adiaphoron

Маленькие маки, адовы огоньки,

Зла не причините?

Вы полыхаете. Не прикоснешься.

Руки кладу на огонь. Не горят.

Но наблюдать изнурительно,

Как извергаете красное пламя, словно губами,

Словно кровавыми ртами.

Юбочки ваши в крови!

Благоухаете. Не прикоснешься.

Где ваш опиум, тошнотворные семена?

Если б могла кровью изойти или забыться сном —

Или губами слиться с таким мучителем-женихом!

Либо испить напиток из капсулы этой стеклянной —

Чтоб застыть и забыться.

Но бесцветен, бесцветен он.

(«Маки в июле», Сильвия Плат)

***

      Рюджин ожидает, что попадёт в первую неприятность хотя бы дня через три после того, как признаётся Йеджи в чувствах, но это случается уже на следующий. У них есть что-то типа уроков, – часовые занятия с чтением Библии и лекции о том, почему любить свой пол отвратительно, разумеется, под руководством Господина Мудака, – и Шин терпит примерно двадцать минут, прежде чем просто начать смеяться. Это так глупо. Они говорят о Боге, а в голове пробегают многочисленные статьи об ублюдках в рясах, которые не могли держать руки подальше от детей. Они тоже служили Богу. Почему вы не рассказываете о них?       Хотя ответ же очевиден. Кто приведёт своего ребёнка в церковь, зная, что там может произойти, а меньше прихожан – меньше денег в кошельках тех, кто этой церковью руководит. Прав был старик Карлин, всё это просто тысячелетний институт по отмыванию денег. Никакой эстетики.       Оказывается, смешка достаточно, чтобы получить наказание в виде уборки в старой кладовой, которой и оказывается врытая в землю каменная коробка в паре десятков метров от здания школы. В холодном воздухе витает затхлый аромат лежалой бумаги и гнилой ткани, от которой тошнота поднимается от желудка до горла, но Шин мужественно приступает к работе. На стенах белыми лозами проступает иней, а потолок напоминает мрамор, – столько на нём наледи. Прикосновение к металлу обжигает кончики пальцев словно языки пламени, и Рюджин прикусывает язык, чтобы случайно не выругаться.       К ноябрю в город приходят морозы, превращающие ещё торчащую вверх траву в ледяные иглы.       – А говорят, что в аду жарко, – хмыкает она, поднимая первую коробку. – Ну, хотя бы лесбиянки есть. Уже приятно.       Рюджин разбирает примерно половину, когда пальцы начинает сводить от холода. На волосах и воротнике рубашки уже оседает тонкой коркой иней, ноги подрагивают от холода, а свет за маленьким окном постепенно сменяется серыми сумерками. Мимо проходят люди, – учителя и ученики разъезжаются, – но её не отпустят, пока не закончит с работой.       «Очередное проявление христианского милосердия», – думает Рюджин, дыша на руки.       – Рю, – зовёт знакомый голос.       Йеджи стоит на входе, пряча под курткой что-то большое и овальное.       – Лисёнок? Уже соскучилась?       – Я принесла поесть, – она выуживает термос. – Тут суп. Горячий. Папа привёз, чтобы я поела после тренировки, потому что он задержится в церкви и не успеет приготовить ужин.       – О… ты просто спасаешь меня, малышка.       – Почему ты без шапки?       – Не дали, – пожимает плечами Рюджин.       – Подожди, я дам тебе свою.       Она тянется к своей голове, но Шин перехватывает её руки и притягивает к себе. Термос со звоном падает на каток, покрывающий каменный пол, и Рюджин почти инстинктивно подаётся вперёд, заставляя Йеджи прижаться спиной к металлическим полкам. Её тело дрожит, но они обе не понимают от холода это или прикосновений, которые сейчас обжигают сильнее, чем покрытые белой снежной пылью металлические полки       Лицо Рюджин оказывается в нескольких сантиметрах от лица Йеджи.       – Ты замёрзнешь, – шепчет она, носом проводя по покрасней щеке. – Я не хочу, чтобы ты замёрзла.       – Я буду в школе, а ты на улице.       – Всё равно, – она подносит руку Йеджи к своей шее, тонкими, изящными пальцами скользя к воротнику кофты.       – Р-Рюджин…       – Тебе неприятно?       – Приятно. Очень.       – Мне тоже.       Рюджин не понимает, кто подаётся вперёд первый, но секунду спустя их губы соприкасаются. Ладони Йеджи опускаются на шею, касаясь выпирающих вен, останавливаются там, где под кожей трепыхается пульс, и слегка сдавливают от удовольствия. Шин держит её талию, даже сквозь слои ткани чувствуя силу натренированных годами физических нагрузок и спорта мышц. Она всё ещё слишком неопытна в вопросах поцелуев, но очень старается, и Рюджин показывает, что готова помочь.       Им нужно больше практиковаться.       – Ох…       Йеджи отстраняется с тихим вздохом, прислоняясь лбом ко лбу.       – Я всё сделала правильно?       – Да… да, конечно.              – Хорошо, – Хван проводит носом по носу Рюджин от точки между бровей до кончика и обратно. – Я ещё ни с кем… я просто не хотела тебя разочаровывать, так что… ну…       – Всё было идеально, – шепчет Шин.       Молчание длится ещё несколько мучительных секунд, пока Йеджи покрывает поцелуями щёки Рюджин.       – Когда Господин Мудак начнёт тебя искать?       – Через десять минут.       – Сразу, как попрыгает на члене Сатаны? Я думала, он способен на большее.       Она ожидает, что Йеджи хотя бы слабо стукнет её по плечу или типа того, но та только наклоняет голову, разглядывая потрёпанные утеплённые ботинки с кожаными вставками.       – В церковь недавно пожертвовали новые ботинки…       – Я не собираюсь брать что-то у твоего отца.       – Это не от него…       – Я знаю, что он управляет всеми подарками церкви, так что да, Йеджи, что бы ты не хотела мне принести, но это от него.       – Прости… я просто хочу позаботиться о тебе.       – А о себе?       – Я в порядке.       – Ты уверена? Когда ты ела?       – Утром мы с Крисом заехали за блинчиками. Я съела два или три.       – Если твоего отца сегодня не будет, может, стоит зайти и приготовить что-нибудь для тебя?       Глаза Йеджи округляются.       – Ты умеешь?       – Как и любая старшая сестра, – Рюджин пожимает плечами. – Омлет точно могу приготовить. Панкейки по ситуации. Могу сыграть роль десерта, если ты будешь достаточно милой.       Шин хочется смеяться, когда Хван, опустив голову, смущённо хихикает.       – Хотела бы я это увидеть.       – Тогда я приду сегодня.       – Извини, но ко мне должен зайти Крис. Мы составляем список песен для хора. Что-то одновременно современное и христианское, чтобы Церковный Совет согласился выделить деньги на поездку и костюмы.       – Завтра начинаем репетировать?       – Да, давно пора.       – Ладно, захвачу медиаторы. И оставлю флягу с виски.       Они стоят, обнявшись, ещё минут пять, пока мимо в очередной раз не проходит кто-то из преподавателей и учеников. Йеджи нехотя отстраняется.       – Так… – бормочет она. – Теперь мы… вместе?       – А ты хочешь?       – Конечно.       – Ты понимаешь, что я не могу ничего обещать?       – Да, и меня это не беспокоит.       – Тогда да, – улыбается Рюджин. – Мы вместе.

***

      Когда Рюджин выходит, Джису, Юна и Черён ждут её на парковке у блестящей от новизны машины Чхве в компании крафтового пакета с эмблемой ближайшей к школе забегаловки и четырьмя стаканами кофе со льдом. Из салона доносится что-то из современной попсы. Приятно пахнет выпечкой.       – Как пробежка из ада? – Ухмыляется Ли.       – Когда тебя выгнали из кабинета, – объясняет Джису. – Господин Мудак всё оставшееся время только и делал, что называл тебе Дьяволом в человеческом теле и бла-бла-бла.       – Надеюсь, вы отметили, что тело, которые выбрал этот Дьявол, очень горячее?       – Обязательно, – от ухмылки на губах Чхве Юна странно краснеет. – А ещё мы узнали, что кто-то из числа не таких больших мудаков города планирует запускать фейерверки сегодня вечером. Хочешь проехаться и посмотреть?       – А ничего веселее не будет?       – Это же Чо-Гудон. Из весёлого тут две вещи.       – Ну, – Рюджин скрещивает руки на груди. – Первая, очевидно, я. А вторая?       – Ты, подшучивающая над Святошей. Да брось, все в курсе, что в ближайшее время тут не предвидится ничего веселее фейерверков.       – Ладно. Вы купили мне кофе, так что я даже в адский котёл за вами поеду.       – Это второй пункт в нашем маршруте.       Через двадцать минут, когда темнота накрывает город, словно траурная вуаль, Джису останавливает машину на холме где-то в нескольких километрах от пригорода и вытаскивает всех на улицу. Они сидят прямо на траве, подложив под себя какие-то куртки из багажника, пока прямо под их ногами, – внизу, – люди расставляет на берегу узкой местной речушки коробки с фейерверками. Рюджин чувствует, как Черён и Юна зажимают её с обеих сторон, и от осознания этого почему-то хочется улыбаться.       В мире, где сама её личность считается чем-то постыдным, приятно иметь тех, кто тебя понимает.       Да, не до конца, но всё-таки понимает.       – Может, сыграем во что-нибудь, пока эти ребята разбираются с тем, как поджигать фитиль?       – В тебя вселилась Йеджи? – Фыркает Черён. – «Давайте проведём игру на сближение…».       Джису слабо бьёт её по плечу.       – Факт первый: Ли Черён стерва.       – Факт второй, – Черён отвечает таким же ударом. – Чхве Джису зануда.       – Я просто пытаюсь узнать своих друзей лучше.       – Меня зовут Ли Черён, моя мать – помешанная на религии сука. И ещё у меня непереносимость лактозы и тупой херни.       – Аминь, сестра, – фыркает Джису. – Мне просто интересно – твоя мать всегда была такой? Ты когда-нибудь видела её не чокнутой?       – Ну, до определённого времени она была просто религиозной, а не фанатичной. Вообще-то… кхм… вообще-то мне кажется, что всё началось с матери Йеджи.       Рюджин хмурится.       – В каком смысле?       – Она родила меня, когда училась на курсах швей в Пусане, и, вернувшись, говорила всем, что забеременела от строителя, который погиб незадолго до свадьбы. Конечно, это тоже не слишком хорошо по местным мерках, но, по крайней мере, мама говорила, что они занялись сексом после того, как произнесли клятвы в церкви.       – Надеюсь, не прямо в исповедальне.       – Заткнись, Рюджин.       – Извини.       – Всё в порядке. Так вот… не знаю, почему, но несколько лет назад мать Йеджи с какого-то хера задалась целью найти моего отца. Моя мать сказала ей, что он приезжий, так что она никогда не встречала его семью, поэтому госпожа Хван наверняка решила, что дедушка и бабушка должны знать о моём существовании. Ну, или типа того. Не могу сказать, как именно она добралась до этого, но она узнала, что мой отец жив и, – более того, – женат. Он был владельцем комнаты, которую мама снимала, когда училась, обещал жениться, а потом просто вышвырнул её. Мать Йеджи растрепала об этом всему городу, и моя мать восприняла это как «наказание за грех». Типа расплата за то, что она отдалась мужчине до свадьбы.       – А когда в этой истории начнётся часть, в которой ты обнаруживаешься в себе способности к телекинезу?       Черён только фыркает, но Джису мягко приобнимает её за плечи.       – Со стороны матери Йеджи было мерзко рассказывать об этом.       – О мёртвых так не говорят, но эта женщина была под стать мужу. Она часто заходила к нам, и всё, что я слышала, – упрёки. «Ты не должна так жить». «Твоя дочь уходит от Бога». «Ты грешница».       Рюджин хмурится ещё сильнее, пока Черён перечисляет всё, что госпожа Хван говорила. Это женщина была религиозна, не так ли? Тогда какие же обстоятельства, – внешние или внутренние, – оказались достаточно сильными, чтобы подтолкнуть её к самому страшному, по мнению христианина, греху? Почему она добровольно решилась обречь себя на вечные мучения? Была больна и хотела эвтаназии? Разочаровалась в вере? Увидела что-то, что уничтожило её изнутри?       Сотни вариантов крутятся в голове Шин, пока люди, – маленькие точки у подножия холма, – наконец-то дают первый залп фейерверка.       Огненный цветок распускается на небе, облизывая звёзды карамельно-жёлтым языком, пока не взрывается на тысячи искр. За первым прорастает и второй, и третий, и вскоре всё чёрное небесное полотно превращается в сад из сверкающих огненных бусин. Юна и Черён вскрикивают при каждом залпе, и Рюджин, – вопреки собственному желанию, – крепко обнимает их за плечи, по очереди целует в волосы.       – Я люблю вас, – шепчет она. – Просто чертовски сильно люблю.

***

      Едва закрыв за собой дверь в комнату, Рюджин забирается на кровать и открывает ежедневник. (Куплет 1) Ноябрьский воздух – ледяное дыхание на стылом стекле, И наши вздохи, пойманные в плен маленькой комнаты, Где тени сплелись в густую, непроницаемую завесу, И шепотом рожденные секреты, клятвы хранить их вечно, Как сокровенные признания на одинокой скамье, В том, что свершалось, жило таинство, священное чувство. И мир за стеной, как приглушенный, далекий набат, – Здесь, в тишине, наши сердца нашли друг друга. (Припев) И грянул миг – искра, внезапная благодать, Словно Вселенная сжалась, вся – в этом месте. Твои губы коснулись моих – молитва, неведомая прежде, Священный разряд молнии, и наши семена проросли. Запретный плод, но сладок и чист его вкус, В этой комнате маленькой родится хрупкая, но крепкая нить. (Куплет 2) За окном ветер выл песнь тоскливую, Под взглядом бледной и неумолимой луны. Прижавшись ближе, как щитом укрываясь от стужи, Молчаливый договор, трепет юных сердец. Твоя рука в моей – дрожь, нежная, невесомая, Священный озноб в меркнущем свете заката. Пусть говорят, что это грех, что нам нельзя, Но в этом украденном миге – наше начало. (Припев) И грянул миг – искра, внезапная благодать, Словно Вселенная сжалась, вся – в этом месте. Твои губы коснулись моих – молитва, неведомая прежде, Священный разряд молнии, и наши семена проросли. Запретный плод, но сладок и чист его вкус, В этой комнате маленькой родится хрупкая, но крепкая нить. (Мост) Доносились смех и музыка с улицы дальней, Отблески салюта – горько-сладкий привет. Друзья наши праздновали, небо пылало огнями, Потерянные в знакомом лабиринте дней. А мы здесь – вдвоем, тихий огонь затаенный, Разгорающийся страстным желанием, сокрытый в глубине. Ярче, чем всполохи ночи, Наше собственное чудо, горящее так светло. (Припев) И грянул миг – искра, внезапная благодать, Словно Вселенная сжалась, вся – в этом месте. Твои губы коснулись моих – молитва, неведомая прежде, Священный разряд молнии, и наши семена проросли. Запретный плод, но сладок и чист его вкус, В этой комнате маленькой родится хрупкая, но крепкая нить. (Завершение) Ноябрьский холод был бессилен в тот миг, В этой комнате маленькой, где вера и любовь нашли свой исток. Первый поцелуй – словно знак свыше, благословение, Шепот обещаний, рожденных тайной любовью. Салюты отгремели, но в душе моей навсегда – Этот миг священный, дарящий чувство полноты.