adiaphoron

Это — темный дом, огромный.

Я построила его сама.

Ячейку за ячейкой из тихого закутка,

Жуя серую бумагу,

Кайфуя от капелек клея,

Посвистывая, шевеля ушами,

Думая о постороннем.

В нем так много погребов,

Такие ужевидные расщелины!

Я округла, как сова,

Вижу при собственном свете.

В любой миг могу ощениться

Или ожеребиться. Колышется мой живот.

Нужно сделать побольше карт.

Эти туннели из костного мозга!

Кроторукая, прогрызаю себе дорогу.

Целоротый лижет ветви

И горшки с мясом.

Он обитает в старом колодце,

В каменной щели. Он во всем виноват.

Толстяк.

Галька пахнет, каморки — из репы.

Дышат маленькие ноздри.

Маленькая убогая любовь!

Как носы, пустячки без костей,

Здесь им тепло и терпимо,

В кишках корней.

Вот мамаша уюта.

(«Тёмная ночь», Сильвия Плат)

***

      Йеджи не спит.       Тени скользят по потолку, кружатся в вальсе, словно пара закутанных в чернильно-чёрные балахоны танцоров, пока по стеклу отстукивает ритм ветка растущего рядом дерева. Телефон на тумбочке вибрирует. Ничего особенного: голосовое от Криса, хаос в групповом чате церковного хора, пара сообщений от отца с напоминанием о службе и занятиях пением с детьми в понедельник.       Ничего от Рюджин.       Какая-то часть Хван, – та, из-за которой она проводит большую часть вечера на коленях в их домашней часовне, – говорит, что так ей и надо. Она знала, что связь с Шин – грех, не просто прямой путь в ад, а грёбаный эскалатор прямо в пасть Сатаны, и всё равно не смогла остановиться. Сперва из-за матери, а затем из-за странного чувства, которое, пробившись сквозь ненависть словно одуванчик через слой асфальта, распустилось в её душе. В самом начале Йеджи пыталась убеждать себя, что просто жалеет Рюджин, но вскоре любая ложь стала бессмысленной.       Она влюбилась.       Да, так просто, что даже обидно.       Влюбилась в самого, возможно, мерзкого человека в этом городе.       Все мысли исчезают с коротким стуком в дверь и голосом отца.       – Спокойной ночи, милая.       – Спокойной, пап, – горечь разливается в желудке, но Йеджи подавляет приступ тошноты и заставляет себя улыбнуться.       Её сердце бьётся в груди так быстро, словно хочет, сломав кости, вывалиться на кровать как в каком-нибудь фильме ужасов. Во рту нет ничего, кроме горечи, а в лёгких, будто залитый свинцом, уже больше недели остаётся лишь один аромат, – смесь яблочного запаха шампуня Рюджин и её духов. Ей следует забыть о нём, сосредоточиться на мелодии любимой песни или лице отца, но снова и снова перед глазами мелькает только лицо Шин.       Каждый раз, когда кажется, что ещё секунда, и она провалится в знакомый сон без сновидений, по рукам пробегает тепло от воспоминаний о прикосновениях к Рюджин. Йеджи вспоминает, как касалась губами её кожи, как заползала пальцами в волосы, поглаживая сухие синие пряди, как сжимала её, – такую нежную, – руку в своих дрожащих ладонях.       Адское пламя поднимается всё выше, облизывает, но Хван плевать.       Всё, что волнует, – Рюджин. С кем она поспорила? С Джису? Они, кажется, близки, и осознание того, что Шин, возможно, сейчас целуется с ней, бьёт даже сильнее, чем слова о ставке.       И не нужно говорить, что влюблённость – базовая химия, потому что Йеджи, вопреки мнению многих, не отрицает современную науку. Она в курсе, что её тоска рождена из-за нехватки определённых гормонов, выброшенных в кровь в процессе поцелуев, и со временем это, как и многое другое, пройдёт, но понимание не всегда означает смирение. Она скучает по Рюджин, и это факт, с которым не получается бороться.       Глупый, чертовски раздражающий факт.       Да, Йеджи настолько скучает по Рюджин, что готова сама предложить новый спор, лишь бы ещё раз дотронуться губами до её мягкой, словно шёлк, кожи.

***

      – Ты не в порядке, Йеджи.       Крис произносит это после того, как Хван уже в третий раз подряд спотыкается на одной и той же ноте. Это даже не самое сложное произведение, – обычный религиозный гимн, который забывается в следующую секунду после исполнения, но она всё равно не может сосредоточиться на нотах. Опять.       – Извини, просто задумалась.       – О Рюджин?       – Откуда ты…       – Обычно вы перебрасываетесь хотя бы несколькими фразами на репетиции, а в последнюю неделю даже не смотрите друг на друга. Я сложил 2+2.       – Да, мы… мы поругались. Она просто вела себя невыносимо.       – Правда?       – Конечно, – Йеджи хочется, чтобы это звучало искренне, но единственное, на что у неё хватает сил, – не расплакаться прямо на глазах у лучшего друга. – Это же Рюджин.       – Вот как…       – Что?       Неловко поёрзав на стуле, Крис запускает пальцы в свои волосы.       – Может, ты и не любишь её, но никогда не оцениваешь по прошлым поступкам.       – Оцениваю. То есть… как ещё оценивать человека, если не по тому, что он делал раньше?       – Я не это имею в виду. Люди в городе видят в ней проблему. Отчасти они правы, потому что Рюджин совершила достаточно ошибок, но, если отступить на шаг, становится очевидным, что этого от неё все и ждали. У нас с тобой, Йеджи, есть что-то вроде права на ошибку из-за репутации наших родителей, а у Рюджин…       – А у Рюджин отец-алкоголик и мать-наркоманка.       – Именно, – кивает Крис. – Все только и ждали, когда она сорвётся, чтобы начать показывать пальцем. Все, кроме тебя.       – Я тоже делала это. Я лезла к ней. Ты не помнишь?       Ухмылка появляется на её губах.       – Мне всегда казалось, что ты хотела не задеть её, а привлечь внимание.       Вопреки желанию, щёки Йеджи заливает жар.       – Неправильно казалось.       – Как скажешь.       До конца репетиции он не поднимает эту тему, но раз за разом Хван ловит на себе его любопытные, но при этом нежные взгляды. Он не лезет, – типичный Крис, – и не отходит ни на шаг, словно показывает, что рядом, если ей вдруг захочется поговорить.       Так глупо.       Так раздражающе.       Так мило.       – Эй, Крис.       У двери Бан разворачивается и улыбается от уха до уха.       – Да, Йеджи?       – Просто хотела сказать, что люблю тебя.       – Я тоже очень тебя люблю.

***

      Йеджи сама не понимает, как к концу второй недели после своего признания оказывается у того самого дома. Она просто бредёт по пустой улице, давя подошвами ботинок ещё сухие осенние листья, пока взгляд неожиданно не упирается облупившуюся от времени грязно-голубую деревянную стены, полусгнившее крыльцо и старую дверь. От тёмных, будто глазницы в черепе, окон веет смертью, но в одном мелькает огонёк настольной лампы, и Хван, не до конца осознавая, почему делает это, нажимает на кнопку дверного звонка.       – Ты…       Йеджи знает, что это глупо. Рюджин уже сказала ей всё, что хотела, и замолчала на целых две недели, но логика – плохой довод для изнывающего от тоски сердце. Оно хочет, сломав кости, упасть к ногам Шин, и Хван знает, что сделает так же; она повалится на колени, если потребуется, будет целовать Рюджин, пока не заболят губы. Просто вымолит возможность остаться.       – Нужно поговорить.       – Я всё уже сказала.       – Не всё.       Рюджин скрещивает руки на груди.       – Уходи.       – Нет.       Она закатывает глаза, но отступает.       – У тебя пять минут.       Гостиную в старом доме семьи Шин едва ли можно назвать уютной. Это деревянная коробка размером пять на четыре с жёлтым линолеумом, на котором то здесь, то там проступают чёрные пятна от сигаретных окурков. На стенах висят фотографии, но все они покрыты слоем пыли. Из древнего, как сам мир, телевизора с выпуклым экраном доносятся звуки какого-то шоу, пока в пепельнице на кофейном столике без ножки догорает тонкая никотиновая палочка. Судя по пачке рядом, – последняя.       Йеджи набирает больше воздуха в грудь.       – Я хочу рассказать отцу о том, что чувствую к тебе.       – Ты… – глаза Рюджин округляются. – Ты с ума сошла?!       – Ну, судя по тому, что влюбилась в тебя, – да, определённо сошла.       – Он же отправит тебя в какой-нибудь лагерь!       – Я знаю.       – И ведёшь себя так спокойно?! Это ведь не работает. Ты знаешь это так же, как я.       – Может и так, но я должна хотя бы попробовать. Это лучше, чем плакать по тебе.       – Плакать?       Рюджин подходит ближе, опускает руку на щёку, лаская бледную кожу, на которой нежными лепестками расцветает приятный бледно-розовый румянец. Так мило. Йеджи бы поцеловала её, если бы не щемящее чувство в груди.       – Тебе не нужно плакать по мне. Я этого не заслуживаю.       – Не прикасайся ко мне.       – Я… я ни с кем не спорила, не было никаких денег, – слеза стекает по щеке Йеджи, но взгляд наполняется удивлением. – Ты сказала все те вещи, и я растерялась. Я тебе не подхожу, Йеджи. Если говорить честно, то не думаю, что существует человек, которому я могла бы подойти       – Рюджин…       – Я знаю, что ты скажешь, – Шин целует в челюсть. – Юна говорила мне это сотню раз, и я так и не смогла. Я плохой человек. Поэтому мне было так страшно, когда ты сказала, что чувствуешь ко мне что-то. Я не могу тебя сломать.       – Ты не сломаешь.       – Йеджи…       – Почему ты так уверена, что я слабая? Я нашла силы признаться тебе и поцеловать, и я найду в себе силы признаться отцу, если потребуется. Во мне есть больше, чем ты думаешь, и я готова это доказать. Дай мне шанс. Всё-таки… – Йеджи сжимает её ладонь в своих, поднося к губам, чтобы поцеловать покрасневшие от холода костяшки. – Ты пустила меня. Значит, что-то есть.       – Я не хочу, чтобы тебе было больно.       – Больнее, чем в тот момент, когда ты сказала, что это ставка, точно не получится, а остальное я переживу.       – Но… – Рюджин набирает больше воздуха в грудь. – Ты представляешь, во что ввязываешься? Скрываться от отца, от друзей. Ты не сможешь доверять даже тому, с кем росла, потому что почти каждый в этом городе – гомофоб, понимаешь? Ты просто загонишь себя в клетку.       – Я уже себя загнала, когда поняла, что влюблена в тебя.       От слов о близости с отцом Йеджи хочется смеяться. Он исчез тогда же, когда и мама. Тогда же, когда в пустой церкви толкнул гроб с её телом грязным ботинком и, глядя прямо в покрасневшие от слёз глаза дочери, сказал, что она ушла как враг, а врагов жалеть не стоит. Аромат ладана заполнял лёгкие, но впервые в жизни не успокаивал. Нет, с того дня он стал прочно ассоциироваться с той картиной: деревянный ящик с бледным телом, окружённым цветами, пустой взгляд отца и его рука, сжимающая её шею.       – Если узнаю, что ты плакала по ней…       Заканчивать было не нужно; Йеджи и так знала, через какой ад прошла бы, если бы отец узнал, что она так и не смогла справиться с болью.       – Позволь мне остаться с тобой на этот вечер. Пожалуйста.

***

      Рюджин не спит.       Йеджи рядом, прижимается к её груди, утыкается в неё носом, и взгляд Шин исследует её лицо, стараясь запомнить даже самые мелкие детали. Оказывается, у Хван есть милая привычка прижиматься щекой к сложенным рукам, когда спит. Губы приоткрыты, и Рюджин скользит языком по своим, чтобы вспомнить вкус. Что-то сладкое, но не навязчивое, скорее лёгкая деталь, которая идеально дополняет общую атмосферу. Что-то клубничное.       Шин делает заметку купить такую помаду на случай, если станет одиноко.       Её здравый смысл (или то, что от него осталось) советует послать всё к чёрту и вернуться домой. Да, Йеджи с ней, но что с того? Рюджин – всё ещё Рюджин. Королева придурков и собственных демонов, которые день за днём пожирают её изнутри, проникают в мысли, оставляя там жужжащие двадцать четыре на семь осиные ульи. Ей всё ещё хочется впиться ногтями в собственное лицо и стянуть с себя кожу, обнажить слой мышц, чтобы продраться ещё дальше, к костям.       Может рядом с Хван такие мысли и глуше, но они не уходят. Сидят там же, где и раньше, нарисованные перманентным маркером, и ждут, когда сил снова станет слишком мало. И тогда наступит их звёздный час. Пройдёт мгновение и все они, словно пресловутые бедствия из ящика Пандоры, вырвутся в мир, чтобы окрасить небо для Рюджин в кроваво-красный, а потом сложатся в красноречивое «сдохни уже».       А кто она такая, чтобы с ними спорить?       Конечно, просто зайти в ванную и вскрыть вены уже не получится (дядя вырезал оттуда замок), но есть же и другие способы. Они чуть длиннее, но у Рюджин ведь есть целая жизнь, чтобы умереть, да?       Шин приподнимается, чтобы кончиками пальцев пройтись по нежной коже на щеке Йеджи. Что-то в ней ломается, когда Хван подаётся на её прикосновения. Это так мило и нежно, что хочется плакать.       – Куда же мы влезли? – Шепчет она. – Куда я тебя привела?