adiaphoron

Глаза закрою – мир умрет тотчас.

Я поднимаю веки – все по-новой.

(Мне кажется, я выдумала Вас).

Танцуют звезды сине-красный вальс

Под беспросветным сумрачным покровом.

Глаза закрою – мир умрет тотчас.

Я к нежным поцелуям, блеску глаз

И к песням под луной была готова.

(Мне кажется, я выдумала Вас).

И Бога нет, и адский жар угас,

Исчезли ангелы и демоны. И снова

Глаза закрою – мир умрет тотчас.

Мне грезились обрывки Ваших фраз.

Я выросла и позабыла слово.

(Мне кажется, я выдумала Вас).

Влюбиться в птицу грома – в самый раз,

Весной она уже не так сурова.

Глаза закрою – мир умрет тотчас.

(Мне кажется, я выдумала Вас).

(«Любовная песня безумной девочки», Сильвия Плат)

***

      Их номера выглядят… за неимением лучшего слова Рюджин решает использовать «невзрачно» и мысленно хвалит себя за то, что удержалась от мата. Гостиницу для проживания выбирали спонсоры, – Церковный Совет, – и глупо было надеяться, что аскеты решат предоставить своим детям пятизвёздочные условия. Всё, что им нужно, – кровать, душ и унитаз, так зачем переплачивать за какую-то ерунду типа телевизора в комнате, не так ли?       Крис смотрит в список на заселение и обводит взглядом толпу.       – Пастор Ян отдельно. Минхо, Чонин, Чанбин и я живём в большом номере, Джису, Черён и… нет, подождите, тут какая-то ошибка.       – В каком смысле? – Йеджи перегибается через его плечо.       – Ты живёшь с Рюджин. Я… клянусь, Джи, вчера, когда я проверял бронь, ты была в другой комнате, но…       – Наверное, ошибка не ресепшене, – пожимает плечами Хван, но по довольному блеску в её глазах Рюджин понимает, что никакой ошибки нет. Что ж, смело. И глупо. И очень сексуально.       – Юна может…       – Давай не будем влезать в неприятности и идти против документа.       – Но… ты уверена?       – Это же просто Рюджин. Она меня не убьёт.       – Очень постараюсь, – бросает Шин, прислоняясь плечом к двери. – Если обещаешь не вести себя как Йеджи.       – То есть «адекватно»?       – То есть «по-ботански», сучка.       Смешок срывается с губ Хван.       – Я пожалею об этом.       Всё ещё взглядом спрашивая уверена ли Йеджи, Крис протягивает ей ключ и отходит к остальным. Приятное чувство наполняет грудь, когда её девушка, проходя мимо, переплетает их пальцы и тянет её за собой, и внезапно дерьмовый номер перестаёт казаться таким уж куском мусора. Это место, где они могут побыть наедине, и этого уже достаточно, чтобы полюбить его.       Хотя то, что по стене ползёт таракан, слегка снижает сексуальное возбуждение.       – Наконец-то, – Хван наклоняется, чтобы коснуться губ Рюджин.       – У нас свидетели, детка.       – Что…       Увидев насекомое на стене, она закатывает глаза.       – Он может смотреть.       – Уверена? Не думала, что ты хочешь стать порно-звездой для тараканов.       – Заткнись, Рюджин.       – Заткни меня.       Сладкий привкус чего-то фруктового разливается по губам, когда Йеджи углубляет поцелуй. Руки скользят по телу, – от плеч к груди, затем на талию и бёдра, чтобы сжать их до россыпи круглых отпечатков на бледной коже, – пальцы играют с пуговицей на джинсах. Дыхание всё короче, громче.       Рюджин отстраняется первой.       – Услышат.       – Продолжим, когда они будут спать.       – Тебе придётся быть очень тихой.       Нежно хихикнув, Йеджи наклоняется к уху Шин:       – Или тебе. Я хочу увидеть, какая ты. Во всех смыслах.       Рюджин соврёт, если скажет, что её сердце не начало биться быстрее. Видеть Йеджи нуждающейся, умоляющей об удовольствии не только голосом, но и всем телом – зрелище, достойное место в крупнейшем из музеев. Но Йеджи как та, кто прикасается, скользит пальцами по ширинке джинс, заползает под рубашку, – нечто на другом уровне. Это не сексуальное фантазия, а почти искусство.       По крайней мере, для Рюджин.       «Черён сказала бы, что это недотрах», – думает Шин и касается носом шеи своей девушки. – «Но я на самом деле никого и никогда не хотела так сильно как её. Как будто других девушек и не существовало. Всегда была только она».       Они отстраняются только после того, как в дверь стучат.       – Эй, – Черён заглядывает в дверной проём. – Хочешь покурить?       – Конечно.       – У тебя есть сигареты?       – Нет, но… если ты предлагаешь, то они должны быть у тебя.       Ухмылка скользит по губам Ли. На первый взгляд они выглядит так же расслабленно, как и обычно, но Рюджин различает в ней что-то странное, даже пугающее.       – Если бы у меня было, что покурить, сучка, я бы тебя не звала. К счастью, тут недалеко есть магазинчик. Пройдёмся?       – Конечно.       Рюджин старается игнорировать пристальный взгляд Йеджи, но Черён всегда и всё замечает, поэтому реагирует коротким:       – Не пялься, Хван.       – Пастор Ян может поймать вас и…       – Скажет моей мамочке? Да, уже дрожу. Напряги свою тощую задницу, Рю, я не собираюсь ждать тебе вечно.       – Я скоро вернусь.       Шин не понимает, почему говорит это, но Йеджи улыбается, и этого достаточно.       – Хорошо.       – Она что, твой спонсор? Необязательно отчитываться перед ней.       – Черён…       Ли поднимает обе руки и пожимает плечами.       – Как скажешь. Поторопись.

***

      Они делают остановку во внутреннем дворике отеля. Черён сидит на качелях, которые выглядят так, будто пережили с десяток мировых катаклизмов, а Рюджин одной рукой толкает её сзади, держа в другой сигарету. Сухие листья падают на землю, словно капли дождя, пока ветер не подхватывает их, унося куда-то в сторону ржавого забора. Пахнет сыростью. И смертью.       Дрожь пробегает по коже Шин, когда она понимает, что наслаждается ароматом.       – Ты веришь в сказки, Рюджин?       – Что? – Шин хмурится. – У тебя там косяк?       – Нет.       – Тогда почему ты задаёшь глупые вопросы?       – Потому что ты ведёшь себя глупо, – равнодушно отвечает Черён. – Как ребёнок. Глупый, наивный ребёнок.       – Ты сидишь на качелях, Ли. Кто из нас ребёнок?       – Тот, кто верит, что Хван – нормальная, очевидно.       Металлическая перегородка качелей врезается в бедро, но Рюджин не замечает боли. Сигарета падает из рук. Громко ругнувшись, она стряхивает пепел в мокрую траву и топчет её мыском кроссовка.       – Не понимаю, о чём ты.       – Я в состоянии отличить людей, которые трахаются, Шин, и вы с Хван…       – Перестань.       – Что, использовать менее грязное слово? Типа… под стать твоей подружке, да? Она как Кристиан Грей, только наоборот. Не трахается, а занимается любовью. Нежно.       – Ещё слово, и я тебя ударю.       Закинув голову назад, Черён улыбается.       – Ладно.       – Мы…       – Насколько всё плохо?       – Я влюбилась, Чер, – это звучит как всхлип.       Черён затягивается и протягивает Рюджин тлеющий окурок.       – Значит, очень плохо. Ладно.       – Ты… ты злишься?       – Да, но я всегда немного зла, так что расслабься.       – Я просто…       Во всех фильмах, которые Рюджин смотрела, подобные разговоры проходили по одному сценарию: неловкое признание, ожидание конфликта, тёплые объятия. Просто. Но люди из фильмов не были похожи на Ли Черён.       Они не были настолько же обижены миром, но при этом сильными, стойкими.       И люди из фильмов никогда бы не полюбили её так сильно, как Ли Черён.       – Просто испугалась. Да, я поняла.       – Мне жаль.       – Всё в порядке, – когда Черён встаёт, Рюджин инстинктивно делает к ней шаг.       – Ты уверена?       – Ну, если Хван удерживает тебя от желания снова запереться в ванной, то да, уверена. Я хочу, чтобы тебе стало лучше, и, если Йеджи может с этим помочь, то я её потерплю. Только больше не скрывай от меня это, ладно?       – Да. Так… мы всё ещё друзья?       Рюджин невольно улыбается, когда Черён бьёт её в плечо.       – Мы хуже, чем друзья, Шин. Мы семья. Гнилая насквозь, абсолютно чокнутая, но всё-таки семья. Но в следующий раз покупай сигареты заранее. Я чуть горло не выплюнула, пока шла до магазина.       – Договорились.

***

      Юна думает, что должна немного беспокоиться о соседстве Рюджин и Йеджи. Они ненавидят друг друга, поэтому ей, как заботливой младшей сестре, следовало бы сразу предложить Хван поменяться комнатами, но… мысль о Джису, которая будет спать настолько близко, что она сможет увидеть, как во сне едва заметно трепещут её ресницы, заставила на секунду забыть обо всём на свете.       Их флирт сразу стал чем-то естественным.       То есть… не то, чтобы Юна с кем-то флиртовала раньше, просто Джису была настолько открыта и дружелюбна, что сложно было не поддаться её очарованию. С ней всё становилось лёгким.       Настолько лёгким, что Юна переставала думать о том, что должна следить за Рюджин, поддерживать репутацию перед друзьями отца, присматривать за матерью. Джису позволяла ей расслабляться. Наверное, глупо, но, когда двадцать четыре на семь волнуешься за кого-то момент спокойствие ощущается как глоток холодный воды после дня, проведённого на жаре.       – Ты пялишься, – напевает Чхве.       – Потому что ты красивая.       – Я знаю.       Разобравшись с вещами, Джису ложиться на кровать. Край её футболки задирается, обнажая светлую кожу и давний шрам. Юна торопится отвести глаза, но блондинка всё равно замечает; расслабленная ухмылочка появляется на розовых губах.       – Я не хотела…       – Всё в порядке, это не та вещь, которую я пытаюсь скрывать.       – Да… просто не думай, что я как-то плохо отношусь к шрамам.       – Ты – сестра Рюджин, – фыркает Джису. – Уверена, шрамы последнее, что тебя беспокоит. Как и курение, алкоголизм, возможная наркомания.       Вытянув руку к потолку, Чхве скользит взглядом по своим пальцам и переводит его на Юну.       – Это не оскорбление. Я на самом деле люблю Рюджин. По-дружески, разумеется. Юна кивает.       – Я знаю. Хорошо, что сейчас ей лучше.       – Ты уверена в этом?       – Да. Она же… ну, она улыбается и… ты ведь сама говорила, что она влюбилась. В автобусе.       – Да, но… – на несколько секунд Джису умолкает. – Ты когда-нибудь была у психотерапевта или психиатра?       – Ни разу.       – Обычно они говорят, что больше всего за пациентов стоит переживать тогда, когда начинает казаться, что им лучше.       – Почему?       – Пока человек ещё не сделал окончательный выбор, его настроение часто меняется в зависимости от того, к какой стороне он склоняется больше. Как бы ни думали те, кто хочет сделать подобное, на самом деле решиться на такой шаг очень тяжело. Где-то в глубине души каждый человек хочет жить. Даже селфхарм – попытка бороться.       – То есть, когда человек приходит в хорошем настроении, это означает, что он перестал бороться?       – Да. Он выбрал.       – О… но Рюджин…       Юна хочет вскочить, побежать в соседнюю комнату, но Джису успевает обхватить пальцами её запястье.       – Она всё ещё борется, кролик. Я хочу, чтобы ты была внимательнее, потому что любовь это и способ почувствовать себя лучше, и новая возможность для травмы. Одна ссора, и плохие мысли могут вернуться.       – О, Боже…       – Эй, – Джису мягко опускается рядом с ней и переплетает их пальцы. – Если тебя это успокоит, то я уверена, что Рюджин на самом деле любит тебя достаточно сильно, чтобы справиться.       – Она должна любить не меня, а себя. Должна жить ради себя.       – Уверена, что она научится.       Когда из коридора доносятся шаги, Чхве коротко целует Юну в лоб и открывает дверь.       – Курили и без меня?       – Тебе такое не понравится, сучка.       – Дай-ка… о, Боже, что это за дерьмо? Лучше сделать самокрутку из крысиного яда.       – Это называется «бедность», принцесса, – смеётся Рюджин. – Курим то, на что хватает денег. Соглашайся или отказывайся.       Её голос звучит звонко, – живо, – но в голове одна за другой мелькают картинки из кошмаров, что каждую ночь проникают в мысли Юны, словно вирусы.       Деревянная дверь, коврик, – они с мамой вместе купили его, – и вода. Красная.       «Почему вода красная?» – думает Юна, опуская ладонь на дверную ручку. Давит. – «Никого не должно быть дома. Если только…».       В многочисленных интервью те, кто пережил стресс, рассказывают, что самые страшные моменты стираются из памяти, но Шин помнит всё почти покадрово. Она толкает дверь, пока плечо не начинает болеть, бьёт по ней ногами. Замок ломается со скрипом.       Красная лужа ползёт всё дальше, словно в ужастике, и пачкает её белые носки, пока она с распахнутыми глазами смотрит на тело, – не на тело, нет, Рюджин жива, – в ванне.       Никогда ни до, ни после этого Юна не чувствовала себя настолько сильной, как в тот момент, когда вытаскивала сестру из воды и полотенцами пыталась перекрыть кровотечения. Лезвия повсюду: в воде, на краю ванны, на полу, даже на раковине.       Их слишком много.       Крови слишком много.       – Юна… – голос доносится до слуха как зов из другого мира.       – Юна!       Когда она приходит в себя, Рюджин стоит перед ней, – живая, тёплая, – с улыбкой на губах.       – Ты…       Юна бросается ей на шею.       – О’кей, кролик, ты что, соскучилась по мне?       – Просто хотела напомнить, что очень тебя люблю.       – Я тоже.       – П-правда?       – Конечно. Ты – лучшее, что есть в моей жизни.       Где-то на фоне Черён изображает звуки рвоты, но даже это звучит мило. В этом вся Ли, – всегда делает вид, что ей плевать, а потом проводит вечера у палаты Рюджин, даже зная, что ей не пустят. И не говорит об этом ни слова.       – Мы собираемся пойти за нормальными сигаретами, – наконец подаёт голос Джису. – Составишь компанию?       – Конечно. Только… – она сжимает руку Рюджин в своей. – Может, лучше купим шоколад? Вместо сигарет.       – Рак лёгких или диабет? Рю?       – Я за второе.       – Ладно, – Джису пожимает плечами. – Значит, горячие сучки идут за горячим шоколадом. На выход, дамы!