adiaphoron

В свечах живет последний романтизм:

Сердечки перевернутые света, воск

С пальцев каплет. Их ореол прозрачен,

Таким молочным светом мерцают тела святых.

Как трогательна их небеспристрастность!

Они обходят важные предметы,

Чтобы заполнить лощины глазниц

Под тростником хозяйкиных ресниц,

Хоть ей за тридцать, и собой нехороша.

Свет дневной построже судит,

Воздавая по заслугам каждому.

Пришельцы из эпохи монгольфьеров и волшебных фонарей,

Они должны б исчезнуть. Когда их зажигают,

Они щекочут ноздри мне.

Их желтизна и дрожь,

Эдвардианских сантиментов фальшь

Напоминают мне мою бабушку из Вены:

Школьницей, букет она вручала Францу Иосифу.

Рыдали бюргеры, потея. На детях - белый цвет.

Мой дед тогда еще хандрил в Тироле,

Мечтая о карьере метрдотеля в Америке:

В тиши благоговейной -

Шампанское во льду, салфетки...

Нет слаще этих груш-комочков света.

Небес они касаются, как руки

Монашек непорочных.

Угомонят калеку, женщину, луну.

Глаза младенца моего полуоткрыты.

Лет через двадцать стану старомодной,

Как эти, в сквозняке, эфемериды.

Их слезы застывают жемчугами.

Должна ли я все это объяснять

Mладенцу, в полусне после рожденья?

Дитя, словно шалью, обернутo светом,

Склоняются тени, как гости на крещенье.

(«Свечи», Сильвия Платт)

***

      Для справки, – Рюджин с самого начала понимала, что приглашать Йеджи к себе – не лучшая идея.       И «к себе» – не в наполовину заброшенный родительский дом, в котором из-за любого чиха с потолка отваливалась штукатурка, а в дом тёти. Сама тётушка Шин не имела ничего против Йеджи, но дядя всегда с подозрением поглядывал на любую девушку, которая переступала порог их дома. Слухи об ориентации Рюджин, которые та сама охотно подтверждала, разносились по городу как эпидемия, и дядя не хотел, чтобы его убежище превращалось в, – цитата, – «пучину разврата», «Содом», «адский котёл».       Рюджин слышала, как он ругался из-за этого с тётушкой, но та, терпеливо снося его крики, всегда отвечала:       – Черён – подруга Рюджин, милый. Я не могу запретить им видеться.       В конце концов, Шин сама попросила Черён больше не приходить; не хотела, чтобы помимо постоянных вызовов к директору и разговоров с Сэром Мудаком, тётушка тратила силы ещё и на ссоры с мужем.       Войдя в дом, Рюджин быстро здоровается с тётушкой и под её удивлённый взгляд бежит в свою комнаты.       Йеджи уже там, – стоит за разросшимися кустами роз, с опаской разглядывала увитые плющом стены деревянного дома. Сквозь открытое окно ветер залетает в комнату, принося с собой свежие ароматы хвойного леса, гниющих растений и холода. Свежевыпавший снег покрывал землю белым ковром, который, смешиваясь с грязью, превращался в неприятную, липкую коричневую кашу с комочками.       – Ты уверена?       Йеджи пожимает плечами, но всё равно обхватывает пальцами толстые стебли лозы. Она могла бы воспользоваться дверью, но беспокоилась, что господин Шин будет дома или госпожа Шин за ужином случайно проболтается о том, что Хван заходила в гости. Если бы Сэр Мудак узнал, что вместе репетиции его дочь после школы была с Рюджин, то запер бы её дома до Второго Пришествия.       Легко балансируя, Хван забирается сперва на подоконник, а затем спрыгивает на пол. Даже с растрёпанными волосами, которые распадаются по плечам будто волны жидкого огня или расплавленной меди, она выглядит так, что у Рюджин захватывает дух.       Многие философы рассуждали о красоте.       Аристотель и Пифагор говорили, что она заключается в гармонии, стоики видели её в спокойствии души, а Ницше считал, что это обещание счастье, но сейчас Шин хочет подставить под сомнение каждое их слово.       Красота эфемерна? Чёрта с два!       Нет, красота вполне реальна, и она видит её собственными глазами. И дело не в идеальных пропорциях или симметричном до последнего сантиметра лице, а в самой Йеджи. В том, какая она и внутри, и снаружи. Хван красива сама по себе, и Рюджин сказала бы то же самое, если бы эта девушка вышагивала в ней в мешке из-под картошки как Мэрилин Монро.       – Что? – Смущённо спрашивает рыжая. – Я испачкалась?       – Нет… – Рюджин тут же качает головой. – Нет, ты прекрасна. Правда. Просто… просто вау!       Румянец заливает лицо Йеджи, и она прячет его за высоким воротником пальто.       – Ты так много болтаешь…       – Ну, так закрой мне рот.       От ощущения губ Йеджи ноги рефлекторно подгибаются, и Рюджин цепляется за плечи своей девушки. По языку разливается привкус клубники и чего-то сладкого, – кажется, сахарной ваты, – пока пальцы вползают в сухие от краски синие волосы, сжимают, тянут. Кто-то всхлипывает, но Шин даже не пытается различить, кто именно.       Пальто падает к ногам Хван. Рюджин скользит ладонями под свитер, прикусывая губу рыжей, когда чувствует, как проступают под подушечками пальцев рельефные мышцы пресса. Джинсовка вместе с рубашкой летят куда-то в другой конец комнаты, но Рюджин понимает это только после того, как ветер ледяным языком начинает облизывать её обнажённые руки.       – О… – Йеджи отстраняется. – Ты замёрзнешь.       – Плевать…       Но Хван уже закрывает окно и прижимает её к себе, растирая ладонями руки .от плеч до запястий.       – Серьёзно? – Шин пытается звучать нахально, но по-кошачьи утыкается носом в плечо своей девушки.       – Не делай вид, что тебе не нравится обниматься со мной.       – Не делай вид, что не хочешь зайти дальше обнимашек.       – Что меня выдало? – Хихикает Йеджи.       – Хм… наверное, то, что ты положила руки мне на грудь.       – Тебе… кхм… тебе комфортно?       – Конечно, – Рюджин отстраняется. – Всё в порядке?       – Я просто…       Шин хмурится, когда Йеджи отходит на шаг и на несколько секунд умолкает, словно пытается подобрать слова.       – Я хочу, чтобы первый раз, когда я… ну… когда я прикоснусь к тебе был таким же потрясающим, как и тот, когда ты прикоснулась ко мне.       – О…       – Я понимаю, что это кажется глупым.       – Что? Нет! Нет, Йеджи, это очень мило.       – Правда?       – Да.       Рюджин соврёт, если скажет, что раньше никто и никогда так о ней не заботился, потому что тётя и Юна делают всё, что в их силах, однако от Йеджи это ощущается по-другому. Если их внимание иногда утомляет, то отношение Хван кажется глотком свежего воздуха после долгого погружения, дождём в середине жаркого лета. Это немного напоминает об отце. Он тоже никогда не давил с опекой, но всегда был рядом, хотя многие мамочки-наседки обвиняли его в легкомысленном отношении к ребёнку. Да, он позволял дочери прыгать по лужам, есть шоколад до ужина и сутками не ложиться спать, но что в этом плохого? По крайней мере, этот человек подарил ей достаточно хороших воспоминаний.       Вот только разделить их теперь не с кем.       – Эй, Рюджин…       В другое время Шин бы посмеялась над тем, что Йеджи выглядит словно олень в свете фар, если бы не понимала, что сама выглядит точно так же. Рюджин надеется, что тётушка не успела увидеть лишнего, но в её взгляде, брошенном на них, читается удивление.       – Йеджи? Не видела, как ты вошла.       – Она… – Рюджин выступает вперёд. – Она прошла, когда ты занималась готовкой.       – О… обычно я слышу, как открывается дверь… – начинает тётя, но в ту же секунду прерывается и качает головой. – Наверное, твой дядя наконец-то смазал её, как я и просила. Что ж, Йеджи, в следующий раз хотя бы поздоровайся.       – Я просто… – бормочет Хван. – Я зашла всего на минуту. Передать Рюджин список песен для выступления. Мы уезжаем уже на этих выходных.       – Так мило с её стороны, – улыбается Шин.       – Очень, – соглашается тётя. – Ну, я зайду позже, Рю…       – Нет, я уже ухожу.       Сделав вид, будто то, что её пальто валяется на полу, совершенно нормально, Йеджи накидывает его на плечи и выбегает из комнаты. Несколько секунд её торопливые шаги эхом разносятся по второму этажу, пока не затихают после скрипа тяжёлой входной двери. Рюджин смотрит на тётю. Догадалась ли она? Что ж, очевидно, что да, но что дальше? Она расскажет Сэру Мудаку? Мужу? Просто пойдёт в церковь, чтобы замолить грех племянницы, как последние годы замаливала грехи младшего брата?       – Извини, что не постучала.       Шин удивлённо моргает.       – А?       – Мне следовало постучать, – повторяет тётя. – Извини.       – Всё… всё в порядке.       – Йеджи так быстро ушла…       – Она же постоянно в делах. Ну… церковь и все эти ангельские штучки.       – Да… да, конечно, – женщина разворачивается, чтобы уйти, но в последнюю секунду снова смотрит на Рюджин. – Ты ведь знаешь, что я очень сильно тебя люблю?       – Я тоже тебя люблю.       – Просто… просто помни об этом, ладно? Всегда. Что бы ни случилось, Рюджинни.

***

      Поездка на первый этап соревнований, по мнению Рюджин, больше напоминает дорогу приговорённых на казнь. За рулём сидит отец Чонина, – один из местных пасторов со строгим лицом и ещё более строгим взглядом, – и никто из «церковных», как их называет Шин, ребят не осмеливается даже посмотреть на него. Вслед за Крисом они все занимают места в передней части автобуса.       Джису тянет Юну в самую тёмную часть салона, пока Черён занимает место где-то за ними и сразу втыкает в уши наушники. Минхо тоже отделяется от основной группы.       В первую секунду Рюджин раздумывает, не сесть ли ей с Йеджи, но Хван уже прижимается к Крису, склоняясь над листами с текстами песен и партитурой.       С трудом сдержав желание закатить глаза, Шин всё-таки падает на кресло рядом с Черён и забирает один из её наушников.       – Дать тебе деньги на наушники?       Перегнувшись через сидение, Джису ухмыляется.       – Дать тебе, Рю?       – А я-то надеялась, что ты не выспалась, – Ли закатывает глаза. – Поездка будет долгой.       – Но очень весёлой.       Они продолжают перебрасываться шутливыми оскорблениями, пока Юна хихикает над каждым словом. Рюджин качает головой в такт музыке, – классическому британскому року семидесятых, – но телефон в кармане джинсовки вибрирует. На разбитом экране появляется знакомый номер. От кого: «ДОЧЬ СЭРА МУДАКА<3» госпожа Шин сильно злилась? она тебе что-нибудь сказала? мне так жаль

От кого: «Вы»

всё в порядке

От кого: «ДОЧЬ СЭРА МУДАКА<3» ты уверена?

От кого: «Вы»

да

не волнуйся

всё хорошо

От кого: «ДОЧЬ СЭРА МУДАКА<3» я волновалась за тебя извини, что сбежала я испугалась мне так жаль

От кого: «Вы»

всё прошло хорошо

не переживай

От кого: «ДОЧЬ СЭРА МУДАКА<3» ты такая красивая       Это длится меньше секунды, но Рюджин замечает, как Йеджи, повернувшись, подмигивает ей и тут же возвращается к листам в руках Криса. Ухмылка сама по себе появляется на губах.       Шин шипит, когда Джису щиплет её за щёку.       – Эй!       – Если общаешься с красивой девушкой, то поделись с подругами, детка.       – Никакой девушки!       – Да, конечно.       – Может, я переписываюсь с подругой?       – Детка, – повторяет Джису. – Все твои подруги здесь. Просто признай, что по уши влюблена.       – В кого?       – Ты нам скажи. Мы знаем эту девушку?       Когда Рюджин качает головой и скрещивает руки на груди, улыбка Чхве становится шире. Черён закатывает глаза, но в них читается очевидный интерес, и даже Юна слегка перегибается через сидение так, чтобы заглянуть в экран её мобильного.       – Ты влюблена, – заключает сестра.       – И полная дура, – хмыкает Ли.       Джису пожимает плечами.       – Иногда это одно и то же. В любом случае, приятно видеть, что любовь сделала из тебя не просто идиотку, а счастливую идиотку.       – Ну, меня идиоткой сделала любовь, – ухмыляется Рюджин. – А ты и до влюблённости такой была.       Рассмеявшись, Чхве отвешивает ей лёгкий щелбан.       – Повезло, что ты мне нравишься, Шин. Ну, или что твоя сестра нравится мне больше.       Отмахнувшись от них, как от надоедливых насекомых, Шин открывает блокнот. Куплет 1 Дизель рокочет, город затих в дремоте, Мы мчимся вперед под серым, вечерним небом. Ты ловишь мой взгляд – безмолвная мольба, искра, И смотришь на меня через проход. Потертый бархат сидений, узоры витражей Кровоточат, как в церквях, сея святое семя. Но я не вижу спасителя, не ищу божественной руки, Лишь человеческое сердце, что начинаю понимать. Припев И я смотрю на тебя – молитва, что не смею произнести, Истина, шепотом сказанная в этой людской пустыне. Я не помню ни Гавриила, ни строк Священного Писания, Лишь внезапную красоту, что превосходит всё. Ведь, как сказал мудрец: «Красота – это ужас», И, глядя на тебя сейчас, я чувствую истинный трепет. Хрупкая, но могучая сила, что тени начинают объять, И тайны, что хранят наши настороженные взгляды. Куплет 2 Женщина рядом перебирает четки, Беззвучно повторяя мантру для своих нужд. Тихо бормочет: «Бог действует изощренно», Но я верю в эти мимолетные, украденные дни. Я вижу божественное в изгибе твоих губ, В том, как твой смех заставляет мой дух то взлететь, то упасть, Освобожденный от догм, просто этот электрический ток, Что бы ни случилось. Припев И я смотрю на тебя – молитва, что не смею произнести, Истина, шепотом сказанная в этой людской пустыне. Я не помню ни Гавриила, ни строк Священного Писания, Лишь внезапную красоту, что превосходит всё. Ведь, как сказал мудрец: «Красота – это ужас», И, глядя на тебя сейчас, я чувствую истинный трепет. Хрупкая, но могучая сила, что тени начинают объять, И тайны, что хранят наши настороженные взгляды. Мост Ницше мог насмехаться. «Бог умер», – проповедовал он, Но в твоих глазах я вижу вселенную, к которой стремлюсь. Нет небес, что ждут, нет суда после смерти, Лишь этот восхитительный миг, когда замирает каждый вздох. И Платон мечтал о формах, о совершенном, чистом замысле, Но твои несовершенства делают тебя такой божественной. Эта тайная связь, истина, что не могу отрицать, Под пристальными взглядами прохожих. Припев И я смотрю на тебя – молитва, что не смею произнести, Истина, шепотом сказанная в этой людской пустыне. Я не помню ни Гавриила, ни строк Священного Писания, Лишь внезапную красоту, что превосходит всё. Ведь, как сказал мудрец: «Красота – это ужас», И, глядя на тебя сейчас, я чувствую истинный трепет. Хрупкая, но могучая сила, что тени начинают объять, И тайны, что хранят наши настороженные взгляды. Завершение Автобус останавливается, двери шипят, распахиваясь, Мы расходимся, наши украденные мгновения тают. Но в моей памяти останется твой образ, Преданность атеиста под проливным дождем. Просто две девушки в автобусе, с любовью, которую не видит мир, И молчаливой верой в тебя и в меня.