней.       Конечно, можно было бы выбрать Энни Уилкс и запереть в своём доме какого-нибудь несчастного писателя, но его нужно будет пытать, а Шин не хочет причинять боль никому, кроме себя.       – Рю? – Джису мягко касается её плеча. – Ты в порядке?       – Хочу газировки.       – У меня есть…       – Хочу вишнёвую! – Прерывает её Рюджин, вскакивая с места.       Ей просто нужно сбежать, пока они не увидели, как всё плохо, не полезли с расспросами. Мило, что они беспокоятся, они хорошие друзья, но сейчас Шин нужна тишина. Ей бы поплакать, уткнувшись лицом в подушку, как девочки-подростки из сериалов двухтысячных. Рюджин и на рельсы легла бы, но железной дороги тоже нет.       И что за мерзкий город? Даже повторить судьбу Анна Карениной нельзя.       Она заходит в туалет, выплёскивая на лицо горсть холодной воды, пока сердце колотится как бешеное. Взгляд снова скользит по шрамам. В двенадцать смерть была слишком жуткой, чтобы думать о ней, а в тринадцать Рюджин начала звать её.       Что такого случилось за год? Она выросла? Поняла, что мир чёртова помойка и такому мусору, как она, лучше утилизировать себя самой, пока до неё не доберутся люди более жестокие? Или… Рюджин помнит, что в тот год много плакала о маме, но затем чувства будто просто исчезли, и она начала улыбаться. Это было проще, чем плакать, – достаточно было поднять уголки губ, чтобы все поверили, что она в порядке, и Шин начала отвечать так на все вопросы.       Чувства вернулись через год или два, но привычка улыбаться осталась.       – Рю?       Шин вздрагивает, автоматически натягивая на губы ухмылочку. Йеджи стоит в паре шагов, прекрасная, как обычно, и смотрит с сожалением и болью. Так, будто понимает, что Рюджин чувствует. Но как она может понимать? Откуда она может знать, как болит сердце, когда воспоминания о чём-то хорошем, – том, что больше не повторится, – разрывает мозг изнутри, а затем прыгает на его останках, смешивая с грязью.       Откуда ей вообще знать каково это – терять?       – Уйди, пожалуйста.       – Я просто хочу узнать, как ты. Ты дрожишь.       – Я, блять, в порядке!       – Рюджин…       Шин хочет оттолкнуть её, но это же Йеджи, и она, кажется, искренне беспокоится. Может, Рюджин и сука, но она не собирается ломать кого-то, кроме себя.       – Просто поговори со мной.       – О чём? Перестань вести себя так, будто тебе есть до меня дело!       – Но… мне есть, Рюджин.       – Нет… нет… ты… тебе жаль меня, вот и всё. Вот, как это работает. Тебе кажется, что я тебе нравлюсь, но на деле всё это твоя пресловутая «христианская» жалость, которая требует, чтобы вы спасали даже тех, кто это не хочет. Думаешь, попадёшь в рай, если меня вытащишь? Но ты, блять, не вытащишь! Слышишь меня, Хван?! У тебя не получится…       – Рюджин, тебя трясёт. Позволь мне…       – Нет! – Она бьёт Йеджи по рукам, отходя к стене. – Не трогай меня!       Рюджин не замечает, в какой момент в туалет врываются Черён и Джису. Она помнит только то, как чьи-то тёплые руки обхватывают её плечи, уводя в коридор, пока Черён гораздо громче, чем обычно, требует от Йеджи отстать от них. Хван пытается спорить, но Ли просто приказывает ей заткнуться.       – Ты опять это делаешь, – говорит Ли, почти рыча от злости. – Сколько ещё раз тебе нужно влезть куда-то, чтобы понять, что это нихрена не на пользу?!       – Но я… это не то, что… я просто хочу помочь.       – Поможешь, если перестанешь вмешиваться в дела, которые тебя не касаются.       – Хватит, Чер, – кажется, это Джису. – Нам нужно дать ей попить. Есть в этом доме хоть одно тихое место?       Уже на выходе Рюджин слышит, как Черён бросает Йеджи последнюю фразу:       – Такая же, как твоя мамаша.

***

      Истерика заканчивается так же быстро, как и начинается, и спустя всего десять минут Рюджин чувствует себя лучше. Она даже пытается закурить, но Черён забирает из рук пачку. Юны нет, и Рюджин кажется, будто ей впервые повезло. Ей не нужно было видеть, как она трясётся на полу их с Чхве комнаты.       – Ни слова Юне.       – Да, мы поняли, – кивает Черён. – Но ты должна пообещать, что с Йеджи покончено. Я не хочу как-то влезать в твои дела, но общение с ней до хорошего никогда не доводит. Она сломает тебя.       – Нельзя сломать то, что уже мертво внутри, – смеётся Рюджин.       – Я серьёзно.       – Я просто хочу…       – Не связывайся с ней, – повторяет Ли. – Никогда. Даже если она будет звонить посреди ночи. Она тебя не любит. Ей просто нужно затащить тебя в церковь, чтобы её чокнутый отец попытался затянуть тебя в секту или отправить в лагерь для геев. Понимаешь меня, Рюджин? Не надо. Не рискуй.       – Да… как скажешь.       Рюджин надеется, что Черён не слишком верит её словам, потому что… если есть что-то, что может причинить боль, Рюджин никогда не убежит.