adiaphoron

Она – само совершенство.

Тело мертво, на лице –

Застыла улыбка свершений,

В складках тоги течет

Иллюзия греческой чести.

Нагие ступни,

Их вид нам внушает,

Что это предел, все минуло.

Младенцы спиралью

Змеиной, белесой свернулись

Но нет молока в том сосуде.

Во чреве она их сложила -

Подобие розы бутона

В тот час, когда сад огрубевший

Пряно вовсю кровоточит

Пастями цветов полуночных.

Луна не скорбит, безучастно

Взирает в чепце белой кости.

Затменья луны, вой пространства -

Она уж со всем примирилась.

(«Предел», Сильвия Плат)

***

      Рюджин возвращается в комнату примерно через час после того, как сопровождающий их взрослый объявляет официальный отбой. Она бы пришла раньше, но едва они вернулись из магазина с пакетом, набитым шоколадом, Юна вцепилась в неё так, словно боялась, что, если отпустить, земля разойдётся в стороны, и из разлома вылезет жуткая рука, которая затянет сестру прямо в ад. И хотя Шин не нравится, когда её трогают, сейчас у неё не получается отказать.       Когда она входит, Йеджи сидит на кровати, поджав под себя ноги. Она не злится, но определённо обижена, и Рюджин мысленно умиляется ямочкам на её щеках.       – Я всё объясню…       – Ты была с Юной, – Хван пожимает плечами. – Не нужно ничего объяснять.       – Вообще-то сперва с Черён, потом с Черён и Джису и…       – Достаточно.       Рюджин проводит кончиками пальцев по её волосам.       – Ты злишься.       – Нет, – Йеджи скрещивает руки на груди, но под пристальным (и насмешливым) взглядом Шин опускает голову. – Ладно, злюсь. Немного.       Когда Хван вытягивается на узкой кровати, Рюджин устраивается рядом. Она ведёт указательным пальцем по её лицу: очерчивает брови, скользит по носу, надавливая на родинку, на несколько секунд замирает на ямочке на щеке и наконец останавливается на губах. Йеджи подаётся вперёд, обхватывая её палец.       – Они – мои друзья, но я дорожу тобой так же сильно, как ими.       Сердце бьётся чаще, пока Рюджин наблюдает, как Йеджи медленно обводит языком её палец. Она отстраняется на тихом вдохе, хмурится.       – Ты целовалась с кем-нибудь из них?       – Никогда.       – Даже с Джису?       – Особенно с Джису. Мы не подходим друг другу.       – Но ты… кхм… ты вела себя так, будто хотела её. В физическом смысле.       – Потому что она красивая.       – И всё? Дело только в красоте?       Рюджин качает головой.       – Не все люди относятся к сексу серьёзно.       – То есть для тебя это… ну… что-то обыденное?       – Не с тобой, – щёки Йеджи слегка розовеют, и Рюджин вытягивает голову, чтобы дотронуться губами до её лба. – Я ни о ком не думала так же часто, как о тебе. Никого не представляла так же часто, как тебя.       – Правда?       – Конечно. Я не буду говорить, что все девушки, которые были до тебя, неправильные, но они точно не вызывали у меня столько же эмоций, как ты. Пока я смотрю на тебя, то получаю больше удовольствия, чем за всё время, проведённое с ними.       Йеджи смягчается и едва заметно улыбается. Кровать слишком узкая, поэтому они прижимаются друг к другу настолько сильно, будто хотят слиться в единое целое. Сквозь неплотно закрытое окно комнату заливает тусклый свет уличных фонарей.       Хван едва заметно проводит большим пальцем по её толстовке, пока не останавливается у края. Рука немного дрожит, но она всё равно заползает под плотную ткань и ложится на напряжённые мышцы живота, слегка надавливая, чтобы почувствовать рельеф. Рюджин напрягается для неё, и рыжая прикусывает нижнюю губу, с шумом втягивая воздух. Слышать это приятно.       – Могу подняться выше?       Шин лишь кивает.       Йеджи зарывается лицом в её волосы, полной грудью вдыхая аромат. От неё пахло зелёным яблоком и чем-то церковным, – ладаном, – и впервые в жизни Рюджин не тошнило от этого запаха. Она бы, наверное, даже согласилась каждый день приходить в церковь, но только при условии, что всю службу будет молиться не какому-то невидимому мужику на облаках, а своей вполне осязаемой, – и прекрасной, – девушке.       Йеджи верит в Бога, а Рюджин – в науку, в то, что рано или поздно умрёт от рака лёгких, и в свои чувства к этой девушке.       Она слегка постанывает, когда Шин прижимает бедро к её промежности, давит. Внезапный выдох щекочет шею.       Сжав грудь Рюджин, Йеджи почти наваливается на неё и царапает зубами чувствительную кожу под челюстью, прикусывает.       – Можно прикоснуться к тебе?       – Ты уверена? – Шин слегка отстраняется.       – Ты уже делала это для меня, и я хочу ответить.       – Ты не обязана…       Йеджи целует её в губы.       – Но я хочу. С ума схожу, как хочу почувствовать тебя на своих пальцах.       – Тогда продолжай.       Их поцелуй застенчивый, нежный, с привкусом шоколада на кончике языка, и это сильно контрастирует с уверенными, жадными движениями её рук. Йеджи расстёгивает пуговицу на джинсах, тянет за язычок, давит пальцами на мокрое пятно на ткани узких боксеров. В другое время Рюджин бы смутилась от того, как легко возбудилась, но…       Это же, блять, Хван Йеджи.       Восхитительная, невероятная, сексуальная Хван Йеджи, которая только что сказала, что представляла, как Рюджин двигается на её пальцах.       – Скажи, если я ошибусь, – просит рыжая, запуская руку под ткань боксеров.       Одежда всё ещё слегка стесняет движения, но Шин уже не обращает на это внимания. Всё, что её волнует, – длинные, изящные пальцы Йеджи, которые касаются набухшего от возбуждения клитора, погружаются в липкую, тёплую влагу. Жар разливается по низу живота. Да, звучит как клише, но это же стандартная реакция на возбуждение, и как ещё её описать?       Словно убедившись, что она достаточно готова, Хван толкает её и усаживается на бёдра.       – Эй…       – Я хочу сделать всё правильно, – бормочет Йеджи. – Чтобы тебе понравилось.       – Мне нравится всё, если это делаешь ты.       Хван качает головой.       – Когда дело касается тебя, я хочу сделать всё идеально.       Несколько секунд она просто смотрит на Рюджин сверху вниз, а затем кладёт руку на щёку. Большой палец чертит линию от виска, к которому прилипла мокрая от пота синяя прядь, до уголка губ. Надавив на пухлую нижнюю, Йеджи на несколько секунд замирает, решая, что делать дальше, и Шин пользуется заминкой, чтобы провести по подушечке языком.       Когда она не убирает руку, Рюджин поднимает голову и берёт палец в рот, водя по нему губами, прикусывая.       – Теперь я понимаю, почему тебе это нравится, – говорит после того, как Хван отстраняется.       Подцепив указательным пальцем край своей майки, Йеджи стягивает её, обнажая аккуратную грудь. Толстовка Рюджин отправляется туда же, как и шорты, и джинсы, и две пары нижнего белья. Шин чувствует, как её тело нагревается всё сильнее, пока Хван нависает над ней, грудью касаясь груди и разглядывая чёрными от возбуждения глазами.       Это первый раз, когда они видят друг друга обнажёнными, и первый порыв Рюджин – спрятать руку со шрамами под одеялом, но Йеджи оказывается быстрее. Обхватив пальцами запястье, прижимает к губам, целует шрамы. Слёзы проступают в уголках глаз, когда она шепчет:       – Ты такая красивая…       Шин вздрагивает, когда Хван осторожно вводит в неё два пальца. Она обхватывает руками её плечи, со стоном подаётся вперёд, и Йеджи хихикает, губами утыкаясь в пульсирующую точку на шее.       – У меня получается? Тебе нравится?       – Ты прекрасна, Йеджи.       Рюджин нравится ощущение её пальцев внутри себя, нравится, как она двигается: сперва медленно и плавно, но с каждой секундой всё увереннее, резче, быстрее. Юна спит в соседней комнате, и Шин не хочет, чтобы она слышала, поэтому прижимается губами к плечу Йеджи. В моменты, когда та по неопытности делает что-то слишком грубо, она кусает, но не до боли, а просто чтобы оставить след.       Чтобы завтра, когда она будет стоять на сцене перед огромной толпой Рюджин знала, что где-то под тканью белой рубашки скрывается её отметина.       Что Йеджи, – та самая мисс Святоша и гордость их города, – теперь её девушка. Это приятно тешит самолюбие.       Рюджин обхватывает ногами талию Хван, двигая бёдрами, чтобы лучше насаживаться на её пальцы.       Кровать скрипит, и у Шин не всегда получается сдержать стоны, однако вскоре ей становится плевать на всё, кроме тяжести Йеджи на своём теле, ощущения её губ на своей коже.       Плевать на всё, кроме Йеджи.       – Ты такая красивая, – продолжает говорить Хван, целуя её.       Глаза закатываются, а пальцы на ногах сжимаются, когда оргазм волной жара прокатывается по телу. Рюджин вздрагивает, а затем мышцы расслабляются, словно под воздействием наркотика, и мир начинает плыть перед глазами, пока Йеджи не вытаскивает пальцы. Влага на них слегка поблёскивает в тусклом свете, который разливается по номеру, стекает.       – У меня получилось? – Спрашивает она шёпотом.       – Лучше, чем ты можешь себе представить, – отвечает Шин.       Сознание возвращается урывками. Сперва Рюджин просто мысленно кричит от счастья только от осознания того, что её девушка лежит рядом и прикасается к ней, потом вспоминает о конкурсе, завтрашнем выступлении, сестре в соседней комнате. При мысли о Юне становится неловко, но она решает, что разберётся с этим позже.       Так или иначе, но она – последняя, кто стал бы осуждать Рюджин за связь с Йеджи. Не потому, что до попытки суицида они с Хван были друзьями, а из-за своей бесконечной доброты, желание понять всех и каждого и убеждения в том, что любой заслуживает второй шанс. Если Юна увидит, что им хорошо друг с другом, то примет это.       Хотя, наверное, они ещё пару месяцев не смогут смотреть друг другу в глаза от неловкости.       Упав рядом с Рюджин, Хван накрывает их одеялом до груди и целует её в шею.       – Черён знает о нас.       Йеджи хмурится, но не выглядит ни злой, ни раздражённой.       – Хорошо.       – И всё?       – Черён – твоя лучшая подруга. Я была уверена, что она первая поймёт, что наши отношения изменились. Просто не знала, как отреагирует.       – Ну, она сказала, что, пока я счастлива, ей плевать.       – Хорошо. Я беспокоилась, потому что знала, что Черён злится на меня из-за мамы.       – Ты в курсе всей этой истории в духе «Кэрри»?       – Кого?       – Неважно, – отмахивается Рюджин. – Я имела в виду то, что твоя мама рассказала всем о внебрачной связи матери Черён.       – Да, – Йеджи кивает. – Папа рассказал мне об этом вскоре после похорон. Он был зол и просто говорил, говорил и говорил о маме, пока не заснул прямо на диване. Он пытался выставить её плохим человеком.       – Потому что она покончила с собой?       С губ Хван срывается всхлип, но она топит его в нежном, – трепетном, – поцелуе.       – Он сказал, что она ушла как враг, а враги не заслуживают сочувствия.       – Мне жаль…       – Нет, я давно хотела с кем-нибудь об этом поговорить. Наверное, отчасти поэтому ты и привлекла меня.       – Серьёзно?       – В церковь иногда приходят те, кто пытался покончить с собой. Они рассказывают о страшных вещах: зависимости от алкоголя, наркотиков, называют свой поступок «волей Дьявола». Религия позволяет им отстраниться от него, понимаешь?       – Отчасти.       – Я хотела узнать о причинах от того, кто даже не пытался их отрицать.       – То есть ты думала, что, если бы поняла, почему я хотела покончить с собой, то смогла бы понять и свою маму?       – Глупо, да?       – Скорее… кхм… отчаянно.       Указательным пальцем Йеджи чертит линию по грудной клетке Рюджин, пока не останавливается над пупком.       – Не лучший разговор после секса, – грустно смеётся она. – Извини.       – Нет, всё в порядке. Я хочу узнать тебя, так что мы можем говорить о чём угодно. Даже о чём-то настолько грустном. Спрашивай, если хочешь.       – Почему ты решила это сделать?       – Потому что устала.       – Но у тебя же была семья, Юна.       – Да, и я очень люблю их, но… мысль о самоубийстве была как навязчивая мелодия. Она то затихала, то становилась громче, но никогда не исчезала. Я могла смеяться над шуткой Черён и думать, как было бы хорошо воткнуть нож себе в шею и истечь кровью. Не потому, что в тот момент я не чувствовала себя счастливой, а потому, что счастья в моей жизни и не существовало. Я улыбалась Юне и хотела умереть, играла в баскетбол с Черён и хотела умереть, готовила с тётей и хотела умереть.       – А сейчас?       – Сейчас я готова подождать. Когда Юна спасла меня, я заключила с собой сделку: не умру, пока буду ей нужна.       – Хочешь заключить такую же сделку со мной?       – В каком смысле?       В этот раз губы Йеджи ощущаются так же, как прикосновение дорогого шёлка. Поцелуй почти невесомый.       – Не умирай, пока я буду в тебе нуждаться.       – Ладно.       – Хорошо. Потому что мне никто не будет нужен так же сильно, как ты.       Это не «я люблю тебя», но что-то близкое, и Рюджин улыбается. Она знает, что не скажет об этом никому, кроме Юны (и, возможно, своих подруг), но чувствовать, что кому-то не плевать на её жизнь – приятно. Особенно если этот «кто-то» – девушка, ради которой она даже в церковь готова пойти. Если это не любовь, то «Спеши любить» – не лучший романтический фильм всех времён и народов.       – Я была последней, с кем мама говорила перед тем, как… – Йеджи снова всхлипывает.              – Перед тем, как покончить с собой.       – О…       – Она выглядела такой обычной. Спросила об учёбе, о том, собираюсь ли я петь в воскресенье, о тренировке по бегу. У меня было хорошее настроение, и я попросила её приготовить жареный рис с креветками на ужин, потому что это было её фирменное блюдо. И она… она сделала это. Врач, который приехал, сказал, что последнее, что мама сделала перед смертью, – положила в мою тарелку рис и налила для меня чай.       – Мне так жаль, Йеджи.       – Может, станет проще, если я пойму, почему она это сделала?       Рюджин хочется сказать, что да, но слова застревают в горле. Откуда она может знать? Её родители убивали себя медленно, – наркотиками и алкоголем, – и, хотя Шин понимает причины, злость никуда не уходит. Йеджи лучше, чем Рюджин, мягче и добрее, но это не гарантирует того, что, поняв, в чём причина самоубийства её матери, она сможет её простить.       – Тебе лучше поговорить с Юной, – наконец отвечает Шин.       – Почему?       – Говорят, что её старшая сестра пыталась себя убить, а она вытащила её из ванной и зажимала раны, пока не приехала скорая. И говорят, что её сестра всё ещё не может простить себя за то, что причинила ей такую боль.       – Её сестра – хороший человек.       – Её сестра – эгоистичный человек. Я – эгоистичный человек. И не буду этого отрицать.       Ещё час они проводят, обнявшись, пока Йеджи не засыпает на её груди, пока Рюджин поглаживает её по волосам. Она не знает, почему госпожа Хван покончила с собой, но ненавидит эту женщину за то, что она оставила свою дочь наедине с Сэром Мудаком.       Йеджи заслуживает лучшего.       Лучших родителей.       Лучшей девушки.       «Я не смогу быть лучшей для тебя», – думает Шин, целуя её в лоб. – «Но отдам тебе всё, что у меня есть. Обещаю. Я буду пытаться».