adiaphoron

Топоры,

После чьего удара дерево звенит,

И эхо!

Эхо, распространяющееся

от центра, как лошади.

Сок, бьющий ключем, как слезы,

Как старанье воды

Восстановит свое зеркало

Над скалой.

Эти паденья и повороты,

Белый череп,

Съеденный сорняками.

Годами позже я

С ними столкнусь на дороге —

Слова сухие и потерявшие всадника,

Неутомимо стучащие копытами.

Пока

Ото дна лужи

укреплялись звезды,

Направляющие жизнь.

(«Слова», Сильвия Плат)

***

      Рюджин старается не думать, насколько глупо это выглядит, но мысли сами лезут в голову. Она почти год убегала от господина Мудака только ради того, чтобы в итоге ввалиться в церковь в белой блузке и юбочке до колена. Отличный план. Надёжный, блять, как швейцарские часы. И плевать, что сердце при одной только мысли о Йеджи бьётся как сумасшедшее, а её отец уже наверняка довольно потирает ручки, представляя, как выпинывает Шин в какой-нибудь репаративный лагерь. Это больше не имеет значения.       – Ты уверена? – Осторожно спрашивает Юна.       Нет, но Рюджин скорее снова закроется в ванной, чем признается в этом.       – Да. Это просто поездка. Ничего не случится.       «Ты такая идиотка», – проскальзывает в голове, когда их автомобиль останавливается у церкви, и Рюджин нехотя выползает с заднего, кутаясь в джинсовую куртку. Около та пар удивлённых глаз, включая шары господина Хвана, впиваются в неё. Рюджин инстинктивно выпрямляется. – «Дважды идиотка».       Её кожа будто горит, но на губах появляется улыбка.       Это так привычно – улыбаться, даже понимая, что привычный мир прямо сейчас находится в шаге от адской пропасти. И что? Рюджин уже несколько раз палила его до углей, чтобы затем, глотая слёзы и кусая губы до крови, построить заново для того, кто был ей так дорог. Она сделает это снова. Неважно, на что придётся пойти, что сделать, но Йеджи не испортят, не сломают. Она не убьёт в ней то, что с таким трудом расцвело в груди, пробившись сквозь броню из предрассудков и застарелых установок, которые давно следовало бы сжечь.       Шин решает оттолкнуть её, потому что это кажется правильным.       Йеджи милая, даже несмотря на всё, что происходило с ними до этого глупого хора, и Шин не хочет ломать её жизнь. Пусть ей, Рюджин, будет больно; перетерпит, поплачет в подушку пару вечеров, поненавидит себя, разобьёт руки об стену и пойдёт дальше, продолжит играть в баскетбол и думать о смерти. А у Йеджи будет семья: муж и дети, собака с каким-нибудь милым именем и большой дом. Так, как у остальных.       Разве не этого она хочет? Того, чего Шин не сможет ей дать.       – Эй, Рю!       Она резко разворачивается на мысках кед. Джису и Черён, соприкоснувшись плечами, стоят у машины Чхве и с беспокойством поглядывают то на Рюджин, то церковь, то на господина Хвана, который, словно библейский Змей, стоит у ворот в часовню. С этого расстояния даже его глаза кажутся змеиными: смертельно-холодными, с вытянутыми треугольными зрачками.       – Привет.       Дядя презрительно фыркает, но тётя мягко проводит ладонью по спине девушки.       – Иди, мы подождём.       – Спасибо.       Джису коротко прижимает её к себе, пока Черён сверлит взглядом Мудака.       – Ты уверена?       – Второй вопрос за утро, – пожимает плечами Шин. – Болтала с моей милой сестрой?       – Она волнуется.       – Я сказала Йеджи, что приду, так что сделаю это.       – Если ты думаешь, что это поможет затащить Святошу в постель…       Смешок, который срывается с губ, звучит тоскливее, чем Рюджин ожидала.       – Не собираюсь я её никуда затаскивать.       – Эй, легче. Я не хотела тебя обижать. И её тоже.       – Знаю, просто… извини, на нервах из-за всего этого.       – Может уехать, – предлагает Черён. – Покатаемся по городу, возьмём пиццу на троих, накуримся.       – Не сегодня.       – Ладно, но мы всё равно подождём тебя здесь. Так, на всякий случай.       – Рюджин? – Улыбка у господина Хвана тоже змеиная. – Не ожидал.       – Да, подумала, что вы правы, – отмахивается Шин. – Мне пора перестать быть таким неприятным человеком. Извинюсь перед этим вашим и, может, не начну гореть на входе в церковь.       – Кто это? – Спрашивает другой взрослый, – седоватый полный мужчина лет пятидесяти в нелепой нежно-голубой рубашке.       – Одна… кхм… проблемная особа.       Закатав рукава блузки, Рюджин указывает взглядом на шрамы.       – Так понятнее?       Незнакомец стремительно краснеет, и Шин понимает, почему его лицо кажется знакомым. Ублюдок – один из тех, кого Мудак приводил к больнице в день её выписки, один из тех, кто требовал запереть её в психиатрической лечебнице как ту, которая посмела (да, именно так и сказал) вернуть Богу его подарок. Что ж, теперь понятно, откуда это смущение и мгновенная неприязнь.       – Если дитя хочет спасения… – бормочет он.       – Хочет, так что не загораживайте к нему дорогу.       Рюджин не сдерживает улыбки, пока взгляд не опускается на лицо Йеджи. Она растеряна, даже напугана.       «Какое же дерьмо ещё я сделаю ради тебя», – думает Шин, не сводя с неё глаз.       – Садитесь рядом с Йеджи, – предлагает господин Хван. – Она поможет тебе освоиться.       – Да, конечно. Спасибо.       Тело Хван-младшей бьёт мелкая дрожь, когда Рюджин опускается рядом.       – Что ты делаешь? – Шепчет она.       – Как и сказал тот мужик: «Дитя хочет спасения».       – Я же говорила, что тебе это не нужно…       – Нужно, только не это. Я здесь по другому делу.       – Ради… ради меня?       – Нет. Не совсем… просто… ох, дерьмо, не надо было мне с тобой садиться.       Йеджи хочет сказать что-то ещё, но тяжёлый взгляд отца заставляет её замереть.       Начало службы проходит в молчании, которое прерывает лишь заунывная проповедь пастора – отца Чонина, а к середине большинство подростков поднимается на место для хора. Поднимаясь откуда-то из глубины тела, они поднимаются всё выше, – прямо до арочной крыши часовни, – и маленькими иглами попадают в сердце каждого. Наверное, если бы Рюджин была чуть податливее, если бы не успела, словно глина, застыть в почти адском огне ненависти к себе и миру, то стала бы приходить сюда только ради музыки и голоса Йеджи.       Но она уже потеряна, заброшена куда-то на пыльную полку с огромной надписью «НЕ ТРЕБУЕТСЯ» на весь лоб, и так оно, наверное, и должно быть. Нормальные люди убегают от проблем. Нормальные люди убегают от Рюджин.       После того, как служба заканчивается, она выходит на парковку одной из последних. Площадь почти пуста, если не считать нескольких машин и человек пяти старушек, которые просто болтают о чём-то почти в сотне метров от входа в церковь.       – Рюджин.       Йеджи сзади. Стоит, цепляя ногтями пуговицу на рукаве рубашки, и кусает губы. Такая красивая…       – Да?       – Я… надо поговорить.       – Не о чем, – отрезает Шин, заставляя себя улыбнуться.       – Но… вчера в машине…       – Ты купилась?       Это неправильно и чертовски больно, но Рюджин не видит другого выхода. Иначе Йеджи продолжит надеяться, а она по опыту знает, что это хуже всего. Когда надеешься, часами сидишь у окна, ожидая, что знакомая машина наконец остановится у дома, дверь откроется, и мама подбежит, чтобы обнять. И тогда окажется, что она не бросала, а просто уехала, чтобы заработать денег, и теперь они всегда будут вместе.       Но, – спойлер, – так не бывает.       Матери не возвращаются, а надежда сдыхает вместе с бабочками в животе. Грустная правда жизни. Принимай её или проваливай.       – Что?       – Слушай, – Рюджин прячет руки в карманы джинсовой куртки, чтобы скрыть дрожь в пальцах, подходит ближе, скользя взглядом по губам. Поцеловать бы её, прижать к себе, зарыться руками в рыжие волосы, но нельзя, неправильно. – Я поспорила кое с кем, что смогу сделать так, чтобы ты меня поцеловала. Куда угодно. Я сделала. Всё.       – Нет…       Видеть, как в ней что-то ломается, ещё больнее, но Рюджин стоит. Лучше это, чем терапия, ссора с отцом, – единственным, кто у неё остался, – и ушаты дерьма со стороны тех, кого считал друзьями. Злость поможет ей выжить, вырасти и принять себя. Да, Йеджи будет её ненавидеть, но, по крайней мере, обойдётся без жутких исправительных лагерей и репарации. Это единственное хорошее, что Рюджин может сделать.       – Мне жаль, – в тоне никакой жалости, хотя сердце бьётся на части. – Или нет. Я выиграла где-то тысяч сотню вон, так что… не знаю.       – Ты не могла так сделать. Скажи, что врёшь… пожалуйста, – голос дрожит, и Рюджин почти готова сломаться, но…       В голове возникают рассказы тех, кто пережил конверсионную терапию, история Алана Тьюринга и сотни других людей, движение «бывших геев». Эти люди были так несчастны… Йеджи не должна через такое проходить.       – Это правда.       Удар обжигает щёку.       Рюджин не злится. Она бы не ограничилась пощёчиной, а повалила бы на пол, отпинала до сломанных рёбер. Но Йеджи выше этого. Она выше даже того, чтобы ударить во второй раз. Её рука замирает в паре сантиметров от лица, сжимается в кулак и бессильно падает. Слёзы проступают в уголках прекрасных глаз.       – Эй! – Черён подбегает к ним, переводя взгляд с одной на другую. – Какого хера ты делаешь?!       Рюджин только оттягивает подруга за плечо.       – Моя вина, всё нормально, заслужила. Пойдём.       – Но…       – Пойдём, Чер.       – Ладно, но… а, к чёрту эту суку!       Пока Йеджи кусает губы до красных следов, чтобы не заплакать, Черён заталкивает Рюджин в машину, а Джису нажимает на газ.

***

      Они стоят на парковке у какой-то дрянной забегаловки, которую даже голодные после службы верующие обходят стороной. Рюджин сидит на переднем пассажирском, свесив ноги так, чтобы мыски кед касались трещин на асфальте. Черён, прислонившись к пассажирской двери, курит.       – Она действительно ударила тебя? – Шипит Джису, осторожно приподнимая голову Шин за подбородок, чтобы лучше рассмотреть покраснение на щеке и кровавую трещину в уголке нижней губы. – Чёрт… выглядит дерьмово.       – В некотором роде я первый человек, которого она ударила, – пытается отшутиться. – Буду всем хвастаться, что её первая.       – Это серьёзно.       – Это всё моя вина. Я сказала кое-что, что не должна была, а она уже так устала от меня, что не выдержала. Забей.       – Но… не знаю, странно это.       – Забудь, Джису, – тянет Рюджин, чуть морщась от холода заживляющей мази на коже.       Они просто стоят в тишине, деля на троих красные «Мальборо» и белый «Монстр», пока мимо проходят группы празднично одетых горожан, разглагольствующих о деятельности в церковном клубе и прочем. Они единственные, кто почти ничем не занимается. Может, это ещё одна из причин, по которой они так хорошо сочетаются? Приятно осознавать, что есть кто-то такой же гедонистический (или просто ленивый), как ты.       – Ты что-то от меня скрываешь, Рюджин.       – Что, например?       – Может, ты всё-таки трахнула эту святошу, а теперь бегаешь, потому что боишься ответственности?       – Это в моём стиле, – кивает Шин. – Но нет. Если бы я её трахнула, то точно рассказала. О таком стоит хвастаться.       – Рю… не мне говорить такое, но… ты хороший человек. Люди хотят быть с тобой, и ты не причиняешь никому боли. Я знаю, что ты так думаешь, потому что в моих мыслях то же самое. Мне кажется, что ты единственная, кто может меня понять, но это же значит, что я могу понять тебя. Ты не монстр, ты подросток, которому не повезло.       – Многим не везёт, но не все они режут вены в собственных ванных.       – В какой-то момент всегда всего оказывается слишком много. Это просто нужно пережить. Завтра будет лучше.       – А если нет?       – Тогда послезавтра. После чёрной полосы всегда идёт белая, даже если кажется, что до неё далеко. Нет, всё будет хорошо. Когда-нибудь.       – Не у меня, – улыбается Рюджин. – У тебя – да, потому что ты сильная, а я тот ещё слабак, так что давай просто смиримся с этим. Я умру. Не сейчас, а лет через десять. Если не сама, то от алкоголя.       – Я тебе не дам.       – Тогда я выберу дверь покрепче.       Шин поворачивает голову, разглядывая яркие афиши конверсионного лагеря на облупившийся от постоянных дождей и ветров стене закусочной. Они срывают, когда видят, но меньше, чем через час, всегда появляются новые, и Рюжин просто мысленно делает ставки, когда у Юны, Джису и Черён. Драться с гомофобами – то же самое, что бежать на ветряные мельницы. Рано или поздно устанешь и сдашься.       К чёрту это!       К чёрту всё!       – Ладно, пофиг на эту девушку, – улыбается Джису. – Давай наедимся, напьёмся и накуримся.       – Ты умеешь уговаривать.

***

      Мысли тянутся в голове Рюджин бесконечными рекламными щитами. Йеджи везде, – в коридорах и классах, на парковке, у спортзала, в любом магазине, в который они заходят. Шин кажется, будто ещё мгновение, и она начнёт видеть её в окнах домов. Это будет признаком шизофрении? Она надеется, что да, потому что тогда наконец появится повод выдать гордое «я же говорила».       Разум и сердце снова дерутся, но у Рюджин получается сдержать чувства.       Она не собирается влюбляться в Хван Йеджи.       Она не собирается давать ей надежду.       Она не собирается целовать её и держать за руки, как бы сильно не хотела.       Нет, она просто забудет о ней. Всего пара дней, вычитая прошедшую неделю, и Йеджи станет для Рюджин не больше, чем лицом в толпе других учеников. Они никогда не будут вместе. Если на то пошло, они даже разговаривать были не должны, но… как там говорят верующие? «Пути Господни неисповедимы»? Тут примерно такой же случай. Получилось так, что они поговорили, и Йеджи не смогла сдержаться. Грустно, но Рюджин не испортит ей жизнь.       Только не ей.       Забравшись на ящики, пока остальные болтает о чём-то, она открывает старый ежедневник. Куплет 1 Золотом листвы осенний ветер шепчет, Что холоднее стала эта осень, проникая сквозь ветви. Дом у озера, дыхание на стекле, Отражает муку, красоту и боль в безмолвии. Ты рисуешь узоры на запотевшем стекле, Погруженная в свои мысли, пока я обвожу контуры Будущего, что нам обещали, Неправильного, греховного, тени на твоей душе. Но твои глаза, как озеро, манят меня целиком. Припев Ты молишься своему Богу, я молюсь о твоем прикосновении. Один шаг к небесам, еще один – и мой ад станет твоим раем. Запутанная, горящая нить – Это запретное влечение, огонь, пожирающий сам себя. Нет благословенной воды, лишь озерная прохлада, Чтобы спасти твою душу, мое сердце готово сломаться. Ты видишь грех на моей коже, я вижу лишь благодать И эхо Дженни в этом прекрасном, разрушенном месте. Куплет 2 Мы разделись на берегу, вода – как простыня, Под лучами заката, горько-сладкое отступление. Твой вздох, когда холод охватил тебя, дрожь, что я обожала, Здесь не было святого крещения, лишь чувство, возникшее между нами, Невысказанная честность, такая суровая, Что отражала каждую трещину, каждую тень в темноте. Я ненавижу ту часть себя, что видит это, слабость, которую не могу исправить, Это стремление к саморазрушению, когда же это закончится? Припев Ты молишься своему Богу, я молюсь о твоем прикосновении. Один шаг к небесам, еще один – и мой ад станет твоим раем. Запутанная, горящая нить – Это запретное влечение, огонь, пожирающий сам себя. Нет благословенной воды, лишь озерная прохлада, Чтобы спасти твою душу, мое сердце готово сломаться. Ты видишь грех на моей коже, я вижу лишь благодать И отголосок Шейн в этом прекрасном, разрушенном месте. Мост Ты говоришь о вере, о путях, о том, кто все исправит. Я вижу лишь оковы, сдерживающие твой свет. Ты боишься серы, суда свыше, я боюсь потерять тебя, Потерять эту хрупкую, безрассудную любовь. Твой Бог держит тебя на расстоянии, хранит тебя чистой, непорочной. В то время как я, атеистка, задаюсь вопросом, что это значит – Жаждать вечного проклятия, лишь чтобы чувствовать твою руку в своей, Тонуть в этой невысказанной любви, которую ты называешь злобной. Переход 2 Иногда я представляю Дженни, смеющуюся на берегу, Или Шейн с понимающими глазами, говорящую: «Просто хочу чего-то большего». Они высказывали свою правду вслух, не боясь упасть. Но твоя религия привязана к тебе и сиреной отвечает на каждый зов, Вытаскивая тебя из моих глубин в конце дня. Припев Ты молишься своему Богу, я молюсь о твоем прикосновении. Один шаг к небесам, еще один – и мой ад станет твоим раем. Запутанная, горящая нить – Это запретное влечение, огонь, пожирающий сам себя. Нет благословенной воды, лишь озерный холод, Чтобы спасти твою душу, мое сердце готово сломаться. Ты видишь грех на моей коже, я вижу лишь благодать И эхо ниоткуда в этом прекрасном, разрушенном месте. Завершение Листья продолжают падать, покрывая причал, Проходит еще одна осень, тихо тикают часы. И озеро хранит наши секреты глубоко под своей серостью, А я, все еще испытывая отвращение к себе, смотрю, как ты уходишь. Никакого отпущения грехов, никакого рая, который можно обрести, Только шепот холодного ветра, твой призрак и мой собственный стыд.