За Стенами Тишины

Солнце, проникавшее сквозь огромные, вылизанные окна школы, всегда казалось мне предательским. Оно высвечивало мои прыщи, на которые тогда уж точно все обращали внимание, заставляло щуриться и сутулиться еще сильнее, подчеркивало неуклюжесть движений, когда я, словно тень, скользил вдоль стены, стараясь быть незамеченным. Сейчас свет был особенно беспощаден. Точнее, он был совсем другим. Прожигающим до тла. И плевать, что зимним. Дело в том, что, когда мы вышли из мужского туалета, мне не дали скрыться с помощью пожарной лестницы, а потянули в правое крыло официальным путём, и только что я скользнул в одну из дверей, которые обычно обходил стороной, как минное поле. Этот скрипучий портал, прокричав, словно раненая птица, впустил в место, которое для меня, вечного аутсайдера, всегда существовало лишь за грязным стеклом, за границей дозволенного. Да, если туалеты были территорией относительно общей, за исключением нескольких конкретных мест и углов, и нахождение там не считалось вторжением, пусть и не всегда радовало остальных, то вот всё остальное, помимо центрального коридора, зоны перед кабинетом математики, совсем уж официальных путей и пожарных лестниц фиолетового и жёлтого цвета, как я и говорил, всё ещё оставалось недоступным, недопустимым в обычной ситуации. Меня позвали - нет, приказали идти - с собой неожиданно и без объяснений. Я замер на пороге, словно олень, попавший в свет фар, но меня быстро подогнали одним лишь косым взглядом. Это был словно билет в запретную зону, который, к слову, ни капли не радовал. Этот коридор был поразительно похож на все остальные, знакомые мне помещения школы. Те же крашеные стены, та же серая плитка с потертостями под ногами, та же длинная и унылая белоснежная батарея под окном. Но воздух здесь был другим. В нём висели какие-то странные тяжесть и лёгкость одновременно, которых не было в нашем коридоре или в пропахших хлоркой комнатах. Запах натертого воском дерева и пыли, осевшей на бархатных креслах, бил в нос так, как не делал этого никогда прежде. Никогда не делал по ту сторону. Именно поэтому слабый свет, пробивающийся в окна, казался в этих обстоятельствах ещё более чужим и враждебным. За окном играла та же самая школьная площадка, усыпанная снегом. Отовсюду слышались те же самые крики, тот же смех. Но здесь они больше не звучали приглушенно или искаженно. Я чувствовал себя словно космонавт, высадившийся на незнакомую планету, которая была до смешного похожа на Землю. Здесь были те же признаки жизни, та же атмосфера, но вместе с этим всё было чуждо и опасно. На первый взгляд, в людях вокруг меня тоже не было ничего особенного. Обычные лица, обычная одежда. Но для меня, изгнанника, каждое движение и каждый жест казались пропитанными тайным смыслом. Они обменивались взглядами, которые я не мог прочитать, смеялись над шутками, смысла которых я не понимал. Здесь всё дышало уверенностью и даже лампы светили чуть ярче. Не было вездесущих угрюмых лиц, таких же отверженных, как и я сам, разделяющих со мной бремя непринятия. Здесь правили те, кто всегда получал то, что хотел. Я чувствовал себя здесь инородным телом. Внешне все точно такое же, как и там, у нас, в моём обычном, сером мире. Но я знаю, что между этими двумя мирами лежит огромная, непреодолимая пропасть. Это был не просто коридор, это был улей — гудящий, организованный, полный неписаных законов и скрытых сил. В горле пересохло, как в пустыне после бури. Я передвигался будто на шарнирах, глядя в бурлящую реку чужой жизни. Мои спутники же шли размеренно, излучая какую-то спокойную уверенность. Они здесь хозяева и этим было всё сказано. Я понимал, что вторгся на их территорию. Всё же, не зря все боятся не самого факта шага в пропасть, а того, что последует потом. Когда у меня перед глазами встала красная пелена и я сделал то, что сделал, не было ни прошлого, ни будущего. Возможно, не было даже настоящего. Не было ничего, кроме порыва и его воплощения. Но сейчас сознание окончательно нагнало тело. Страх обвился вокруг меня, как лиана. Не панический, как раньше, а вполне осознанный, и от этого было ещё хуже. Страх нарушить невидимые правила, которые они все так хорошо знали. Мне казалось, что каждый вдох звучит громче, чем следовало бы, что взгляд мой слишком пристальный, а движения до ужаса нелепы и неуместны. Я ведь действительно сделал несусветную глупость. Облить незнакомца от нечего делать весьма странно, даже если это был справедливый поступок и если смотреть на ситуацию не с позиции своего положения. А если посмотреть с неё, то я, считай, действительно не более, чем инородное тело в самом прямом понимании этого слова, ходячий труп, оксюморон и то, чего просто не должно существовать. Явно не в этом коридоре, не с этими людьми, не в этом здании. Где угодно во вселенной, но не здесь. Каждая мышца тела была напряжена до предела, словно я готовился к какому-то прыжку. Я опасливо посмотрел на двух Опухолей, стараясь во что бы то ни стало не пересечься с ними взглядом. А им хоть бы хны! Идут на какой-то своей волне. Каждый на своей и одновременно на какой-то неясно, невозможно общей. На такой, какой у столь разных людей быть не могло, но необъяснимо было. Они даже не разговаривали. Кажется, им просто было не о чем. И не в этом конкретном случае, совсем нет. В целом. Не разговаривали, но друг друга понимали досконально. Словно люди с такими противоположными поведением и энергетикой действительно могут быть хорошими друзьями. Да они ж поубивают друг друга из-за любой бытовой мелочи! Тоже, что ли, какое-то обязательство перед классом и статусом? Раз уж на то пошло, так называемый Люк вообще не выглядел, как человек, с которым можно построить какие-то близкие отношения. Его походка была подобна скольжению змеи по раскалённому песку — плавная, но напряжённая, словно каждое движение требовало титанических усилий. Он ступал так, будто земля под ногами была покрыта невидимой грязью, от которой хотелось отряхнуться при каждом шаге. Подбородок был вздернут чуть выше, чем следовало бы, и этот надменный угол намекал на скрытое презрение ко всему, что его окружало. Не было в его поступи ни грамма суетливости, несмотря на ситуацию, лишь размеренная, почти механическая уверенность. Он не торопился, будто время принадлежало только ему, а остальной мир был лишь декорацией для его личной трагедии. Он не смотрел на людей, скорее скользил взглядом, избегая прямого контакта. Ну вот что за игра на публику? Ему-то чего бояться смотреть прямо в глаза? Недостойны все вокруг такой милости, да? — Ну что, готов к тому, что нас сейчас начнут отчитывать? «Провоцируем скандалы» и далее, далее. Да начнётся шоу. Не сказал, а выплюнул. Его вообще учили тому, что такое этикет общения? Ответом ему служил громкий смех товарища. — Я как пионер — всегда готов! Мы же первый раз в жизни ничего не сделали, радоваться надо. Евгения Еленовна, небось, там праздник по такому случаю закатила, просто виду не подаёт. — Вот в том-то и дело. Судя по тому, что ты сказал, устраивать разбирательство сейчас не выгодно ни одной из сторон, в частности Безумной. Этот цирк — только лишний геморрой Евгеше. — Да ладно тебе! Никто не предлагает серьёзно жаловаться на этот бред, мы ж не в «А». Даже если это Невменяша начнёт всё на нас сваливать, то что? Поржём, вину свою признаем, правда, я ещё хз в чём, но это не столь важно, физику легально прогуляем и кого-то от алгебры спасём. Тут, как вы, наверное, поняли предпочитали не посвящать учителей или административных работников в свои конфликты и распри, поэтому даже пятиклашки считали делом чести решать все ссоры самостоятельно, а не «бежать жаловаться». В крайнем случае, все младшие стучались как раз в 9 «Б», но уж точно не к классным руководителям. В таких ситуациях, конечно же, всё приказывалось решать преимущественно без физического насилия, но, попрошу заметить, в отличие от цивилизованного общества, не полностью его исключая. Понятно же, что, например, меня и за потерю-то не посчитают. Поэтому сейчас всё это не взрослая позиция и не желание найти оптимальное решение, а чистой воды детская боязнь получить по попе от мамочки. Только в мире этих дикарей, которых, по ощущениям, воспитали всё-таки собаки, «мамочка» — не член семьи, а учительница ни от мира сего. Если бы не перспектива получить взбучку, они бы меня в асфальт закатали. Ну, в кафель. Сути дела не меняет. — Свидетель, — холодно, но удивительно беззлобно напомнил парень. У меня мгновенно пересохло во рту. А ведь точно. Мы будем в кабинете завуча вчетвером, а то, как мои одноклассники могут с невинными глазами извратить ситуацию в пользу интересов класса, страшно даже представить. Умение правдоподобно врать действительно очень полезно и хорошо само по себе, сам часто пользовался, хоть никогда и не обладал талантом. Но когда его используют против тебя, полагаю, мало приятного. Хотя чего предполагать? Сейчас у меня будет шанс это проверить. Раздался тихий мелодичный голос Вали. Я уже и забыл о его существовании, честно говоря. Как можно быть настолько незаметным? Я бы мог подумать, что это стратегия выживания, но нет. Он был таким и у нас. О нём едва ли помнили на перекличках и общих мероприятиях. Даже учителя. Хотя этого сказать точно я не могу, всё-таки воспоминаний о себе он, как вы поняли, тоже толком не оставил. Ну был в пятом классе какой-то скромный мальчик и был. Не знаю, как я умудрился что-то услышать с нашей разницей в росте в пятнадцать сантиметров, - да-да, это один из тех редких случаев, когда я встретил кого-то ниже себя - но сделал я это весьма чётко. — Они же тебя выгнали? Вынудили уйти, да? Показания сейчас будут не в твою пользу? Предназначалась фраза явно мне. Было неприятно, что кто-то понял что-то столь личное, так ещё и сказал это самое личное в полном людей коридоре при недоброжелателях. Но эти недоброжелатели вряд ли обратили на лепет своего слуги хоть малейшее внимание, поэтому подобное всё же было вполне переживаемо, хоть и отдавалось горечью во рту и лёгким приступом удушья. Я понуро кивнул. Неужели было столь очевидно, что меня затравила даже компания законченных аутсайдеров школьной жизни? Если так, то и жизнь обычного изгоя может показаться недоступной блажью. Совершенно точно так и будет! Меня и все мои болевые точки, как открытую книгу, читает тот, кто по местным меркам не более, чем предмет с набором определенных функций. Да даже он в рамках интерната, наверняка, опережает меня на несколько десятков ступений по положению. Даже сотен. Как любимая ваза монарха. Если бы Валя этого захотел, то и он бы в считанные миллисекунды съел меня с потрохами и втоптал в грязь. До этого самого момента мне казалось, что самое страшное, что может быть — это повторить судьбу этого миниатюрного мальчика. Но ведь это не так. Его судьба в моих обстоятельствах благословение, которого совершенно точно не будет. Какой я наивный! Им же совершенно ничего не стоит превратить мою жизнь в ад. Не в рамках класса, а в рамках школы. В рамках всей моей школьной жизни 24 на 7. И тогда положение «первенца» будет мне только снится. Из мыслей меня снова вывел всё тот же голос. И опять на грани слышимости, словно он перебарывал страх. — Что случилось? Зачем ты воду выплеснул? Мы думали, что Люк тебе прямо там руки оторвёт. Он и сейчас на грани, если честно. Будто я не заметил! Хотя нужно всё-таки отдать этому человеку должное. Когда он не контактировал со мной напрямую, его раздражённую, тихую ярость нельзя было прочитать. Лицо было кристально чистым от каких-либо конкретных эмоций. Я, стараясь подражать тону Валентина, ответил: — Я не знаю, так просто вышло. И зачем ты даже в разговоре со мной его так зовёшь?! У него что имени нет?! — Имени? А, точно. У вас же нет культуры кличек… Я прервал этот больной монолог практически мгновенно. — Клички есть только у собак! Валя стушевался. — Будешь поднимать на него голос, — слова кудрявого супа раздались как гром среди ясного неба, — окрещу тебя «Бобиком». И ничего ты с этим не сможешь сделать. Нашим понравится, а поменять тебе её без общего признания смогут только Ворона с Отцом. — Да в край уже ахуели. Вышло у него так, — низкий баритон второго из опухолей появился в разговоре так же неожиданно. — И после этого Безумная ещё к нам придирается, когда сама таких кадров воспитывает? Правая бровь этого сгустка пассивной агрессии в этот момент, я клянусь, пошла по самой настоящей параболе. Стоит ли говорить, что интонация была пропитана ядом вдоль и поперёк? На этой весьма спорной ноте мы, наконец, дошли до кабинета завуча. Дверь в этот кабинет выглядела внушительно и загадочно. Она была выполнена из массива темного дерева. Поверхность гладкая, но с явными следами времени. Будто и не дверь вовсе, а вход в Нарнию. И при виде этого «входа» ноги почему-то сами собой слегка подкашивались. Почему? Не имею ни малейшего понятия, ибо никогда не было надобности выяснять. Видимо, опыт предков. Не зря же всё-таки для многих учащихся среднего и старшего звена фраза «Сейчас к директору пойдёшь!» звучала не так внушительно и далеко не так устрашающе, как «Тебя Евгения Еленовна в 34 кабинет просила». Первое, что в кабинетах этой женщины всегда бросалось мне в глаза — это огромное количество замков на двери. В этом кабинете их было четыре. В физическом и химическом классе по два и то, потому что третьи в прошлом году стали стабильно и практически одновременно заедать, а в лабораторном помещении их было семь. Там все были куплены лично ею. Видимо, Евгения Еленовна всё-таки понимала с кем имеет дело в своём классе, и боялась покушения. Поднимаю голову. На уровне глаз, выполненная глубоким рельефом, находится надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Эти старательные царапины оставили здесь Опухоли ещё в 5 классе, но хозяйка кабинета, вероятно, из принципа, отказывалась заменять эту дверь из года в год. Кажется, ей подобное даже льстило, хотя по изначальной задумке, полагаю, должно было обижать. А возможно она просто понимала, что, сколько не меняй дверь, надпись будет появляться снова и снова. Особенно учитывая, что справедливость данного заявления признали обитатели этого места всех возрастов и размеров. К этому времени Валя уже каким-то неизвестным образом покинул нашу компанию, буквально растворившись в воздухе за секунду. Опухоли на зу-е-фа решали, кто из них стучит. Ещё мгновение, и я уже стою на пороге. И следующее, что бросается в глаза, — это свет. Неяркий, рассеянный, будто бы намеренно приглушённый, чтобы не тревожить. Запах в кабинете тоже был особенный — смесь старой бумаги, кофе, полировки и чего-то неуловимо теплого, как бабушкин пирог с яблоками. Вдоль стен выстроились стеллажи, плотно заставленные книгами и методическими пособиями. Здесь можно было найти всё: от классической литературы до современных педагогических исследований. Переплеты книг, разных цветов и размеров, создавали своеобразную цветовую палитру, от насыщенных бордовых и зеленых до выцветших бежевых и серых. Многие книги были с закладками, испещрёнными пометками, которые свидетельствовали об их активном использовании. На стенах — несколько рамок с грамотами и дипломами, аккуратно выровненными, будто их положение проверяли линейкой. В центре комнаты, словно сердце этой маленькой империи, располагался массивный дубовый стол, большой, полированный, занимающий почти половину кабинета. На нём царил организованный хаос. Огромные стопки бумаг и классных журналов аккуратно соседствовали с канцелярскими принадлежностями и листами распечатанных расписаний, а рядом, словно осколки мозаики, лежали разноцветные стикеры с пометками и напоминаниями. За столом возвышалось старое, но еще крепкое кресло, обитое выцветшей чёрной кожей. Видно было, что оно повидало многое — от бурных педсоветов до тихих разговоров с провинившимися учениками. В углу, поглощая свет своим матовым боком, стоял сейф. Внутри этого сейфа обитали трофеи школьной жизни. Не просто куча барахла, сваленная в кучу, нет. Там был порядок. Я сам этого не видел, но отчего-то точно знал, что это так. Представляю себе: каждый предмет, изъятый с боем у невнимательных учеников, занимал свое почетное место. Вот стопка конфискованных телефонов, аккуратно выстроенных по размеру экрана, словно солдаты на параде. Рядом — гора наушников, перекрученных и завязанных, но, я уверен, каким-то волшебным образом рассортированных по цвету. Ну и, конечно же, в этом сейфе уже последние несколько лет особое место занимали электронные сигареты. В случае, если Евгения Еленовна видела тебя с такой, то и вылететь из школы было раз плюнуть, так что всё просто забранное считалось чуть ли не проявлением высшей милости. В целом, всё помещение дышало усталой функциональностью. Сама Евгения Еленовна сидела за столом, в полумраке, отбрасываемом абажуром настольной лампы. Её лицо, обычно строгое и собранное, сейчас казалось просто задумчивым. — Здравствуйте, проходите, садитесь. Сейчас подойдут остальные. В голосе её таится тишина старой библиотеки, где каждый шорох кажется громом. Парни тут же садятся на небольшой кофейного цвета диванчик напротив стола. Садятся очень по-свойски, надо сказать. Видимо, им это место уже давно как второй дом. С ними рядом не сяду, само собой, хотя место, безусловно, ещё есть. Остаётся два варианта. Кресло, обитое мягкой тканью, возле этого самого дивана и жёсткий полукожаный стул, один вид которого заставляет выпрямить спину. В данном случае выигрывает стул, ведь находится в углу. Сажусь на него. Евгения Еленовна провожает меня взглядом, но ничего не говорит, поворачивается и на секунду задерживает взгляд внимательных глаз на «Люке». — Небоходов, что опять случилось со школьной формой? Мне кажется, ты за сегодня даже знак свыше получил, что что-то определённо стоит менять. Говорит она медленно, словно перебирает четки слов, взвешивая каждое, прежде чем выпустить в мир. Ирония звучит также мелодично, как и вся другая речь и от чего-то не ощущается колючей и нравоучительной, как это бывает, например, у Натальи Анатольевны или Лины Виевны, — учительниц немецкого и английского, — а выходит вполне естественно и как-то любовно. Подобное от неё всегда так звучало и от этого жалило глубже и сильнее, мгновенно и до пунцовых щёк. — У меня всё в стирке. О, чудо! С этим треклятым человеком здесь, словно по мановению волшебной палочки, произошла метаморфоза. Жесткие углы его плеч смягчились, взгляд, обычно острый и колючий, потеплел и стал почти робким, кулаки, сжимавшиеся в карманах, расслабились, после долгого напряжения. Резкие, отрывистые фразы, которыми он швырялся в коридорах, уступили место сдержанной, почти тихой речи. — Тебе рубашек с брюками купить, чтобы на всю неделю хватало? Мне не сложно. — Не надо. Я переоденусь, как интернат откроют. — Вот видишь как всё быстро решается, — Евгения Еленовка легко улыбнулась и переключилась на следующего своего подопечного, осмотрев и того с ног до головы. — К тебе, Авдеенко, у меня, кстати, не меньше вопросов. — А я что? Я по форме. Обычно вызывающий и дерзкий, он невольно выпрямлялся, стараясь казаться выше и достойнее, как будто подсознательно стремясь заслужить одобрение. — Я так понимаю, ты в ней, чтобы спастись от бандитов, с вертолёта прыгнул в самосвал, с самосвала на дорогу, а потом, в конце концов, решил вступить с ними в рукопашный бой? Причём, не до конца понятно, с бандитами или всё же с самосвалом и дорогой. Услышав этот монолог завуча, я сам невольно расправил складки на одежде. Ругать меня было не за что, да и ответственность за мой внешний вид Евгения Еленовна пока не несла, но ощущение, что следующим под раздачу попаду именно я, не покидало. — Со всеми сразу, ахах! Ну, что я сделаю, если она мнётся? — глупо парировал Авдеенко. — Ура, теперь я могу называть их хотя бы по фамилии! — сказал он, при этом улыбаясь во все тридцать два. — Это проблема тоже весьма решаема. Евгения Еленовна наклоняется, после чего ставит на стол чёрную лакированную сумку с толстыми ручками и достаёт оттуда утюг. Стоп, что?! Да, портативный… Хочется протереть линзы в очках. Эта сумасшедшая женщина продолжила как ни в чём не бывало: — Знакомься, этот утюг — наш друг. О всех его магических свойствах тебе расскажет Александра Владимировна, когда придёшь к ней за гладильной доской. Как много вопросов и как мало ответов… А это умиротворённое спокойствие в тоне? У неё оно что, в базовой прошивке? — Ну, Евгения Еленовна-а-а-а-а-а! — протяжно проговорил отчитываемый опухоль. На это упоминаемая личность лишь вопросительно посмотрела ему в глаза. — Вы меня вообще не любите! Мучаете только. — Да, этот вид мучения называется «опрятность». Если бы я тебя не любила, мне было бы всё равно, поверь. Когда я позволю себе прийти в таком виде, тогда и к вам вопросов не будет. Она переводит изучающий взгляд на меня. — Прошу прощения, небольшой разбор полётов. Угу, прощение она просит. Все прекрасно знают, что эта завуч на людях никогда не отчитывает и даёт по несколько возможностей остаться при своей репутации. Не стала бы проделывать такое со своими детьми при мне или со мной при них. Всегда личные разговоры с глазу на глаз. Очевидно, она сделала это специально. Только вот зачем? Обозначивала главенство во взаимодействии? Что бы это ни был за перфоманс, благодаря нему мне стало удивительно спокойно. Этот жуткий человек внушал либо панический ужас, либо ощущение безопасности, третьего было не дано. Обычно, при одной мысли о ней у меня пробегал холодок по спине, но сегодня… сегодня что-то изменилось. Внутри меня клубилось какое-то странное предчувствие, не наказания, а скорее, укрытия. Я явственно осознал: мы находимся на её территории, а для опухолей она — икона. Я объективно виноват, но самосуд тут вершить не дадут. Стало легче дышаться. И только я порадовался этому факту, как услышал в коридоре стук каблуков Натальи Анатольевны. Их нельзя было ни с чем перепутать. Они врезались в тишину класса, словно ледяные иглы. Каждый удар — отчетливое, безжалостное эхо, выбивающее ритм на барабанной перепонке страха. Это не просто шаги, это заявка на власть, твердая поступь на зыбкой почве детской неуверенности. Она шла, прямая и неприступная. Её каблуки высекали искры из линолеума, словно приговор каждому, кто осмелился нарушить звенящую тишину. В этих ударах слышалась ирония: она, возможно, и сама боялась этого места, прячась за маской строгой уверенности. Всё же, на это были свои причины, ведь владелицей пространства, а значит и контроля над ситуацией была не она. Но каждый звук, каждый четкий «тук-тук» должен был заглушить её собственный внутренний трепет. Встреча с ней — это как удар под дых, только не физический, а какой-то грязно-моральный. Словно в желудке поселился комок слизи, противный и холодный. Я уже вижу её улыбку, фальшивую до тошноты, и меня передергивает. Это она. Та, что говорила о поддержке, о вере в нас, что «мы — одна семья». Юбка до середины икр, блузка с воротником-стойкой и кружевными вставками. Крупная брошь, повешенная на манер ордена, обилие тонального крема на лице, яркая помада и тщательно уложенные, залакированные волосы, которые выглядят крайне неестественно. Ее внешний вид теперь вызывает у меня скорее раздражение, чем уважение. Кажется, что она больше заботится о соблюдении внешних правил, чем о реальных потребностях учеников. Евгения Еленовна выключает лампу, а глаза Небоходова уж точно с интересом рассматривают внутреннюю часть черепа, - ну, потому что наличие в этой голове мозга весьма сомнительно - а не просто закатываются. Наталья Анатольевна под ручку ввела ещё и того самого «свидетеля». Это был Аркадий. Он… он был как хамелеон, но вместо смены цвета он менял свою суть. Вернее, не менял, а искусно драпировал её в одежды, которые требовал момент. Он был любимчиком учителей. Причём, не просто любимчиком, а каким-то эталонным экземпляром, образцом ученического благонравия, которому почему-то все умилялись. За исключением Евгении Еленовны, пожалуй. Та вообще не проявляла каких-либо конкретных эмоций к кому-либо из нас. Внешне Аркадий был воплощением невинности. Большие, влажные глаза, слегка приоткрытый рот, как будто он всегда готов восхищенно внимать мудрости учителя. Он казался хрупким, даже болезненным, всегда немного сутулился, словно тяжесть знаний давила на его плечи, но голос его при всём этом всегда звучал звонко. Говорил он, как выступающий на сцене и всегда… всегда то, что учителя хотели услышать. Всё это вызывало у меня смесь раздражения и презрения. Я думаю, что абсолютно оправданно считаю его лицемерным приспособленцем и человеком без собственного мнения, готовым на всё ради похвалы. Несмотря на то, что Аркадий всегда был впереди планеты всей, диалог всё же начала моя бывшая классная руководительница — Здравствуйте, Евгения Еленовна. Поздравляю вас с новым опытом нахождения в позиции не того человека, который должен краснеть. Евгения Еленовна поднялась на ноги и ответила: — Здравствуйте, Наталья Анатольевна. Спасибо большое, сама нарадоваться не могу. Но всё же, вам тоже не за что краснеть. Наша первостепенная задача — разобраться в ситуации. Теперь я смог рассмотреть учительницу физики и химии в полный рост. Ничего нового я, конечно, не увидел, но опешил, как в первый раз. Костюм-двойка бордового цвета, блузка однотонная, то ли шёлковая, то ли из тонкого хлопка, без рюшей и вышивки, тонкая золотая цепочка, жемчужные серьги и лаконичные часы. Казалось, что Евгения Еленовна всегда «при параде», готова к любой ситуации. Стал вдруг понятен смысл фразы «когда я себе позволю…». Конечно, человек, который всегда выглядит так, что возникает вопрос «А точно ли она работает учителем и живёт на его зарплату?» и при этом умудряется не выходить за рамки строгого делового стиля, будет требователен к внешнему виду других. — А имеет ли смысл здесь присутствовать мне? — Наталья Анатольевна явно задала этот вопрос не просто так. — Несу ли я ещё какую-либо ответственность за выходки этого ребёнка? Столько безразличия в тоне. Предательство липкой паутиной оплетает меня. Каждый её жест, каждое слово — это ещё одна нить, приклеивающаяся к коже. Я помню, как тянул к ней руку за помощью, как надеялся на её понимание. А она просто отвернулась. Просто вычеркнула меня из своей «семьи». Как будто я был испачкан грязью, от которой нужно отряхнуться. — До шести утра следующего дня, более чем. Если у вас сейчас есть какие-то важные дела или темы урока, то давайте соберёмся на следующей перемене. — Сами изучат, не в детском саду находимся. Но прежде чем мы начнем обсуждение, позвольте мне всё же напомнить, что я всего лишь учитель, а не волшебник, который может контролировать каждое движение своих подопечных. Давайте будем честными: вы лучше всех знаете, что дети — это маленькие вулканы, которые могут извергнуться в любой момент. И, к сожалению, они всегда выбирают не самое подходящее для этого время. И вот, когда я вижу, как очередной идиотичный ученик попадает в неприятности, я не могу не задаться вопросом: а где же его родители? Почему они не контролируют его поведение? Я ведь не могу быть единственной, кто заботится о его воспитании! — Постойте, Наталья Анатольевна. Во-первых, в моём кабинете не позволительно оскорблять учеников, независимо от того, что они сделали и в какой ситуации находятся. Во-вторых, не стоит начинать с нападения. Мы ещё не слышали ни одну из версий, а всё, что нам известно — общие обстоятельства и слухи. Пожалуйста, присядьте. Вам налить воды? — Откажусь. Наталья Анатольевна с театральным кряхтением села в то самое кресло, которое я забраковал ранее по причине близости к дивану с Опухолями. Евгения Еленовна села на своё место. Аркадий же сначала опасливо покосился на кофейное ложе, а затем на меня, только на этот раз требовательно. — Извините, Евгения Еленовна, — притворно робко начал он. — Я не очень хорошо себя чувствую, могу ли я сесть ближе к окну? То есть, на мой стул. Нет, нет, нет! — Я думаю, это будет бессмысленно, так как открыть его всё равно будет нельзя из-за температуры на улице. Если ты действительно плохо себя чувствуешь, то лучше сходить в медпункт. Мы найдём другого очевидца. — Нет-нет, всё не настолько плохо. Но всё же, можете, пожалуйста, попросить Итона уступить мне место. Не очень люблю сидеть на мягком. Меня он вряд ли послушает, а ваш авторитет безукоризнен. — Не беспокойся, мой диван сделан из кожи, он достаточно жёсткий. Тебе будет более, чем комфортно, — последняя фраза в наших с Аркадием ушах, пожалуй, прозвучала слегка издевательски. — Это лишние телодвижения. К тому же, неправильно, если свидетель будет мелькать лишь на периферии. Не знаю, правда ли поэтому Евгения Еленовна это делает, но храните её все существующие боги! Тут в разговор вмешался кудрявый Опухоль. — Да мы встанем, нам не сложно. И действительно он стал подниматься вместе со своим дружком. Знают, суки, о своём превосходстве и даже не стесняются. — Бесстыдство! — весьма меткое замечание от Натальи Анатольевны. — Знаете, что людей кошмарите, что они сидеть с вами не могут, и даже не чураетесь! — Они сами кошмарятся, мы-то тут причём? Видимо, этому Свекольнику вообще плевать, с кем он разговаривает, если это не его обожаемая Евгения Еленовна. Наталья Анатольевна вполне оправданно взбунтовалась против такого неуважения. — Ты ещё похами мне тут! — Я даже не начинал. — Авдеенко, не забывай, где ты находишься и что такое субординация, пожалуйста, иначе нам придётся разговаривать уже в другом месте и совершенно иначе. Моя будущая классная руководительница продолжает держать хватку. Интересно, её слова имеют вес для Опухолей, когда они начинают злиться? — Извините. Видимо, да. Завуч кивает в сторону Натальи Анатольевны и опухоль вздыхает, поворачиваясь к ней лицом: — Прошу прощения, я не должен был так реагировать. Я имел в виду, что мы не несём ответственность за чувства и мысли других людей. Со своей стороны мы делаем всё возможное, чтобы сохранить нейтралитет, несмотря на частые конфликты между нашими классами, поэтому ваши обвинения беспочвенны, а также задевают мою честь и достоинство, выставляя попытку найти компромисс, как нечто непростительное. Вот насколько?! Да я предположить не мог, что он такие слова знает! Новоиспечённая ведьма в моих глазах, тем временем, видимо, удовлетворилась результатом и продолжила — Надеюсь, это последний подобный конфликт в сегодняшнем диалоге. Я понимаю, что седьмой класс обрадуется, если у них тоже не будет физики, но давайте, по возможности, не затягивать процесс, быстрее начнём — быстрее закончим. Наталья Анатольевна, вы не против пересесть за мой стол? Всё же, хотелось бы, чтобы все участники разговора сидели. Всё расселись так, как хотела того классная руководительница 9 «Б» и началась самая страшная, основная часть. В процессе выяснилось, что идея личного диалога с каждым из присутствующих, была отвергнута именно Натальей Анатольевной, и я возненавидел её ещё больше. Отвращение. Оно поднялось изнутри, обожгло горло. Я видел её глаза — пустые и расчетливые. Она не видит во мне человека, только ученика, инструмент. Использованный и выброшенный. Первой право изложить свою версию событий дали «пострадавшей стороне». — Я просто пытался поесть. Включил свои наушники, чтобы отгородиться от этого зверинца, и уткнулся в тарелку с макаронами. Но нет, у вселенной, видимо, были другие планы. Где-то в углу началась какая-то возня. Сначала просто громкие голоса, а потом конкретная ругань. Обычно я подобное игнорирую. Знаете, эти люди, — он покосился сначала на меня, а потом на Аркадия, явно имея в виду в целом весь класс, — вообще такая штука, которая постоянно с кем-то выясняет отношения. Мне до этого дела нет. У меня свои тараканы в голове, спасибо. Но их перепалка становилась все громче и громче. Даже через наушники было слышно, как они орут друг на друга. Кажется, там делили что-то очень важное. Может, последнию кружку чая или кто-то кого-то увёл. Вообще без понятия. В общем, драма кипела. И тут, внезапно, один из участников этой мыльной оперы, вырвался из толпы и побежал ко мне. Он остановился прямо передо мной и посмотрел так, как будто я был виноват во всех его жизненных неудачах. Просто схватил стакан с водой со своего стола и выплеснул его мне в лицо. Я даже опомниться не успел, как почувствовал, что моя любимая толстовка мокрая, а с волос стекает вода. А этот взял и смылся. Гениально! Кстати, в связи с этим, у меня целая столовая любопытных свидетелей, что я его и пальцем не тронул. Наталью Анатольевну, кажется, этот монолог привёл в ярость. Хотя, казалось бы, ей уже практически плевать насколько неадекватным меня выставят — А потому что одеваться и стричься нужно нормально, тогда ни «любимая толстовка», ни волосы бы не пострадали. Вот посмотри, у Аркаши какой аккуратный «ёжик». Рубашечка простая. И никаких проблем. Этот самый Аркаша заулыбался, но поспешно осёкся. Да уж, тут тебе не безопасный островок. — Действительно, это я во всем виноват. Наверное, излучаю какую-то ауру, притягивающую к себе идиотов, — Опухоль явно долго просчитывал количество желчи в голосе, чтобы не получить выговор. Евгения Еленовна его и не сделала и попросила меня изложить свою версию событий. По сути, оправдаться. — Я не знаю, что сказать. Я не собирался. Оно само. Как же невыносимо глупо это звучало. Нелепость и стыд. Чего я точно не ожидал, так это того, что Евгения Еленовна на этом не закончит, вынеся вердикт или перейдя к кому-нибудь другому, а начнёт буквально дословно описывать то, что не могу описать я, будучи при этом полностью уверенной в своей правоте. — В этот момент мир вокруг казался размытым? Как будто все звуки и цвета стали ярче, а время замедлилось, да? Взгляд будто сузился до одного предмета, а мысли, которые до этого были упорядоченными, хаотично метались? Всё смешалось в одно целое насколько, что сейчас ты не сможешь даже точно сказать, что чувствовал, верно? Каждое движение казалось чрезмерным, каждое слово — громким и резким. В последнем предложении не было даже попытки на вопросительную интонацию. Я ошарашено кивнул, не имея сил даже сделать вдох и кое-как сглотнул от шока слюну. Почему-то у меня возникло ощущение, что всё это говорилось даже не мне. Затем, осмотрев комнату на предмет каких-нибудь объяснений, я увидел ещё более невозможное. Едва заметное, секундное, будто бы понимание в глазах своей «жертвы». Вот и галлюцинации, похоже. Решено, если эта сумасшедшая когда-нибудь заметит дверь, я самолично возобновлю надпись. Даже если давно выпущусь. В скобочках только нужно будет добавить «и рассудок». Дальше все, как ни в чём не бывало, переключились на версию второго Опухоля. — Ничего нового я не расскажу, в общем-то. Ну, короче, заходим мы в столовку, всё чики-бомбони. Он, как обычно, в своих наушниках, втыкает в телефон. Сел у края, у Бондырь место отжал. Наши взяли тарелки, поставили. Тут я краем глаза вижу, какая-то движуха началась у другого стола. Ну, думаю, щас драка будет, хоть что-то интересное. Этот в своих мирах летает. Говорил ли он чё-то спорщикам? Нет. Провоцировал? Со своим лимитом в пятнадцать слов в год, ему это незачем. Этот типок, видно, обиженный жизнью, хватает стакан воды и херачит его в лицо нашей социофобной принцессе. Я аж подавился чаем. Дама в беде наша сидит, глазами хлопает, с него вода ручьём течет. Ваще подозреваю, что он чисто ближе всех просто сидел, потому что другого объяснения у меня нет. Сам водометатель ничего внятного сказать не смог. Ну как и сейчас. Если что, никто его не запугивал. Рукоприкладства тоже не было. Тут как бы камеры везде, да и вообще насилие — это плохо, так что мы чистейшие. — Ты вообще себя слышишь? Драка?! Телефон?! А ничего, что у нас гаджеты во время учебного процесса запрещены? Вам закон не писан, да?! Вы тут короли! Наталья Анатольевна и представить себе не может, как недалека в своём причитании от правды. Им не просто не писан закон, они и есть он. То, что прописано на бумажках — перевод чернил. Если вдруг им, может быть, не конкретно этим двоим, но кому-то повыше, например, старосте или заму, или кто у них там ещё есть, взбредёт в голову сказать «С этого дня мы не пользуемся телефонами», то тогда вы больше ни одного и не увидите. Объясняться эти двое не стали, судя по всему посчитав это ниже своего достоинства, и просто сделали вид, что они бессовестно глухи. В целом, в дурдом мне справка обеспечена по любой из версий. Но трясти начинает только от грядущей. Ну давай, Аркадий, начинай пудрить мозги. — Не знаю, что происходило в голове бедного Итона в этот момент, но нам с классом известна совсем другая версия событий. Он сделал это вполне осознанно, даже намеренно. А как иначе? Его же никто не заставлял. Да и любой нормальный человек отговорил бы от такого некрасивого и безрассудного поступка. Мы все, конечно, были опечалены своим проигрышем в рейтинге семестровых экзаменов, где, как вы знаете, выиграл 9 «Б» класс с лучшими результатами, с чем мы их и поздравляем. Но никому из нас и в голову бы не пришло сделать что-то подобное из-за гнева или любых других чувств, какими бы сильными они не были. Итон же был так раздосадован, что не контролировал себя. Ссора была как раз на почве его странного состояния. Он был не в себе последние дни, ещё до зимних каникул. Исчезал без объяснения причины, к счастью, ненадолго, был раздражительным, бросался проклятиями. Начал кричать в столовой, а потом сделал набор никак не связанных между собой действий. Может, из ярости. Может, из такого дурного помысла как месть. Я услышал только громкий стук отодвигаемого стула. Обычно в столовой всегда шумно, но этот звук выделялся. Оглянувшись, я увидел, как Итон, всегда такой тихий и незаметный, вскочил со своего места. Лицо у него было пунцовым, а кулаки сжаты. Все произошло так быстро, что никто не успел среагировать. Итон, тяжело дыша, смотрел на содеянное. На какое-то мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но оно тут же исчезло, сменившись вызывающим взглядом, — на этом моменте Небоходов шепнул что-то своему дружку и тот прикрыл рукавом приступ смеха. — Он выглядел просто… жалким. Мне вдруг стало его немного жаль. Хотя, конечно, то, что он сделал, было неправильно. Промолчу. Моё мнение в этой истории всё равно не имеет веса. Евгения Еленовна, видимо, решила доказать мне обратное: — Ты согласен с этим описанием своего состояния? Подобное было? — Не знаю. Я никого не проклинал. И мстить не собирался. — Твоё состояние могло быть связано с твоими академическими неуспехами? — Нет, — отрезал я тоном, которым, наверное, не подобает разговаривать с учителем. — Я не настолько отбитый. Хотелось добавить «как некоторые», гляда Аркадию, а желательно ещё и Тимофею, прямо в глаза, но я попридержал язык. — Тогда что могло, на твой взгляд, спровоцировать эмоциональное состояние, в котором ты себя не контролировал? Тут в разговор вмешалась любимая учительница математики. — Да всё он контролировал! Для тех кто не контролирует есть специальные заведения. А нашим просто делать ничего, вот и маятся от безделья. Совсем, видимо, последние мозги на каникулах прогуляли. Что-то в этом монологе — полагаю, использование множественного числа — задело хрупкую душевную организацию Опухоля-жертвы и он презрительно прыснул, но ничего не сказал. — Я не согласна с вашими выводами, но раз вы так считаете — хорошо. Как, на ваш взгляд, лучше всего разрешить сложившуюся ситуацию? Даже если это было осознанное действие, оно всё равно является следствием скопившегося негатива и недопонимания. — Ну так воспитывайте своих детей, чтобы этот негатив не скапливался! Подлокотник дивана, на котором сидели Опухоли, заскрипел. Явно, не сам по себе. — При всём моём уважении, Наталья Анатольевна, всё же, не они начали данный конфликт. Будьте добры, проанализируйте психологический климат в своём классе и проведите ободряющую беседу, если это будет необходимо. Если у Вас нет каких-либо ещё предложений или вопросов, Аркадий может не терять время и возвращаться на свой урок. Удачного вам дня, Наталья Анатольевна. Поверженный дракон быстро поднялся со своего места и вместе со своим компаньоном вышел из кабинета, захлопнув дверь. Евгения Еленовна едва заметно выдохнула и вновь обратилась к «пострадавшему»: — Небоходов, есть ещё что-нибудь, что ты хотел бы сказать по данному вопросу? Этот человек удивительно стих ещё в середине всего этого фарса, будто осмыслял что-то своё. Когда он отвечал на вопрос, то голос его был ещё спокойнее и тише, чем прежде. — Если вы спрашиваете нужны ли мне извинения, то нет. От него точно. Зла не держу и бла-бла. Моральную компенсацию принимаю только на карту и в долларах, — тут наступила секундная пауза. — И можно будет ещё кое-что у вас уточнить лично? Второй Опухоль тоже встрепенулся. — Да, я тоже хотел кое-что узнать. В глазах Евгении Еленовны было такое понимание, будто она знала сценарий всего, что было и всего, что будет происходить сейчас, наизусть. Возможно, сама его написала. — Конечно. Вы мне как раз тоже нужны. Журавлёв, тебя не затруднит ненадолго выйти в коридор? Я потом с тобой тоже лично пообщаюсь. Я вышел. Недалеко. Но, к сожалению, шумоизоляция у кабинета была хорошая. Не знаю откуда во мне взялось столько самомнения, но я всем нутром чувствовал, что говорят обо мне.