adiaphoron

Падение темноты, холодный взгляд —

Ничто не сломит волю этих вонючих

Трагиков, которые, как фиги вразнос, поштучно,

Или как цыплят, продают беду, как еду… Они

Против каждого дня, против перста указующего

Затевают судебный процесс: весь миропорядок

Несправедлив и капризен! К Суду и к Суду ещё его!

Под узкими мавританскими окнами,

Под белыми стенами с керамикой арабесок — гримаса горя,

Потёртая временем — сама на себя гротеск —

Процветает на монетках жалости. И вдоль моря,

Мимо хлебов, яиц, мокрых рыб, копчёных окороков

Нищий бредёт, на деревяшке хромая,

Жестянкой трясёт под

носом у солидных хозяек,

Посягая на души не столь грубые, как у него,

Ещё не задубевшие от страданий за краем

Совести… Ночь расправляется с синевой

Залива, с белыми домами, с рощами

Миндаля. И восходит над нищими

Звезда их. Самая злая. Её надолго переживая, они ещё

С фальшивым, уродливым вдохновеньем за ней следят,

Отталкивая жалостливый взгляд

Тьмы…

(«Нищие», Сильвия Плат)

***

      Рюджин докуривает третью сигарету, равнодушно наблюдая за тем, как растворяются на сером небе тёмные тучи. Обычно она старается курить по одной или не курить вовсе, чтобы не расстраивать Юну, но сегодня день слишком мрачный, чтобы пытаться себя контролировать. Он пятый в их семидневном плане отдыха, и, наверное, самый дерьмовый, потому что ползущие откуда-то с горизонта тучи, будто саван, накрывают лес, озеро и дом.       Джису смотрит с Юной фильм в одной из комнат, а Черён болтает с Чанбином (вот так сюрприз!) в большой гостиной, пока другие парни играют в «Уно» за обеденным столом. Шин одна. Как и должно быть.       Рюджин знает, что людям её типажа стоит проживать подальше от людей, чтобы случайно не сделать им больно. Наверное, ненавидь она себя чуть меньше, то стала бы кем-то типа Шейн из «Секса в другом городе», но… вряд ли у неё когда-нибудь получится любить себя так же, как Шейн.       Нет, если бы ей сказали выбрать, на какого персонажа она похожа, Рюджин остановилась бы на Дженни. Травмированные, забитые, стоящие на грани безумия… да, знакомьтесь, это они, пришли, чтобы превратить свои жизни в ад и умереть жалкой, глупой смертью. Надеюсь, вы забудете о них так же быстро, как и об убитых мухах.       Она слегка хмурится, когда видит, как Йеджи, выйдя на причал, прыгает с края в мутную воду. Её спина с напряжёнными, натянутыми под кожей верёвками мышцами выглядывает из-за небольших волн словно акулий плавник, пока Хван своим телом прорезает путь от маленькой пристани до оранжевый пластиковых шляп, - очевидно, чего-то типа буйков.       Когда Рюджин спускается к берегу, ещё держа в зубах сигарету, Йеджи подплывает к ней.       – Соскучилась? – Кривит губы. – Я беру по 5000 вон в час.       Нахмурившись, Хван выхватывает никотиновую палочку и тушит её о песок.       – Это опаснее.       – Не опаснее, чем плавать в озере в середине осени. Я понимаю, твой отец – та ещё адская рептилия, но это не значит, что ты умеешь приспосабливаться к низкой температуре или что-то типа того.       – Я просто… ничего, я часто так делаю.       – Если ты не хочешь рожать, то просто стань чайлдфри, а не отмораживай себе всё, что ниже головы.       – Очень смешно, Рюджин.       Выбравшись на песок, Йеджи садится рядом с Шин.       – Если ты так любишь плавать, почему бы не делать этого в бассейне?       – Ощущения не те.       – О, Боже… – Рюджин ухмыляется. – А я-то думала, что никогда не услышу эту фразу. Но, если серьёзно, почему именно в озере? Вода везде вода.       – Мама говорила, что плавать по-настоящему умеет только тот, кто учился в «живой» воде.       – То есть среди микробов, испражнений рыб и птиц?       Короткая улыбка скользит по губам Йеджи.       – Типа того.       – Никогда, блять, на свете больше не учи меня плавать.       – Не буду. Ты для бассейнов, а не для большой воды.       – А ты для приёма у врача.       Заметив, что Хван дрожит, Рюджин набрасывает на её плечи свою куртку. Хочется закурить, но она сдерживается, кладёт ладонь на колено, чуть сжимая джинсовую ткань, и смотрит, как покачивается на мутной воде оранжевое пятно буя.       – До того, как мама… в детстве мы часто приезжали сюда. Она любила плавать, а я хотела так же, как она, хотя бы раз доплыть до буйка. Это было чем-то вроде нашего соревнования. Мама говорила, что в день, когда я сделаю это, она подарит мне что-то особенное.       – И…       – Я сделала это, – Йеджи плотно сжимает губы. – Но она не увидела.       – Я… слушай, я правда очень соболезную твоей потере. Судя по всему, она была хорошей женщиной.       – Да, хорошей. Слишком хорошей.       Глядя на чёрное пятно окурка на жёлтом песке, Хван мягко накрывает руку Рюджин своей.       – Я просто хотела сказать, что не собиралась приводить тебя к отцу. Он сказал, что я должна, потому что… потому что мы должны лечить страждущих, но… но ты не больна. Не так, как он считает.       – А как я больна?       – Ты… ты ненавидишь себя, считаешь себя проблемой, но… но это не так. Есть люди, которых ты делаешь счастливой. Не думаю, что Юна выросла бы такой весёлой без тебя. И Черён… ты – единственное, что связывает её с внешним миром.       – Если твой отец так хочет помогать страждущим, то почему не поможет матери Чер? Она не просто очень религиозна, она одержима.       – Папа говорит, что нет никого святее фанатиков.       – Вот же…       – Можешь говорить прямо.       – Мудак.       – Я не должна об этом говорить, но… – в очередной раз плотно сжав губы, Йеджи снова смотрит на оранжевый огонёк буйка. – Когда он узнал, что ты пыталась себя убить, то провёл целую проповедь, в которой рассуждал только о том, что тебе стоило бы умереть. Не думаю, что он хотел, что кто-нибудь, кроме тех, кто был там, узнал о том, что ты пыталась покончить с собой, но ты же знаешь, как быстро в этом городе расходятся новости. Поэтому все и болтают, и оставляют те мерзкие записки у тебя на шкафчике. Потому что это его слова.       – И почему же ему так не нравятся самоубийцы?       – Он считает их предателями.       Раньше, чем Рюджин успевает спросить что-то ещё, Йеджи вскакивает и, кутаясь в её куртку, скрывается где-то в доме.       «Она что, плакала?» – запоздало думает Шин. – «Из-за меня? Из-за своего отца? Из-за матери?».

***

      Седьмой день приходит с тяжёлым ветром и барабанящим по крыше автомобиля дождём. Они едут на одной машине, – микроавтобусе Криса, который он одолжил у отца, – выходя один за другим, пока в салоне не остаются трое, не считая Криса на месте водителя. Их с Юной дом – последний в списке, и Рюджин уже готовится выйти, когда Йеджи цепкими пальцами удерживает её за запястье.       – Подожди.       – Мне нужно помочь Юне с вещами.       – Крис поможет.       Бан не спорит. Коротко улыбнувшись Йеджи через зеркало на приборной панели, выходит и закрывает за собой и водительскую и пассажирскую. На несколько секунд они погружаются в темноту и тишину, которую прерывает лишь учащённое дыхание Хван.       – Что тебе нужно?       – Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.       – Физически? Да, всё супер. Ментально? Нет, я планирую скоро сойти с ума, но это нормально.       – Рю… – в её голосе столько боли и грусти, что сердце Рюджин сжимается. – Мне жаль.       – Ты не виновата. Я даже не понимаю, за что ты извиняешься.       – За то, что вела себя так, что ты могла подумать, будто я в самом деле могу привести тебя к отцу.       – Я приду на следующую службу.       – Ты не должна.       – Почему нет?       – Я… я не думаю, что ты плохая настолько, насколько он говорит. Ты… в тебе много боли, но это объяснимо. Тебя не нужно тащить к спасению, нужно просто дать руку.       – А если я не хочу, чтобы меня спасали?       – Тогда ты бы повторила то, что пыталась сделать. Пока у тебя есть, за что держаться, тебе можно помочь.       – И за что же я держусь?       – За Юну. За Черён. За Джису. И… не знаю, иногда мне хочется, чтобы ты держалась и за меня.       – Разве я не затягиваю тебя в ад или что-то типа?       – Может быть, но… – Йеджи замирает, будто собираясь с силами, чтобы через секунду прижаться к щеке Рюджин коротким поцелуем. – Но даже зная, что это плохо кончится, я понимаю, что не могу убегать от тебя. Я всегда буду возвращаться.       Рюджин едва может дышать, когда пальцы Йеджи опускаются на её щёку. Какие-то гомофобные брошюры, которые отец Криса развозил по местным магазинчикам, падают на пыльный пол, когда она тянется вперёд. Она покрывает всё её лицо поцелуями снова и снова, и это так неумело, но в то же время ярко и страстно, будто Хван всерьёз боится, что ещё секунда, и Шин растворится в пространстве как Питер Паркер в «Войне бесконечности».       Когда она отстраняется, грудь поднимается в бешеном ритме, а щёки кроваво-красные.       – Я…       – Мне пора!       Рюджин надеется, что её стремительный уход не выглядит как бегство. Хотя кого она обманывает? Это бегство и точка. Она сбежала, потому что испугалась последствий, того, что им с Йеджи придётся говорить о своих чувствах, а это отвратительно.       Шин не говорит о чувствах. Она смеётся над тем, как всё плохо, пока есть силы, а потом запирается в ванной. И ей не нужно решать проблемы, потому что у неё получается игнорировать их достаточно хорошо, чтобы каждое утро просыпаться без желания просто вскрыть вены, пока чистишь зубы. Йеджи – лишняя в распорядке, ненужный элемент в периодической таблице элементов жизни Шин Рюджин, который она не знает, как вычеркнуть.       «Ты в дерьме», – подсказывает голос.       – В полном, – соглашается Рюджин, проносясь мимо удивлённых Юны и Криса в свою комнату, чтобы закурить очередную сигарету.

***

      Рюджин встречает вечерний ливень, сидя на подоконнике с фляжкой украденного у дяди коньяка. По ногам пробегают мурашки, и холод окутывает тело, пока дрожь рождается в глубине груди вместе с привычной болью, но Шин этим наслаждается.       Как там говорил доктор Хаус? «Жизнь – это боль». Да, прав бы самовлюблённый ублюдок, но есть деталь, – Рюджин совсем не против.       Иногда ей кажется, что, не будь боли, она никогда не почувствовала бы себя по-настоящему живой. Это единственное, что каждый раз с силой возвращает её в реальность, выталкивает из снов, воспоминаний и бьёт по лицу, заставляя снова бежать за какой-то глупой целью.       Люди уверены, что любовь меняет мир? Нет, Рюджин почти уверена, что дело всегда в боли. Боль от потери, от осознания, что никому не нужен, от разочарования в себе и других. Люди справляются с болью, делая что-то, что их отвлекает, и появляется искусство. Картины рождались из страданий, из самых тёмных кошмаров. Они были немым криком, созданным, чтобы показать, как же страшно тому, кто их рисовал.       Рюджин бы тоже рисовала, будь у неё хоть немного таланта. А ещё непременно закончила бы как Ван Гог, – где-нибудь в поле, среди подсолнухов, глядя в бесконечно-синее небо.       Хорошо, наверное, было бы умереть в Нидерландах, – среди тюльпанов, солнца и музыки, – а не здесь, в похороненном под пеленой дождя городе. Жаль только, что выбора у неё не будет. Вряд ли в один прекрасный день на пороге дома дяди и тёти появится строгого вида мужчина во фраке и с сильным английским акцентом скажет, что её шестиюродный дядюшка внезапно скончался, оставив ей состояние.       «Но было бы неплохо», – думает Шин. Она отдала бы всё тёте и Юне, оставив себе только, что нужно на билеты до Амстердама и пистолет, а потом… вряд ли они бы стали искать в Нидерландах. Подумали бы, наверное, что просто сбежала, чтобы начать хорошую жизнь где-нибудь в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Или куда там отправляются все самоубийцы?       Собственное тело кажется Рюджин слишком маленьким, чтобы выдержать хаос, творящийся в её голове. Хочется разрезать грудную клетку, сломать рёбра, разорвать все мышцы и, словно ацтекский жрец во время жертвоприношения, вытащить из месива ещё бьющееся сердце, чтобы поднести к глазам, посмотреть, из-за какой мелочи столько бед. Она бы рада ничего не чувствовать, но не получается. Наверное, тоже проявление пресловутой воли к жизни. Так мозг пытается показать, что есть ещё то, что может приносить ей радость.       Что ж, приятно, но к чёрту это. Шин больше нравилось бы сидеть как Гринч в своей промёрзшей пещере и коротать дни за всякими глупостями. И она могла бы жутко улыбаться, чтобы немного развлечься. В детстве у неё отлично получалось пародировать его выражение лица.       «Посторонись, Джим Керри», – думает Рюджин, скользя пальцами по холодному стеклу. – «Я покажу тебе, кто тут Гринч-папочка».       – Рю, – звучит знакомый голос. Юна заглядывает в комнату. – Мама зовёт ужинать.       – Здорово.       – Всё хорошо.       – Конечно, – кивает Рюджин. – Там такой ливень.       – Как и всегда осенью. Хотя я почему-то думаю, что эта осень будет для нас особенной.       – Может быть.       Пока Юна накрывает на стол, а её отец с серьёзным видом читает газету, тётя отводит Рюджин в сторону.       – Ты в порядке, дорогая?       – Да, – Шин заставляет себя улыбнуться.       – Ты выглядела очень взволнованной, когда вернулась.       – Я ждала важное письмо.       – Что-то, касающееся твоих стихов? Твой отец говорил, что ты очень талантлива. Думал, что ты станешь второй Сильвией Плат.       «По концовке жизни уж точно», – думает Рюджин, но не перестаёт улыбаться.       – Да, я отправила их кое-куда, чтобы они могли оценить. Говорят, что это… кхм… неплохо.       – Я… я рада.       Тётушка осторожно касается её плеча. В этом городе полно дерьмовых людей, но тётя к ним не относится. Она действительно хочет для людей лучшего, поэтому и ходит в церковь, – для неё это лишь очередной способ помочь тем, кто в этом нуждается.       – Вы с Йеджи хорошо общаетесь?       Щека начинает гореть.       – Нормально. Почему ты спрашиваешь?       Тётя плотно сжимает губы, словно не может решить, стоит ли говорить, но затем понижает голос до едва различимого шёпотом.       – Просто беспокоюсь о ней. Приближается пятая годовщина со дня смерти её матери, и в прошлой году она очень плохо это переживала. То, что она начала общаться с тобой… я не могу понять, хороший это знак или плохой.       – «Плохой»? Почему он должен быть плохим?       Дыхание женщины слегка учащается, и Рюджин хмурится. Сколько она себя помнит, тётя была на грани слёз всего два раза – на похоронах своего брата (отца Рюджин) и в день, когда саму Рюджин доставили в больницу с двумя поперечными порезами на запястьях.       – Ты же знаешь, господин Хван очень… он заботится о репутации своей семьи. Они давно в городе и…       – Ближе к делу, тётя.       – Мать Йеджи умерла не от болезни, как он сказал. Она… она покончила с собой. Я не знаю, как, но, судя по всему, Йеджи была той, кто её нашла, и она… наверное, она до сих пор не может понять, что случилось. Поэтому я и не понимаю, почему она сближается с тобой, не могу предположить, к чему это может привести.

***

      Рюджин не спит.       Грудная клетка кажется слишком маленькой для той волны эмоций, что сейчас накатывает словно цунами, утаскивая за собой в ледяное море собственных страхов. Рюджин ещё пытается шутить над тем, что случилось в машине Криса, но разум подсказывает, что так больше не получится. Нет, хватит, этот путь побега закрыт, забит досками и заперт на тысячу и один замок, так что ищи другой, но где? Что делать? Признаться Йеджи? Но что дальше? У них никогда не будет так же, как в глупых романтических фильмов с низким бюджетом, – никаких трогательных признаний прилюдно, примирительного поцелуя, только встречи тайком да постоянный страх. А хочет ли Шин этого?       С Йеджи, очевидно, да, но…       Почему всегда должно появляться дурацкое «но»?       Рюджин бы поцеловала в ответ, но…       Рюджин бы перестала вести себя как сука, но…       Рюджин бы убила себя, но…       Тысячи нелепых «но» вращаются в голове, пульсируя и разрастаясь как Капля из ужастика восьмидесятых. И кажется, можно всё бросить, оставить, жить так, как раньше, довольствуясь случайными девушками, но что-то внутри подсказывает, что не получится.       На ум приходит ассоциация с машинами.       Рюджин любит девушек, – всех девушек, – но Йеджи на их фоне как «Бугатти», а от такого автомобиля просто так не отказываются.       Она поднимает руку, разглядывая в тусклом свете белёсые линии шрамов.       Наверное, было бы проще, если бы Юна тогда не выломала дверь. Йеджи бы не пришлось столько думать о том, кто ей нравится, идти против своих принципов, Джису не нашла бы собутыльника, сохранив хотя бы часть печени. В общем, одни плюсы.       «Не рушь жизнь хотя бы ей», – думает Рюджин, постукивая пальцами по запястью. – «Хотя бы раз».