Порабощенная

      Ночь обнимала деревню густыми, тягучими тенями. Лунный свет не пробивался сквозь тяжёлые облака, и только редкие всполохи света от фонарей в домах скользили по земле, как мертвенные пятна. Всё вокруг было залито тревожным молчанием, словно сама тьма затаила дыхание, наблюдая. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как кожа на спине покрывается мурашками — не от холода, а от осознания: если нас поймают, то уже никто не спасёт.       Сара шла рядом. Каждый её шаг был выверен, будто она с рождения знала, как ступать по земле, чтобы не выдать себя. Я же постоянно ловила себя на том, что задерживаю дыхание. Мы не разговаривали даже шёпотом. Всё уже было сказано.       Тропинка между домами была узкой, вытоптанной. Мы знали её наизусть. Знали, где скрипит старая доска в изгороди, где валяется гнилой пень, где нужно пригнуться, чтобы не задеть ржавую консервную банку, давно привязанную как колокольчик. Я держала в уме каждый поворот, каждый куст.       Впереди виднелась старая амбарная стена, обросшая плющом. За ней был небольшой просвет — место, где забор обрушился после последней бури. Его так и не подчинили. Нам туда. Через этот тёмный зев.       Я кивнула Саре и подняла ладонь, показывая: подожди. Прислушалась. Только собственное дыхание. И шагнула.       Под ногами хрустели листья, и каждый этот звук казался мне оглушительно громким. Мы крались, пригибаясь, стараясь держаться ближе к заборам и теням. Один раз я замерла, почувствовав чьё-то дыхание за спиной — но это оказался ветер, что проскочил между строений.       Сара то и дело поглядывала на меня, и в её взгляде была паника, вперемешку с надеждой. Она, как и я, понимала: другого шанса не будет. Только сейчас и только здесь.       — Не спеши, — прошептала я почти беззвучно. Она кивнула.       Когда мы добрались до конца улицы, впереди показались очертания сторожевого сарая — серого, полусгнившего, с выбитыми окнами. За ним начиналась главная дорога к воротам.       Я знала, что там должна стоять охрана. Всегда стояла. Но Давид пообещал. Он сказал, что их не будет. Или что они не будут смотреть. Или… я не знала, что он им сделает, но знала — он сделает.       Сторожка маячила впереди, как гнилой зуб в пасти деревни. Окна её зияли пустотой, но изнутри пробивался слабый свет. Было слышно — кто-то внутри: приглушённые голоса, скрип табурета, шорохи. Два человека минимум. Они не пили. Не смеялись. Просто были там — на своём посту. Но сегодня их действительно было меньше. Если они решили оцепить периметр, то людей на главные ворота нехватало.       Я остановилась, почувствовав, как колени становятся ватными. Давид. Где ты?       Словно в ответ на мои мысли, воздух задрожал. Не громко, но я почувствовала — как напряжение перед грозой. Как будто деревня на мгновение замерла в ожидании удара. И он пришёл.       Стук.       Резкий, неестественный. Где-то за домами с грохотом что-то упало. Раздался скрип, будто железо царапали ногтями. Затем — крик. Жуткий, нечеловеческий. Он не был похож на голос — ни мужской, ни женский. Это был вой боли и ярости из самой преисподней.       Свет в сторожке задрожал. Охранники выскочили наружу. Один держал фонарик, другой что-то вроде дубинки. Их глаза метались, лица побелели, как мел. Один шагнул вперёд, но тут из темноты, за их спинами, раздался смех. Громкий, неестественный. И вместе с тем жутко пугающий. Они обернулись — но там никого не было.       — Что за… — начал один, но в этот момент из сторожки с хлопком вылетела дверь. Просто сорвалась с петель. А мне стало плохо. Я чувствовала горячую кровь хлынувшую из носа, но упёрто вытирала её рукавом.       Один из охранников завыл, схватившись за голову, другой просто рухнул на колени, выронив лампу, и закрыл лицо руками.       Я схватила Сару за запястье, резко, до боли.       — Беги, — прошептала я. — Сейчас. Пока это продолжается. Беги!       — Что… Что это?! — её глаза были расширены до безумия, но я увидела в них понимание. Она поняла. Почувствовала. — Ты знала, — прохрипела она. — Ты знала об этом, ты…       — Беги!       Она не стала спорить. Слёзы текли по её щекам, но она развернулась и побежала, оступаясь, но не останавливаясь. К воротам. Прямо мимо сторожки. И никто её не остановил. Никто даже не обернулся. Потому что вся стража утонула в ужасе, которого не могла понять.       Я осталась стоять одна — с замирающим сердцем, с клокочущим в груди напряжением, как перед бурей. В ушах звенело. Воздух вокруг дрожал, будто в нём завелись тысячи невидимых насекомых. Всё казалось неправильным.       — Хватит… — мысленно прошептала я, как на молитве. — Давид… Пожалуйста. Остановись. Всё получилось. Сара выбралась.       Мир на миг снова затрепетал — словно сердце Вселенной сделало лишний удар, слишком сильный. А потом всё начало отступать. Давление в висках ослабло. Воздух стал легче, не таким густым. Он подчинился.       Развернулась и побежала.       Ноги путались, меня шатало. За спиной слышались крики и всхлипы сторожей. Тьма перед глазами пульсировала, как живое существо. Я едва не рухнула, обхватив ствол дерева. Сделала шаг — второй… и меня вырвало. Прямо в кусты. На коленях, дрожа, я опиралась на землю, вцепившись в неё пальцами, как будто могла удержать мир, который вращался слишком быстро. Горло жгло. Глаза слезились.       — Чёрт… — выдохнула я, задыхаясь.       — Что случилось?.. — голос Давида прозвучал почти испуганно.       — Перенервничала… Всё в порядке. Она… выбралась, — шепнула я, не до конца осознавая, что Сара свободна.       Я прижала ладонь к губам, с трудом поднимаясь на ноги. Я вытерла лицо рукавом и выдохнула, тяжело, устало.       — Спасибо, правда. Без тебя бы она не выбралась.       Он замолчал. Но я чувствовала — он слышал. Не просто слова, а то, что за ними. Мою слабость. Благодарность. И страх. Как бы я ни старалась его скрыть, он пробивался наружу. Я знала, Давид понял: его проявления — не просто страшны, они тяжело даются и мне самой. Он будто ломал стены — и при этом трещали мои кости.       Когда я добралась до своей комнаты, всё тело ныло. Рухнув на постель прямо в чём была, я уснула.       

***

      Выспаться мне не дали.       Я проснулась от резкого звука — кто-то хлопнул дверью так сильно, что она ударилась о стену. В ту же секунду в комнату ворвались двое мужчин. Я даже не успела вскрикнуть — один схватил меня за плечи, другой — за ноги. Всё произошло так быстро, что я не сразу поняла, куда меня волокут.       — Отпустите! — выдохнула я, извиваясь, но их хватка только усилилась.       Пальцы врезались в кожу через ткань. Один из них был мне знаком — худощавый, с коротко стриженными висками, всегда молчаливый, с глазами, в которых не было ничего человеческого. Второй — плотный, пахнущий табаком и машинным маслом. Он не смотрел на меня — будто я уже не человек, а вещь, мешок, который нужно дотащить куда сказано.       — Отпусти меня! Я сама пойду! — закричала я, извиваясь сильнее, но в ответ — только грубое «заткнись».       Они тащили меня вниз по лестнице, не заботясь о том, что я спотыкаюсь, что голова качается, что руки болят. Лили… Лили где-то кричала, я слышала её голос за спиной, но её никто не пускал. Кто-то придерживал её, удерживал в комнате, я не видела, кто — но голос Лили резал сердце.       — Не трогайте её! Она ни в чём не виновата! Пожалуйста, не надо!       Но Отца рядом не было. Только эти двое и пустая, тихая улица. Дверь дома Саула была приоткрыта. Он заранее знал, что меня приведут и сидел в темноте, как паук, распластавший сеть, чувствуя, как в неё попалась очередная дрожащая добыча.       Я снова попыталась сопротивляться, но уже без сил. Мои ноги едва держали. Сердце колотилось в горле, грудь сжалась так, что каждый вдох давался с трудом. Мне было холодно. Не от погоды — от страха. Он въедался под кожу, обволакивал, как плёнка, мешая дышать.       Мы перешагнули порог.       Внутри было тихо. Слишком тихо. Только шаги тех, кто вёл меня, да скрип пола под тяжестью их ботинок. Запах — тяжёлый, маслянисто-сладкий, пряный, как от дешёвых мужских дезодорантов, и чего-то ещё — сырой древесины, пыли, чего-то прогорклого. Он стоял повсюду, въедался в одежду и волосы.       Меня затащили в комнату — узкую, почти пустую. Старый диван, лампа с погнутым абажуром, и он. Саул. Сидел в кресле, откинувшись назад, будто не происходило ничего особенного. В тени его лицо казалось ещё грубее. Глаза лениво скользнули по мне, и он усмехнулся.       — Можете оставить.       Меня послушно отпустили, и я пошатнулась, вцепившись в косяк. Одна из моих ладоней дрожала, другая онемела. Я не поднимала головы. Знала, что если встречусь с его взглядом — рухну.       — Ну что, пташка. Опять не слушаешься, да?       Я молчала. Просто дышала. Медленно. Через боль. Через унижение. Сквозь ком в горле.       — Твой отец просил напомнить тебе, что значит быть покорной. Ведь ты, похоже, совсем забыла. Пришлось взять вожжи снова в руки, — он встал, медленно, нарочито спокойно.       Я не шевельнулась. Не от страха — от безысходности. Как будто тело уже знало, что сопротивляться бесполезно.       Комната дышала тьмой. Давящая, затхлая тишина, в которой каждый звук становился громче, чем должен быть. Я чувствовала, как моё тело застывает, снова превратившись в тот сжавшийся комок страха, каким было тогда, когда всё происходило в первый раз.       Саул сделал шаг. Его сапог глухо ударился об пол. Потом второй. Он подошёл ко мне вплотную, дыхание его было резким, горячим. Вонь табака и пота ударила в нос.       — А я только рад помочь, — повторил он, почти шепча. — Я много раз вспоминал твоё испуганное личико… и мечтал увидеть его вновь.       Я стояла, как статуя. Оцепенев. И когда его оторванная рука — культя, замотанная в серый бинт, поднялась и коснулась моего лица, всё изменилось.       Свет мигнул.       Один раз — как дрожь. Второй — сильнее. Всё вокруг словно качнулось, как на корабле. Саул замер.       — Что за… — выдохнул он, отдёргивая руку и озираясь. — Ты это почувствовала?       Я не ответила. Просто смотрела.       Он смотрел на свою руку, на лампу, затем — в угол комнаты. Всё было так же, как и прежде. Но не для меня. Я знала, что это был Давид. Я чувствовала его присутствие — не голос, не слова. А вот это: напряжение в воздухе, медленное натягивание невидимой струны, готовой оборваться.       Саул повернулся ко мне вновь, но уже не с прежней наглостью. Теперь в его взгляде было нечто другое. Лёгкое сомнение. Почти тревога. Он пошёл вдоль стены — будто хотел обойти меня, подступить ближе с другой стороны.       И в этот миг…       Скрип.       Тонкий, еле уловимый. Где-то сверху, на потолке. Саул замер и медленно поднял голову.       Прямо над ним висела кованая люстра. Большая, старая. Обычный тяжёлый круг с крючьями для свечей, с декоративными острыми элементами по низу. Но в тот момент она выглядела иначе. Опасно. Как зверь, затаившийся под потолком.       Скрип… Скрип… Треск.       Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, когда люстра сорвалась.       Она упала быстро — послышался звон, а потом она со свистом ринулась вниз.       Я зажмурилась.       Грохот. Треск. Глухой удар.       А потом — крик.       Не крик боли. Крик ужаса, такого пронзительного, что он вонзился мне в уши.       Я открыла глаза.       Люстра лежала на полу. Один её край был врезан в деревянные доски, искривив пол. А под ней… Саул. Он извивался, как раненная змея. Одной рукой пытался поднять люстру, но она была слишком тяжёлой. А вот вторая его рука — слепо махала в воздухе.       Потому что глаз больше не было.       Из-под люстры текла кровь. Левый глаз — раздавлен, пробит штырем насквозь, металл торчал, и по нему текла кровь, как по желобу. Правый — не меньше изуродован, только уже размозжен, и от него не осталось ничего, кроме тёмного месива. Металл вошёл в лицо, как в мягкую глину. Он не умер — нет. Но больше ничего не видел. И уже не увидит. Он хрипел, захлёбываясь слюной и собственной болью. Его крик стал бессмысленным, надтреснутым.       Люстра неподвижно воткнулась в пол. Метал был забрызган кровью, капли тянулись по узору вьющихся кованых завитков. Под ней всё ещё бился Саул, издавая влажные, сдавленные хрипы.       Я смотрела на него. Молча. И медленно, как будто издалека, чувствовала, как внутри поднимается не ужас, не страх — нет. А тепло. Вязкое, густое, как мёд. Оно разлилось по груди, щекоча под рёбрами. Это было чувство… удовлетворения. Грязное, злобное — но сладкое.       Я ничего не сделала, чтобы ему помочь. Ни шагу. Ни движения. Напротив — я медленно выпрямилась и позволила себе роскошь — улыбку. Безумную. Яркую. Уголки губ дрогнули, когда я увидела, как он тщетно машет рукой в воздухе, как пытается отползти, вслепую, как животное, цепляясь за собственную беспомощность.       Он больше не видит. Никогда не увидит.       Кровь текла. Тёплая, густая, человеческая. Я смотрела, как она собирается в щели пола, как впитывается в ткань ковра. Как превращает этот день — и меня — в нечто новое.       И вот в этот момент дверь за моей спиной резко распахнулась.       Я вздрогнула — нарочито резко, словно под дёрганым током. Вся моя прежняя улыбка растаяла в один миг, исчезла, как будто её никогда не было. На пороге стояли двое мужчин — те самые, что волокли меня сюда, крепко вцепившись в руки. Их лица исказились. Настоящий, неподдельный ужас скользнул по глазам, как рябь по воде. Один шагнул внутрь, инстинктивно желая помочь. Второй остался стоять, не решаясь переступить порог — и я поняла: они увидели глаза Саула.       Нет… то, что осталось от его глаз.       Я смотрела на них, и внутри меня бушевал смех. Но снаружи — снаружи я была другой.       Секунда — и я вскинула руки к лицу. Резко, почти театрально. Открыла рот, сделала вид, что хочу закричать — но не смогла. Задыхаясь от «шока», я отступила на шаг, почти споткнулась. Губы задрожали. Плечи — тоже. Дыхание стало рваным, будто в горле клокотала паника.       — Я… я не знаю… — прохрипела я, в голосе — дрожь, в глазах — влага, почти настоящая. — Я просто… просто стояла… и вдруг… люстра… она упала! Я ничего не делала! Клянусь, я…       Я говорила быстро. Спотыкалась. Сбивалась. На каком-то слове запнулась, на другом всхлипнула. Я вцепилась в подол кофты и прижала руки к груди.       — Господь… — прошептал один из мужчин, входя в комнату. Он метнул взгляд на меня, потом — на люстру, на Саула, на липкую кровь, растёкшуюся по полу. — Видно же… видно, что это несчастный случай. Она не могла… даже если бы…       Он осёкся. Его голос дрогнул.       Второй по-прежнему не двигался. Только смотрел. Пронзительно, пытаясь прочесть что-то в моём лице. Что-то между строк. И не мог. Там было то, что я хотела показать: страх, ужас, слёзы.       Он не знал, что смотреть надо глубже — туда, где в груди всё ещё пульсировало злобное удовлетворение. Счастье, удовлетворение. Мрачное, тяжёлое, липкое, как густая кровь. Он заслужил. Он получил. Он больше никогда не увидит. Никогда не тронет.       — Уведи её, — сказал первый. Голос стал сухим, деловым. — И вызови Джона. Саулу нужна помощь.       Мужчина подошел ко мне осторожно, почти мягко. Подхватил под локоть, придержал за плечо. Не грубо, как раньше. Уже не как к провинившейся. Как к пострадавшей.       — Всё ясно, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Не бойся. Ты ни при чём. Это… просто несчастье.       Я кивнула. Покорно. Послушно. Как должна была. И больше не проронила ни слова.       Но внутри — внутри я всё ещё стояла в той комнате. Всё ещё смотрела на его судороги. На кровь. На штыри, вонзившиеся в мягкое, гнилое мясо, которое он называл лицом. И улыбалась. Уже не губами, а глубже — где всё настоящее.       — Тебе понравилось.       Я замерла. Не снаружи — внутри. Тело по-прежнему двигалось, шло рядом с мужчиной, что вел меня к выходу из дома Саула, но внутри… я остановилась.       — Не отпирайся, Одри. Я чувствовал тебя. Всё, до последней капли. Твоя радость была чистой. Ты стояла и смотрела, как он корчится, как орёт, как слепнет — и тебе было хорошо.       Мурашки побежали по спине. Я не ответила. Просто сжала губы и уронила взгляд, делая вид, что ничего не слышу.       — О, не прячься, — продолжал он. — Это был не ужас. Не шок. Не паника. Это было настоящее удовольствие. Такой взгляд я видел у демониц в аду, когда они жарили своих мучеников. Такая радость не лжёт. Ты не испугалась — ты ликовала.       Я чуть не споткнулась, но один из мужчин поддержал меня за локоть.       — Осторожно. Всё в порядке, — пробормотал он.       А я в ответ — только кивнула. Всё в порядке, конечно. Абсолютно всё. Просто демон в голове ласково называет тебя похожей на обитательницу ада.       — Ты прекрасна, — прошептал он вдруг, сменив тон. — В тебе есть то, чего они боятся. Ты помнишь, не прощаешь, умеешь ждать. А теперь… ты начинаешь действовать. Это восхитительно.       В груди что-то сжалось, как будто он задел тонкую струну, которая давно висела напряжённой. Я вспомнила кровь. Её запах. Хлюпанье, когда Саул пытался шевелиться. Его слепое, беспомощное лицо.       И поняла: да. Это правда. Мне было не жаль. Ни капли. Он заслужил.       — Знаешь, что странно? — мысленно обратилась я к Давиду, позволяя себе снова коснуться той ниточки, которую он задел. — Я бы сейчас с радостью вернулась туда. В ту комнату. Просто… чтобы ещё раз взглянуть. Посмотреть, как он корчится. Как хрипит. Как ослепший зверь тянет руку в никуда. Я бы не моргнула. Не отвернулась. А наоборот — встала бы ближе. Чтобы рассмотреть получше…       — Ты не представляешь, как сильно ты меня радуешь, — отозвался Давид, и в голосе его появилась жажда. — Я чувствую, как ты меняешься. Как пробуждаешься. И мне всё труднее оставаться по ту сторону. Мне не терпится, Одри… встретиться с тобой. По-настоящему…       Я не ответила, но дыхание стало чуть тяжелее. Слова его щекотали изнутри, будто он тронул шею изнутри. И я не знала, чего хочу больше: чтобы он говорил, или чтобы замолчал.       Между тем, мужчина вёл меня по улице, направляясь к церкви. Свет только начинал прорезать крышу мира. Первые полосы зари просачивались сквозь тучи, дома ещё дышали сном, но церковь уже жила — окна в ней светились тусклым жёлтым.       Дверь была приоткрыта. Внутри пахло ладаном, пылью и холодной каменной плитой. Я не чувствовала ног, когда меня провели внутрь.       В зале было пусто, если не считать моего Отца. Он стоял у алтаря, в одной руке держал чашку с чаем, в другой — свернутый лист с утренним наставлением. Он был собран, выглажен, выбрит до синевы на щеках. Всё при нём. Как всегда.       Он обернулся, услышав шаги, и его взгляд сразу упал на меня. Лицо его потемнело.       — Почему она здесь? — спросил он, не повышая голоса, но в тоне уже вибрировала раздражённая сталь. — Почему не на наказании?       Мужчина, державший меня под локоть, отпустил руку.       — Пророк… произошёл инцидент, — начал он. — На Саула упала люстра… Он пострадал. Глаза… — он осёкся, явно не зная, как передать то, что сам не мог до конца осмыслить. — Это было… странно. Но она тут ни при чём. Совершенно ясно. Мы видели.       Отец несколько секунд молчал. Медленно опустил взгляд, затем снова поднял его на меня. Он изучал меня, выискивая тень лжи. Не находил. Потому что моё лицо было вылеплено из испуга. Прекрасного, идеального испуга.       — И как он? — спросил отец.       — Ослеп, — коротко ответил мужчина. — Жив, но… не видит.       Отец медленно провёл ладонью по подбородку. Пальцы слегка задрожали — почти незаметно. Потом он выдохнул и сказал:       — Значит, наказание всё же случилось. Не телесное… но, похоже, вполне действенное.       Я склонила голову, делая вид что согласна.       — О да, папуля. Испугалась. Вот только не она, — раздался смешливый голос Давида.       Злобная, тёмная улыбка расплывалась где-то глубоко внутри. Я стояла с покорным видом, опущенными глазами, с руками, сложенными перед грудью, как примерная дочь. Но во мне пульсировала радость.       Отец отвернулся.       — Веди её домой, — бросил он через плечо. — Сегодня она помолится. Покаянно. А затем — будет работать. Грех надо отрабатывать.       Я кивнула.       Да, конечно. Покаянно. Сложу руки. Скажу «аминь». И, возможно, даже заплачу — для убедительности.       Меня провели домой молча. По дороге вокруг стояла хмурая тишина, только шаги по гравию и редкие звуки пробуждающегося утра нарушали спокойствие. Я шла, притворяясь испуганной, но внутри меня всё кипело — мысли не давали ни минуты покоя. Когда дверь за мной закрылась, и я оказалась в своей комнате, тело устало рухнуло на постель, но сон не приходил.       Я лежала в темноте, глядя в потолок, и вдруг почувствовала, как голос Давида прозвучал в голове — мягко, почти ласково. Он ждал этого момента.       — Одри, — тихо начал он, — что тебя тревожит?       Я глубоко вздохнула и вслух ответила:       — Я так мало знаю о тебе. О том, кто ты есть. О том, как устроен твой мир. Расскажи мне… что такое ад? Ты ведь там живёшь, верно? А что насчёт небес? Что там? Кто в действительности Бог? И…       Давид тихо рассмеялся. Не злорадно и не насмешливо — скорее мягко, почти ласково, как взрослый, которого тронула наивность ребёнка.       — Ты жадная до истины, Одри, — прошептал он. — И это хорошо. Истина — яд для слепых, но пища для тех, кто решается смотреть. Я расскажу.       На мгновение всё вокруг словно стихло. Пространство между мной и Давидом сжалось до дыхания — я чувствовала его не как голос, а как присутствие, как жар под кожей.       — Ад… Да, я оттуда. Там действительно жарко. В воздухе часто витает пепел. Каменные полы, гул, что не стихает, будто само пространство стонет. Но не думай, что там только крики. Ад — это порядок. Жестокий, но точный. Там можно жить. Можно страдать. Можно служить. Там есть мучители, темницы, есть палачи. Но есть и улицы, где дети бегают босиком по раскалённым камням, смеются и не боятся. Ад не для всех одинаков.       Я не могла даже представить детей в аду. Но образ был странно живой, отчего-то… трепетно нежный.       — А кто правит Адом?       — Люцифер, — ответил он после короткой паузы. — Его имя тебе знакомо, правда?       Я кивнула, хотя он и не мог видеть.       — Но забудь всё, что ты слышала о нём. Он не пал из рая из-за гордыни. Его рождение — не сказка. Он родился в Аду. Сын прошлого Сатаны. Его отец был жестоким, как сама смерть, — настоящий тиран. Он не управлял, он властвовал. Люцифера он истязал с самого детства. Душил в нём сомнение, сочувствие, свободу. Но не смог задушить до конца. Люцифер его ненавидел… и всё же любил. Это — не парадокс. Это суть демона: помнить боль, быть ей закованным, и всё равно тянуться к свету, которого лишён.       Я молчала, чувствуя, как слова отзываются во мне чем-то ледяным и горячим одновременно.       — Его отец развязал войну, — продолжал Давид. — Глупую, кровавую, почти самоубийственную. И на поле той войны он умер. Пал от руки женщины. Той, что звали Вики Уокер.       Я удивлённо вскинула брови.       — Женщины?       — Да. Родилась на Земле. Она умерла — ещё молодой. Душа её попала в нашу школу. Она не была ни ангелом, ни демоном. Была непризнанной. В конце выбрала тьму.       — И убила его отца?       — Да.       — И что с ней стало?       — Вики избранница Люцифера. Вы на земле боитесь демонов, но уроженка земли делит кров с адским сыном. Она — доказательство того, что всё, во что вы верите, слишком упрощено. Что не существует только черного и белого.       — Ты с ними знаком?       — Да, мы знакомы. Но не так, чтобы сидеть рядом на троне или пить из одного кубка. Просто… несколько раз пересекались. Один раз — на главной площади, когда она сопровождала Люцифера в момент инаугурации. Второй — в библиотеке, мы говорили почти час.       Я не знала, что сказать. Только чувствовала, как по спине ползёт дрожь. Не от страха — от осознания того, как много скрыто от человечества.       — А рай? — спросила я, тише.       Давид помедлил.       — Рай… Я знаю о нём не так много. Там не так жарко. Не так громко. Светлый мрак, если так можно выразиться. Шепфа — тот, кто создал всё: и нас, и их, и даже пустоту между. Он не Бог, как это привыкли понимать люди. Он создатель. И он молчит. Он почти всегда молчит.       — Почти?       — Иногда его слышат. На грани жизни и смерти. Но это редкость. Небеса — упорядочены. У нас недавно отменили старый закон о неприкосновении. Раньше демон не мог быть с ангелом. Теперь — может. Но, знаешь, не все этому рады.       Я кивнула, хоть и знала, что он не видит. В его голосе было то же, что витало в нашей общине — запах перемен, которым боятся дышать.       — О школе, — продолжил он. — Там учатся молодые ангелы и демоны. И ещё те, кого называют непризнанными. Люди. Те, кто умер, но не попал в небытие. Они получают шанс. Не на искупление — на выбор. Им дают время, срок, и знания. В конце они решают, к кому примкнуть. Некоторые не выдерживают.       — А что случается с теми, кто не выдерживает?       — Небытие, — отозвался Давид глухо. — Пустота и тишина. Много людей попадает туда после смерти.       Я замолчала, обдумывая всё это. Было страшно и странно спокойно одновременно.       — А ты? — наконец спросила я. — Кем ты был, Давид?       — Родился я, как вы говорите, с серебряной ложкой во рту, — отозвался Давид, и в его голосе скользнуло что-то странное: то ли усмешка, то ли горечь. — В аду тогда ещё не было этого… порядка. Власть держалась на страхе, но мы были… семьёй. Какой-никакой. Отец любил меня. И брата тоже. Любил вполне искренне. До определённого момента…       Я подняла брови, затаив дыхание.       — У тебя есть брат?       — Был, — коротко ответил он. — Жуткий зануда. Слишком правильный, слишком спокойный. Всегда знал, как должно быть. И говорил об этом.       Он не углубился. И я не стала расспрашивать дальше. Показалось, что не стоит.       Мы говорили вплоть до утренней молитвы.       Когда в окно медленно прополз свет, я всё ещё лежала на спине, не сомкнув глаз. Давид говорил — нет, не проповедовал, не поучал — просто рассказывал. Без устрашений. Словно рядом был не демон, а кто-то свой, кто давно устал от образа чудовища.       Он рассказывал, как в аду время течёт странно: иногда быстро, как песок сквозь пальцы, иногда вязко, будто ты плывёшь через кипящее стекло. Что улицы — если их можно так назвать — похожи на каменные каньоны, где в щелях гнездятся глаза, а на углах порой шепчутся тени, способные свести с ума, если к ним прислушаться.       О жизни — его собственной — он говорил иначе. Теплее. Как вспоминают детство: с оттенком иронии и тенью боли. Упоминал друзей — тех, кто когда-то сидел с ним на черных балконах, курил сигареты и спорил о природе времени и свободы. Один из них, по его словам, был мастером на устрашающие иллюзии, но в душе — сентиментальный поэт. Другой умел вызывать молнии из пальцев и срывал их в танцах. Они устраивали пиршества в выжженных залах, освещённых кровавыми фонарями, со странным напитком — глифтом.       Я слушала. Втягивала каждое слово, как глотки воздуха, которых мне не хватало все эти годы.       После молитвы, где я изображала искреннее покаяние, меня отправили работать — сортировать посылки, привезённые с почты, подметать двор, проверять запасы в кладовке. Никто не обращал на меня лишнего внимания. Я была тенью. Смиренной. Покаянной.       Освободилась я ближе к вечеру, и решила проведать Рут, когда узнала, что Саула увезли в городскую больницу, а не оставили в поселении. Я направилась к дому Джона, держа руки в карманах и взгляд — на земле. Солнце уже клонилось к горизонту.       Джон открыл не сразу. Посмотрел на меня настороженно, словно ожидал у порога кого угодно, только не меня. Лицо его было серым от недосыпа, щетина неровно выбивалась на щеках, глаза покраснели. Я не стала юлить:       — Я хочу повидаться с Рут, — сказала тихо. — Ненадолго. Пожалуйста.       Он помедлил. Рука сжалась на косяке, а взгляд скользнул вглубь дома, будто он колебался не от недоверия, а от страха за меня. Наконец, выдохнул и кивнул:       — Только тихо. И недолго.       Я кивнула, не позволяя себе даже вздоха облегчения, и прошла внутрь. Дом был тихий, вычищенный, пах лекарствами, железом и чем-то ещё — тяжёлым, больничным. Рут держали в комнате, которая обычно служила палатой. Я шагнула внутрь.       Она лежала на узкой койке, вся мертвенно бледная. Её руки были туго замотаны бинтами почти до локтей — белизна ткани болезненно выбивалась на фоне серого пледа. Я сразу поняла: сухожилия. Они сделали это. Чтобы она не могла нормально писать. Отрезали язык — чтобы не могла говорить и повредили сухожилия, чтобы отнять у неё последний способ общаться.       Она услышала шаги и медленно повернула голову. Глаза. Только они в ней были живыми. В них сверкнула искра — облегчение, надежда, радость. Я не знала, как она узнаёт людей по шагам, по дыханию — но она знала, что это я.       — Х-гк… гг-аа, — вырвалось из неё. Слов почти не было. Лишь обрывки. Звук, который резал сердце. Она пыталась сказать «привет», или «ты пришла», или «Одри», — неважно. Я поняла. Она улыбалась — широко, искренне, по-детски — и в её улыбке было столько благодарности, что мне стало стыдно.       Я подошла ближе и села рядом, медленно, боясь, что могу расплескать эту тишину. Осторожно, двумя ладонями, я обняла её руку — ту, что ближе, ту, что уже не могла нормально держать ложку, ни нарисовать букву. Ладонь была горячей и сухой. Сердце билось под кожей — слабо, но живо.       — Не напрягайся, — прошептала я, наклоняясь ближе. — Не надо. Я всё понимаю. Всё.       Рут тихо выдохнула. Я почувствовала, как её пальцы дрогнули в моей ладони, пытаясь ответить на прикосновение — слабым жестом, эхом того, что больше не могла выразить словами.       — Мне так жаль, — сказала я, срывающимся голосом. — То, что они с тобой сделали… это… это невыносимо. Это ужасно.       Я не знала, как выразить всё, что рвалось наружу: гнев, боль, бессилие. Рут смотрела на меня так, будто всё это ей не нужно было слышать. Слов больше не было — ни у неё, ни у меня. Только молчание. И слёзы. Мои — не её.       Она лежала, как сломанная фарфоровая кукла, но в её взгляде была сила. Живая. Настоящая. Та, которую пытались уничтожить, но не смогли. Я сжала её руку крепче. А потом почувствовала слабые прикосновения.       Пальцы Рут дрогнули — сначала неуверенно, будто случайно. Я уже собиралась сказать, что всё в порядке, что ей не нужно ничего доказывать… но потом почувствовала: она продолжает. Снова и снова. Те же движения. Ногтем одного пальца она медленно царапала по моей ладони, как по пергаменту, оставляя на коже хрупкие, почти неощутимые следы.       Я застыла. Не сразу поняла. Но, глядя на неё, на сосредоточенное выражение на бледном лице, поняла — она пишет.       С трудом. С бешеным напряжением. Её глаза сжались от боли, но она не останавливалась. Проводила линию за линией, прерываясь, снова начиная. Я уловила:       «Д» — дрожащий полукруг.       «Е» — едва заметный штрих, и три коротких касания сверху.       «М» — неровная, как будто обожжённая, но понятная.       С каждой буквой моё дыхание учащалось. Горло сжалось.       «О» — почти просто кружочек, но я поняла.       «Н» — неуверенная, ломаная.       Я выдохнула, и сердце упало вниз.       «Т» — короткий, упрямый штрих, дрожащий в основании.       «У» — провалившаяся дуга, не доведённая до конца, но всё равно читаемая.       «Т» — повтор. Последняя черта, как выдох, как обрыв силы. Она задерживает руку на моей коже — будто просит: пойми.       «Демон тут».       Я резко подняла взгляд. Наши глаза встретились. В её взгляде не было страха. Только твёрдость. Она медленно кивнула.       Моё сердце билось в ушах. Я сидела с её рукой в своей, холодея.       Я сидела, словно прикованная к этому месту. Я знала, что это значит. Не догадывалась, не предполагала — знала. Рут видела его. Давид здесь. В этом доме. Совсем рядом. У Джона.       И вдруг она повела взгляд вниз. Не вбок. Не на дверь. А прямо в пол. Едва заметно, медленно, будто не хотела привлечь лишнего внимания. Но я поняла. Я проследила за её глазами, и всё встало на места. Подвал. Он был в подвале.       Грудная клетка стала тесной. Я с трудом сделала вдох. Давид не был где-то далеко, в тенях или снах. Он был здесь. Под моими ногами. Даже без языка, без возможности говорить или писать, Рут нашла способ сказать мне.       Я не выдержала. Наклонилась и обняла её. Крепко. Уткнулась лицом в её плечо, прижимаясь к ней всем телом, словно только так могла передать всё, что не умела выразить словами. Мои губы нашли её ухо, и я прошептала — так тихо, как только могла:       — Сара сбежала. Она на свободе. Она уже не здесь. Я сделала это… и сделаю ещё. Я тебя не оставлю, Рут. Я помогу тебе. Клянусь. Я всё сделаю. Всё.       Рут дрогнула. Словно внутри неё что-то разомкнулось. Словно что-то, давно сдавленное, расправило крылья — пусть и под кожей. Я чувствовала её дыхание. Быстрое. Дрожащие вдохи. Не от боли — от веры. Она верила мне.       Я отстранилась и увидела, как по её щекам текут слёзы. Тихие, бесконечно чистые. Беззвучные. Она не могла плакать вслух. Но могла плакать вот так. По-настоящему. Я подняла ладонь и бережно стёрла их. Словно вытирала пыль с хрупкого фарфора. Потом склонилась и поцеловала её в лоб.       Её кожа была холодной, как у спящей.       Я встала. Медленно. Мои ноги дрожали, но я стояла. Шагнула к двери, не оборачиваясь. Потому что знала — если обернусь, расплачусь. А плакать было нельзя. Больше нельзя.       Я вышла в коридор, и холодный воздух охватил меня. Пробрался под кожу. Всё, что я слышала — это гул крови в ушах и собственное дыхание.       Он здесь. Давид здесь. Я нашла его.       Теперь я знала, что делать. Осталось только одно.       Придумать как выпустить его наружу.