За Стенами Тишины

А действительно — что это было?! Я сижу в пустом туалете, и чувствую, как гнев разрывает меня изнутри. Он горит в груди раскалённым углём, обжигая каждую клетку, каждую мысль. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, но боль — ничто по сравнению с этим безумием, которое пожирает меня. Почему? Почему всё так? Я кричу, но звук застревает в горле, превращаясь в хриплый стон. Я хочу разбить что-то, разрушить, растоптать, но вокруг только стены, которые давят на меня, как будто смеются над моей беспомощностью. Отчаяние. Оно ползёт по мне, как ядовитая змея, обвивая сердце и душу его холодными кольцами. Я задыхаюсь. Нет воздуха. Нет выхода. Теперь точно. Только эта бесконечная яма, в которую я давно начал падать, и каждый раз, когда казалось, что дно близко, я, на деле, уходил ещё глубже. Я ненавижу. Ненавижу всё: одноклассников, это помещение, администрацию, столовую и того придурка, на которого вылил несчастный стакан. Он это заслужил! Думает, что ему дозволено всё и никто не посмеет поставить его на место. Я только лучше всем сделал! Да, да, определённо лучше! Но больше всего я ненавижу свою слабость, которая не даёт мне вырваться, которая заставляет чувствовать себя загнанным зверем. Пока я ещё могу чувствовать эту боль, этот огонь. И я буду гореть, пока не сгорю дотла. Или пока мне не помогут это сделать… Чьи-то шаги и громкие голоса. Слишком характерные для определённых аморальных личностей. Не лучшее место я выбрал для самобичевания! Школьный туалет — это место, которое должно было быть обычным, банальным, даже пошлым. Но сейчас я понял, что оно стало моей последней камерой, моим эшафотом. Грязные кафельные стены, покрытые слоем пыли и неизвестно чьими следами, смотрят на меня, как свидетели. Они видели слишком много, чтобы оставаться равнодушными. Я успокаиваюсь и начинаю чувствовать, что воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом сырости, плесени и чего-то кислого, что въедается в ноздри и не отпускает. Я дышу этим, и каждый вдох напоминает мне, что времени осталось мало. Я чувствую, как сердце бьется так громко, что, кажется, его слышат все. Каждый удар — это напоминание: ты ещё жив, но ненадолго. Руки дрожат, ладони липкие от пота. Кабинки, покосившиеся, с облупившейся краской, будто шепчут: «Здесь кончается всё». Их двери, когда-то белые, теперь грязно-серые, с царапинами и надписями, которые кто-то оставил в порыве отчаяния или злости. Я читаю их, но буквы плывут перед глазами. Может, это моё имя там уже написано? Может, кто-то знал, что именно здесь я встречу свой конец? Кабинка! Нужно срочно закрыться! Скоро перемена кончится и они уйдут… Запрыгнуть в неё не успеваю. Гогот, топот, звуки включения мобильных телефонов и запах электронных сигарет успевают меня опередить. Теперь я боюсь даже шелохнуться — вдруг, обратят внимание. — Ну и чё, вообще никак у Евгеши не забрать? Ну она сказала, тип, что 28 мая вернёт, но так же все говорят. Этот подик стоит как моя почка! DNАшный box, между прочим, — характерно гоповская интонация от ученика 10 класса — В случае Евгении Еленовны реально только 28 мая. Она не утрирует, — цокнул довольно высокий – они у «Опухолей» все под два метра – парень в круглых очках. На пайте виднелось влажное пятно, а на скулы свисали мокрые пряди. — Можешь, конечно, упасть на колени, поклясться, что у тебя было помутнение рассудка и никогда больше ничего подобного в школе даже не промелькнёт, сказать, что у тебя дома дети голодают, — он криво усмехнулся. — Если ты случайно где-то четырехлистный клевер проглотил и ещё не высрал, может, в честь подарка на будущий день рождения выдаст. Вместе с билетом в один конец из школы. — Иди в очко! — Нагибайся, если невмоготу. Какому адекватному человеку вообще придёт в голову на третьем этаже курить? — Да это я, что ль? Я вообще повербанк просил, а Сохатый упёрся, мол, только за тяжку и обязательно прям щас. Думаю, ну чё будет от одной тяги… — Ну да, на этаже у Евгеши, действительно, — сарказм ради сарказма. — А потом все задаются вопросом откуда у неё коллекция этого добра в конце года. До сих пор интересно, почему Евгения Еленовна парочку интернет-магазинов не открыла, нечего же будет предъявить. Таким тоном, пожалуй, восхваляют собственную мать, а не говорят о столь низменных вещах. — Я вообще-то раз десять по периметру осмотрелся! Она часто у вас из-под земли вырастает? Они пока разговаривают у раковины. Может, попробовать скрыться? Нет. Они прямо у входа. Скорее всего, десятиклассник стоит на шухере, так что мимо точно не проскочу. — Относительно. Кажется, Опухоль совсем потерял интерес к разговору, потому что стал любоваться собой в замызганное зеркало. — Сука, сегодня полтора часа на укладку убил. — А это правда, что говорят? Тебе её первенец подпортил? От упоминания своей персоны в разговоре меня начало ощутимо мутить. — Ого, какие люди. Вздрагиваю. Обманчиво ласковая улыбка растекается по губам одного из моих палачей, который заметил меня, вжатого в щель между кабинами. Его внешность словно кричит о бунтарстве и непокорности. Высокий и худощавый, может, на пару сантиметров ниже моего потенциального убийцы, с вечно растрёпанными, немного кудрявыми волосами, которые будто никогда не знали расчёски. Его взгляд — острый, насмешливый. Школьная форма слегка помята, рубашка выбивается из брюк, а галстук болтается на шее. Сидел рядом с этим… Как его там?! «Люком»? Нет, блин, с отверстием! Он приближается, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно. Наклоняется, улыбается. Пол под ногами становится липким, будто покрыт слоем невидимой слизи. Каждый шаг назад отдается в голове гулким эхом, как будто само здание стонет под тяжестью того, что должно произойти. Я смотрю на раковину — ржавую, с подтеками, из которой капает вода. Каждая капля звучит, как отсчет времени в часах. Тик-так. Тик-так. Свет мерцает. Лампочка, которая вот-вот погаснет, бросает на стены дрожащие тени. Они двигаются, как живые, и я не могу понять, реальны они или это уже галлюцинация моего страха. Мне кажется, что тени тянутся ко мне, хотят схватить, утащить в темноту. — Ну и что это было, м? Ты из него нечистую силу изгнать пытался? Хотя бы на спор, надеюсь? Я сглотнул. Стараюсь смотреть куда угодно, но не на собеседника. Заставляю зрачки панически не бегать по багровому кафелю. Почти все пары глаз в туалете уставились на меня. Информация по школе расходится быстро, особенно такая, из вон выходящая. Неприкасаемый пошёл на неприкосновенного, вот это новость! Тон только у этого кучерявого какой-то излишне весёлый, даже дружелюбный. Не разговаривают так с мне подобными да и в целом в таких ситуациях. С другой стороны, не его же облили в самом деле. Хотя вступаются они друг за друга только так. Отличительная черта этого класса, дворовая такая, неотёсанная и полностью алогичная, как и они сами, поэтому не стоит исключать, что это какая-то игра, ловушка. Скорее всего, именно она. Щёлк-щёлк. Меня бесцеремонно вернули в реальность с помощью незамысловатых движений пальцами. — Мы не тираннозавры. Если ты замрёшь — всё равно тебя видим. Объясни, что это было. Интересно же. «Люк» на эти словах подельника закатил глаза. Ну да, так и источает интерес. К тому, как быстро расколется мой череп, судя по взгляду. — Не на спор. Я… А что я скажу? И тут вошёл маленький человек. Валя. Его плечи были слегка сгорблены, а шаги — тихими и осторожными, словно он боялся нарушить хрупкое спокойствие окружающего мира. Однако, когда он вошел в это пространство, давящее своей атмосферой, его присутствие неожиданно стало заметным. Он встал прямо в дверном проёме, посмотрев в глаза всем присутствующим, словно и не чувствовал, как его же одноклассники так и источают опасность. В его взгляде было нечто несоответствующее его внешнему виду. Он выглядел, как человек, который думает, что за его хрупкой оболочкой скрывается сила, способная противостоять любому вызову, что само по себе было невероятным бредом. — Люк, Борщ, вас с ним, — он указал худощавой бледной и маленькой рукой прямо на меня, — Евгения Еленовна к себе в кабинет вызывает. Не описать, какой благоговейный трепет повис после этих слов в воздухе. Существуют же всё-таки люди, которых уважают даже те, кто никого не уважает. Все школьники звали её между собой только так — Евгения Еленовна. Не «физичка» или «химичка», не «эта», а именно так, с полным именем-отчеством, точнее «матчеством». Оно было одним из множества вопиющих странностей, которые ставили под сомнение её адекватность. Но не приведи вас Бог сказать нечто подобное вслух! Не при 7-12-х классах! Не при «Б», у которого она является классным руководителем! Даже когда её звали по местному прозвищу «Евгеша», это было будто какое-то звание, которое она заслужила. Это слово могло объяснить почему ты делаешь домашнее задание, а не играешь со всеми по сети, и принималось дежурными, как безапелляционный аргумент, если ты бежишь по коридору после звонка. Оно же было пропуском без очереди в столовой, если та была километровой. Она всегда знала всё. Нет, правда, всё. Даже то, чего, казалось бы, знать не должна. Например, как-то раз я опоздал на первый понедельничный урок, потому что застрял в лифте, на минуточку, в своём, находящемся за почти тысячу километров от школы, доме. Никто, кроме меня, об этом, естественно, не знал. Но когда я, запыхавшийся, влетел в класс, Евгения Еленовна уже стояла у доски и, не отрываясь от журнала, сказала: «Лифт, да? Седьмой дом на Казятинской, если я правильно помню? Там всегда заедает кнопка первого этажа». И всё. Ни упрёка, ни укора. Просто констатация факта. Как будто она сама была этим лифтом или, может, домом. Или всем сразу. Как-то раз я нёс в школу старую книгу, которую нашёл на чердаке у бабушки. Это был какой-то древний учебник по истории, с пожелтевшими страницами и странными картинками. Евгения Еленовна прошла мимо, остановилась буквально на долю секунды, посмотрела на книгу и сказала: «1889 год издания. Редкий экземпляр. Береги». Как она это поняла? Я даже не успел открыть первую страницу, чтобы посмотреть год. Это вообще не её профиль знания, раз уж на то пошло! Но она знала. Она всегда знала. Непостижимый человек. Невероятно жуткий, на самом деле. Она никогда не повышала голос, хотя, казалось бы, с таким классным руководством это физически невозможно. Даже, когда в столовой кто-то устроил «войну макаронами» и всё вокруг было в белых комочках, она просто вошла, оглядела помещение и сказала: «Ну что, уборщица вам не друг?» И всё. Никто больше не шумел. Никто не смеялся. Все просто взяли тряпки и начали убирать. Она даже не стояла и не смотрела — просто ушла, зная, что её слова уже сработали. — А я тут до чого?! Я взагалі в кутку сидів, стелю розглядав! Найбіліший і найпухнастіший, навіщо мене? Не треба, — вжимающий меня в стену амбал ни с того, ни с сего перешёл на суетливый украинский, чем вновь вернул меня в реальность туалетного закутка. — Тебя как свидетеля. С «А» тоже кто-то будет. Ты просто первый под руку попался, извини. — Ні, ну що ж таке?! Не люди — звірі навколо! Жодного спокою мирному населенню. Сталіна на вас нема! — интонация ироничная и нет одновременно. Это явно какой-то заговор по сведению меня с ума. Какой украинский?! Почему изгой так вольно разговаривает с власть-имеющими? Расправы не боится? Какой свидетель из «А»? Почему к завучу, а не сразу к директору? А если б я уже мёртв был? — Так, ладно, — спокойствие вернулось к брюнету также быстро, как его покинуло. Или вовсе не покидало. Он посмотрел на меня. — Я тебе ща что-нибудь сделал? Мою слабую душонку он явно подверг жестокому изнасилованию и не один раз, но физически и правда даже не коснулся. Просто не успел. — Нет. — Отлично. А мой сердечный друг как-то тебя обидел, что ты на него взъелся? Ни на кого я не взъелся! — Нет. — Вот и прояснили. Макки, где наша матушка обосновалась? — В своём кабинете. Как завуча. Может, статус Евгении Еленовны и служба посыльным уберегали Валю в данную секунду? Хотя гонцу с плохими новостями отрубают голову, так что, возможно, отрабатывать эту сцену и свой тон он будет просто не при всех. Ходячий суп сделал несколько шагов назад и совершенно точно собирался направиться к выходу вместе с Валентином, но второй малолетний преступник - да, я буду продолжать называть их как угодно, пока не узнаю имена, потому что в эту игру сумасшедшего подключаться не собираюсь! - его остановил. — Ты реально думаешь, что он в полёте не переобуется? Сейчас мы при Евгении Еленовне и Безумной узнаем о себе много нового. Вот это разница в обращении, конечно! Будто Наталья Анатольевна и не учитель в самом деле. Она такой же равноправный завуч! — Ну что ты сразу. Есть же в нём хоть что-то мужское. Ты кстати думаешь, что «эта» тоже будет? — Это ж очевидно. Её ж пресвятые накосили, а не мы. Тут нужно кровь из носа отстоять правоту вот этого существа, даже если он просто еблан. — А он как бы не совсем её уже. — Чего это? — Как всегда в танке. Его в другой класс переводят с завтрашнего дня. Все уже решили, что к нам, но Евгения Еленовна пока ничего такого не говорила. Хотя просила к себе на большой, так что хз. Сердце опять начинает бешено колотиться, а в ушах раздается гул, весь мир вокруг меня будто замирает. В голове крутится мысль о том, что вот-вот все узнают мой самый страшный секрет. Кажется, что каждый взгляд обращается ко мне с подозрением, а каждое слово становится оружием, готовым обнажить мои страхи. Я начинаю представлять, как информация вырывается наружу, и перед глазами проносятся образы ненависти, осуждения, утраты. Вокруг меня люди, которые, не поймут и не простят, будто я сам виноват во всём происходящем — Пиздец, — лаконичное заключение от Опухоля.       На том и порешили.