adiaphoron

Черное озеро. Черная лодка. Наши два силуэта Вырезаны из черной бумаги. Черные деревья пьют на ходу из этого Озера… Их тени — уже в Канаде. Легкий свет сочится из белых кувшинок. Круглые листья полны невнятного смысла, Им не хочется, чтобы мы спешили, — И мы подымаем весла, С весла ледяные планеты Скатываются неизвестно куда… Дух черноты и в нас, и в рыбах, и в этой Коряге, которая прощается навсегда… Между кувшинками Распахиваются звезды. Не ослеп ли ты от свеченья этих молчащих русалок, этих душ, изумленных нашествием темноты?

(«Через озеро», Сильвия Плат)

***

      По мере приближения их первого серьёзного выступления растёт и почти сумасшедшее желание Криса загонять их словно стаю северных ездовых собак. После школы они тренируются по четыре часа, а в субботу занимают зал на пять или шесть. Минхо учит их танцевать. Это сложно, потому что большинство из них в танце похожи на ожившее деревья с сучьями вместо ног, но они хотя бы стараются, поэтому у Ли получается сдерживать свой гнев. Ну, чаще всего.       Лучше всех получается, разумеется, у Йеджи.       Иногда, лёжа в темноте в своей постели в компании телефона или какой-нибудь книги, Рюджин думает, что давно ушла, если бы не Хван. Конечно, общение с Черён и Джису и сближение с Юной – круто, но она в любом случае слишком далека ото всей этой «командной» деятельности. Она для другого: покурить за школой, напиться, подраться.       Только грубость и никакой эстетики.       Но с Йеджи у неё хотя бы на время, но получается отказаться от сигарет и привычки воровать виски из дядиного мини-бара. Они неизменно приходят в репетиционный зал на двадцать-тридцать минут раньше, чтобы поболтать, и Рюджин приносит ланч-боксы с тем, что осталось от ужина или завтрака. Йеджи ест, а она рассказывает обо всём, что приходит на ум, – о британском роке и классических балладах 80-ых, знаменитых басистах и просто любимых песнях.       Это приятно.       Это напоминает, что даже в её жизни может произойти что-то хорошее.       За шесть дней до первого этапа национальных соревнований они находят Криса в окружении десяти набитых тканями и швейными принадлежностями коробок. Джису и Черён разглядывают их с явным подозрением. Рюджин запрыгивает на ящики рядом с ними.       – Мы будем шить?       – Ага, – ухмыляется Черён. – Группа. Певцы, знаешь ли… эм…       – Дохера важные, чтобы заниматься черновой работой?       – Мягче.       – Просто дохера важные?       – Ещё мягче.       – Слишком заняты?       – Да.       – Хуйня, – заключает Джису.       – Полная, – соглашается Рюджин. Она не знает, насколько смелым должен быть тот, кто доверил им такое важное дело. Скорее всего костюмы получатся чуть лучше, чем рваные мусорные пакеты. – У нас хотя бы есть эскизы?       – Да, но нужно снять с них мерки.       – Блять, – шипит Шин, растягивая единственную гласную.       – Тебе так не нравится смотреть на голых женщин?       – Там из женщин моя сестра и Йеджи.       – Ну, раз уж мы обе признали, что Йеджи горячая…       Ухмыльнувшись, Рюджин толкает Джису лбом в плечо.       – Ты будешь снимать мерки с моей сестры.       – Не хочешь, чтобы я смотрела на Йеджи? Ревнуешь?       – Было бы к кому…       – Значит, ревнуешь, – улыбка Чхве становится шире.       Обведя их странными взглядами, Черён качает головой, но молчит.       – Тебе достанется Чанбин.       – Заткнись.       – Да брось, – Джису ласково щиплет её за щёки. – Мальчик влюблён в тебя.       – Не в моём вкусе.       – Потому что он качок?       – Потому что он мальчик, – огрызается Ли.       После репетиции преподавательница Крис просит их разделиться на пары. Чонин и Чанбин неловко переглядываются, но послушно подходят к Минхо и Крису. Рюджин не может сдержать улыбки, когда видит, как Йеджи сама направляется к ней.       Она чувствует себя слегка пьяной, когда они с Хван остаются наедине. Та неловко топчется на месте, не отрывая взгляда от своих лакированных туфелек с острыми носами. Чувство нежности к этой девушке расплывается в груди, цепляется за кости, проникает в сердце. Рюджин медленно подходит ближе, пряча руки в карманах, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       – Я могу попросить Юну снять с тебя мерки.       – Не надо.       – Уверена?       – Да. Мне просто нужно немного привыкнуть. Дай мне минуту, если это возможно.       – Хоть десять. Можем сделать это через одежду, если тебе некомфортно.       – Нет, всё в порядке.       Рюджин отворачивается, чтобы дать своей девушке немного пространства. Она неловко стягивает с себя белую рубашку, юбку-солнце в крупную коричневую клетку. Кожа начинает гудеть, а сердце, то замедляясь, то начиная биться быстрее, изнутри цепляется за рёбра.       – Можешь начинать.       Рюджин видела красивых женщин, но ни одна из них не вызывала у неё столько же желания, сколько Йеджи. Она проводит языком по нижней губе, наслаждаясь приятным оттенком розового на щеках Хван. Взгляд опускается на тонкие линии пресса, аккуратную грудь, скрытую тонкой тканью кружевного чёрного лифчика. Воздух исчезает из лёгких, а в горле пересыхает настолько, что Шин почти чувствует, как стягивается внутренняя поверхность её гортани. Желание жаром разливается от сердца по артериям, венам и капиллярам.       Чтобы измерить талию достаточно просто встать со спины, но Рюджин опускается на одно колено. Кончики пальцев скользят по коже, которая мгновенно покрывается мурашками. Йеджи вздрагивает, но молчит, а затем Шин с содроганием сердца чувствует, как её длинные, худые и изящные пальцы вползают в синие волосы.       Шепчет:       – Такие сухие…       Рюджин поднимает голову, с трудом подавляя желание прижаться губами к бархатной коже, провести языком по прессу, спуститься ниже, к краю чёрного нижнего белья. Это опасно, но ей плевать. Она просто хочет эту девушку. Это жизненно необходимо – почувствовать на языке её вкус, мягкость кожи.       – Ты такая красивая, – бормочет Йеджи.       – Это похоже на один из твоих снов?       – Больше, чем ты можешь себе представить.       – И что было дальше?       Накрыв её руку своей, Йеджи скользит ею выше, пока не кладёт на грудь. Большой палец через ткань касается соска, и Рюджин массирует его, пока не чувствует, как под её прикосновением он начинает набухать, а Хван не запрокидывает голову, подавляя тихий вздох.       – Твой отец сегодня будет дома?       – Нет, – бормочет Йеджи сквозь едва различимые стоны.       – Приходи ко мне. Пожалуйста. Я очень хочу тебя увидеть.

***

      Её детская комната, по мнению самой Рюджин, худшее место для посещения, но Йеджи настаивает, поэтому она, сжав её руку, послушно открывает потрескавшуюся от времени двери. Здесь всё так же, как восемь лет назад: клетчатая софа с наброшенным сверху пледом, плакаты с давно стёршимися лицами, старые книги. Это выглядит отвратительно, но Йеджи подходит к столу и проводит пальцами по семейному снимку.       Рюджин «случайно» подходит к ней сзади, касается носом волос Йеджи. Она хихикает, чуть дрожа, и это почти ставит Шин на колени.       Руки опускаются на талию, сжимают. Разве справедливо, что у такой святоши, как Хван, настолько хорошо развиты мышцы? Её пресс… Рюджин хочет пройтись по нему губами, оставить розовато-фиолетовые цветы засосов, укусить, но, кажется, что сейчас слишком рано. Йеджи не готова. Да и будет ли вообще готова?       – Рюджин…       – Я остановлюсь сразу после того, как ты попросишь об этом.       Пока Йеджи спиной прижимаются к груди Рюджин, её руки расстёгивают пару нижних пуговиц на рубашке, исследуют пресс, наслаждаясь твёрдостью мышц под мягкой кожей. Пальцы доходят до бюстгальтера, сжимая грудь. С губ Йеджи срывает стон. Она прижимается плотнее, опуская ладони на руки Шин.       – Остановиться?       – Н-нет… ох…       – Ты прекрасна, – шепчет на ухо, прикусывает мочку и зализывает, вызывая новый стон.       Её тело настолько податливое под пальцами Рюджин, что та почти теряет сознание. Она хочет не подниматься выше, а скользнуть вниз, под ткань нелепой юбки до колена, зубами стянуть чулки и нижнее бельё. Нужно почувствовать эту девушку полностью, узнать до последнего элемента, услышать, как она звучит, когда её тело находится на грани оргазма, и почувствовать на языке её вкус.       Это опасно, но Шин всегда было наплевать на опасность, поэтому она разворачивает Йеджи и усаживает на пыльный стол, опускаясь на колени.       – Рю, – длинные пальцы касаются сухих синих волос. – Ты…       – Скажи, и я остановлюсь.       – Я… у меня никогда этого не было.       – Встать?       – Нет… нет, мне нравится видеть тебя такой. Так… горячо.       «О, жизнь прекрасна», – думает Рюджин, покрывая поцелуями молочную кожу на бёдрах Йеджи. – «Пиздец как прекрасна».       Её пальцы грубо впиваются ногтями в кожу головы, пока Шин касается носом мокрого кружева нижнего белья. Она едва не давится слюной от того, насколько сильно хочет попробовать свою девушку на вкус, но для Йеджи это первый раз, а значит нужно быть нежной. В идеале, конечно, было бы неплохо лежать на кровати, но это подходит для тех, кто не находится в доме, где из мебели – облюбованная клопами софа и древний диван в гостиной.       – Уже? – Хихикает Рюджин. – Ты поднимаешь мою самооценку.       – Я просто… – её щёки очаровательно розовеют.       – Всё в порядке, – Шин отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза. – Я же сказала, что сейчас только ты управляешь ситуацией. Я в твоей полной власти. Скажешь остановиться, я остановлюсь, скажешь продолжить, продолжу.       – Тогда… – замирает. – Продолжай.       Стараясь действовать так нежно, как только возможно, Рюджин стягивает нижнее бельё и проводит указательным пальцем по складкам, мысленно наслаждаясь их влажностью. Языком чертит линию по клитору, прежде чем обхватить его губами и пососать. Стон вырывает из приоткрытых губ Йеджи.       – Ещё… продолжай.       Чувствуя удовольствие от того, насколько сильно Йеджи тянет её за волосы, Рюджин продолжает гладить её языком, посасывать клитор. Секунду спустя язык скользит внутрь, и хватка становится крепче.       Шин с трудом понимает, что именно делает дальше, потому что мир внезапно сужается до Йеджи, которая начинает медленно двигать бёдрами навстречу её языку. Она повсюду, – запах в лёгких, вкус на языке, руки в волосах. Рюджин обхватывает пальцами её бёдра, ускоряя темп, пока стоны не переходят в сдавленные крики, которые Хван тщетно пытается прервать, закрывая рот рукой.       Её оргазм – что-то за гранью, потому что Рюджин сама едва не кончает от того, насколько красиво Йеджи выглядит в этот момент. Мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу, напряжённые мышцы и рельеф пресса, очертания небольшой груди под тонкой тканью кружевного бюстгальтера. Теперь Шин понимает, почему некоторые записывают секс на камеру. Она хочет сохранить всё до последнего кадра, впитать в себя, чтобы вспоминать и снова мечтать о том, чтобы опустить перед ней на колени, попробовать на вкус.       Сейчас Йеджи – единственное, что она знает.       Если кто-то, – очевидно, полный идиот, – спросит, сколько будет два плюс два, Рюджин хриплым от возбуждения голосом ответит «Йеджи».       – Неплохо, да? – Хихикает Шин, поднимаясь на ноги.       – Хочу поцеловать тебя.       – Целуй.       Это сводит с ума ещё сильнее. После первого неуверенного прикосновения губ к губам Йеджи становится смелее, давит, скользит языком, слизывая блестящую в свете лампы прозрачную жидкость. Дыхание становится тяжёлым, томным.       – Вау, – наконец говорит она.       – Вау, – соглашается Шин.       – А… секс всегда так хорош?       – Ну, судя по моему опыту, он хорош, когда человек, с которым ты им занимаешься, знает, что делает, – она наклоняется, чтобы снова поцеловать Йеджи, играет бровями. – Я, кстати, одна из лучших.       – О, я заметила. Ноги до сих пор трясутся.       – Ты была так прекрасна. Я хотела любоваться тобой вечность.       – Я надеюсь, что у нас есть вечность.       – Я тоже, – губы прижимаются её к щеке. – Вечность с тобой… это звучит как мечта. Или сон. Ты ведь не сон, Йеджи?       – Нет. И ты тоже.       Они стоят, прижавшись друг другу, ещё примерно минуту, пока губы не начинают болеть от поцелуев. Где-то снаружи проезжают мимо дома машины, проходят люди, торопясь домой, но Рюджин думает только о том, как бы крепче обнять Йеджи, прижать её к себе, поцеловать. И, когда Хван скользит рукой по её спине, весь мир перестаёт иметь значение.