Порабощенная

      В детстве я часто бегала по тропам нашей деревни. Тогда всё казалось большим: улицы — длинными, дома — высокими, взрослые — всезнающими. Я знала каждый поворот, каждую кочку, каждый укромный уголок между сараями и живыми изгородями. Казалось, эта земля принадлежит нам, детям: мы играли, прятались, строили свои миры из пыли, камней и сухих листьев. Всё было простым… Мне нравилось это чувство — будто я дома и всё под контролем.       Но с годами то же самое пространство становилось другим: тропинки — узкими, как горло петли, стены — глухими, прячущими за собой чужие жизни. Я всё ещё знала каждый поворот, но теперь обходила их настороженно. Потому что всё это место, вся наша «деревня», была клеткой, а я в ней — не более чем зверёк, научившийся ходить по кругу. Здесь всё выглядело вычищенным: чистые дворы, ровные тропинки, отточенное распорядком поведение. Но внутри — под этой обёрткой — пряталась гниль. В людях. В словах. В домах. В подвалах.       Когда я вышла из палаты, где лежала Рут, ноги едва шевелились. В голове плавала гулкая ясность. Страшно было не то, что Давид здесь — а то, насколько естественно это ощущалось. Он больше не был тайной. Больше не был чем-то потусторонним. Он был близко. Всего в нескольких метрах подо мной.       В коридоре было пусто. Узкие окна давали совсем мало света — лишь бледные полоски на полу. Когда я подошла к лестнице, наверху раздался звук шагов. Через мгновение в проёме появился Джон. Белый свитер, аккуратные джинсы, знакомое утомлённое лицо. Он чуть наклонил голову.       — Всё в порядке? — спросил он, мягко, почти сочувственно.       — Да, — кивнула я с той самой покорной улыбкой, которую он хотел бы видеть. — Спасибо, что позволили мне повидаться с ней. Я уже ухожу, не переживайте.       Он чуть опустил подбородок, словно соглашаясь. На миг его взгляд задержался — может, и заподозрил что-то. Может, почувствовал. Но не сказал и не остановил. Просто кивнул, давая пройти.       Я не сбилась с шага. Прямо, спокойно, уверенно, я прошла мимо, будто это был обычный день. Толкнула дверь и вышла наружу, вдохнув холодный, сухой воздух.       Солнце клонилось к закату. Тени тянулись, вытягиваясь вдоль стен. И между ними я шагала одна — хрупкая, тонкая, незаметная. Но внутри кипело.       Я улыбнулась. Коротко. Коварно.       — Я нашла тебя, — подумала я.       — Спасибо, — отозвался он сразу. Его голос больше не звучал слабо, как эхо. Он был чёткий, живой, будто он стоял прямо рядом, просто вне поля зрения. — Я знал, что ты сможешь.       — Осталось понять, где ключ. Где чёртова дверь. И как мне её открыть.       — А ты не боишься? — прошептал он в моих мыслях. — Освободить меня? Что потом? Что будет, когда твоя рука коснётся замка? Когда мои руки снова будут свободны?       Я свернула за угол, пряча лицо от проходивших мимо женщин. Спокойная, немногословная, послушная. Но внутри…       — Я не боюсь. Я… Я хочу знать, что будет потом. Ты доказал, что мне не стоит тебя бояться.       Он молчал. Но в молчании было удовольствие. Гордость. Мягкое, почти ласковое одобрение.       — Хорошо, милая…       Я вошла в свою комнату и сразу же захлопнула за собой дверь. Прошла к кровати и села, сцепив пальцы.       — Нам нужен кто-то снаружи, — сказала я вслух. Мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Кто-то, кто может помочь, кто знает, как действовать. Тебя держат в подвале, чёрт знает на каких замках. Я даже не знаю, с чего начать. Может попробовать связаться с Зантарией?       Имя прозвучало почти случайно — как будто я его вытащила из давно забытого сна. Но внутри всё тут же сжалось в тугой узел, точно дёрнула за нитку чего-то опасного и важного одновременно.       Молчание затянулось, и я уже начала думать, что Давид просто решил не отвечать. Но потом — как из самой земли поднялось:       — Нет, — голос стал железным. Резким. — Нет, Одри. Даже не думай. Она — свободна. И пусть так и останется. Не хочу чтобы её заковали в цепи, как меня. Её нельзя сюда звать.       Я замерла. Всё в груди сжалось, как будто я не имела права даже думать в том направлении. Я вспомнила, как она тогда стояла у салона. Одинокая, злая, курящая, словно дым был продолжением её самой.       — Ладно. Не буду. Я обещаю.       В ответ — тишина. Но в ней было что-то мягкое. Он верил мне.       Если не Зантария… тогда только я. Только мои руки, ноги, голова и поселившийся в ней Давид. Я должна придумать всё сама. Пробраться туда. Найти замки, ключи. Найти его.       — Тогда мне нужно попасть в дом Джона, — пробормотала я вслух. — Мне нужно провести там достаточно времени, чтобы осмотреть всё. Чтобы понять, где ты.       Молчание в голове было внимательным. Он слушал.       — Значит, что-то со здоровьем. Это будет что-то простое… вроде лихорадки. Или головокружения. Слабость. Упадок. Что-то, что требует наблюдения, но не срочного вмешательства. Что-то, что даст мне право провести ночь в одной из палат.       Я встала и начала мерить комнату шагами. Тихо бубня себе под нос, я продумывала план до мелочей.       Где упасть. Когда. При ком. Как выглядеть настолько убедительно, чтобы поверили, но не насторожились. Каким тоном говорить. Куда смотреть. Даже то, как глубоко вдыхать, чтобы казаться ослабевшей, но не при смерти. Всё должно быть выверено. Без единого лишнего жеста, без дрожи, без сбоя.       Я представляла каждую реакцию и деталь: кто подойдёт первым, кто решит, что меня нужно отнести к Джону. Как он осмотрит. Какие вопросы задаст. Как отвечать. Как не попасться.       План складывался как головоломка — без спешки, но с настойчивостью. Я знала, что не могу позволить себе ошибку. Не здесь. Не сейчас. Не на этом этапе.       Всё должно быть точно. Идеально.       

***

      Через неделю настал тот самый день. Я проснулась ещё затемно, как и положено. Причесалась, натянула выцветший свитер, не дожидаясь, пока служанка разбудит. Сходила на утреннюю молитву. Работы было много — мне поручили вымыть лестницу у церкви, рассортировать пустые банки в кладовой и даже отнести несколько ящиков с солью к кухне. Я выполняла всё быстро, слаженно, ни разу не позволив себе оступиться.       Когда к полудню моя спина уже горела от усталости, я обернулась и с самой послушной улыбкой предложила помощь ещё:       — Могу отнести упаковки бумаги в школу. Всё равно иду мимо — заодно занесу.       Женщина с повязкой на голове, что отвечала за канцелярию, кивнула, не особо всматриваясь в меня, и махнула рукой:       — Неси. Они как раз просили.       Я подняла коробки — тяжёлые, неуклюжие, бумага громоздилась в два неровных ряда. Нести было неудобно, края врезались в ладони, бумага скользила, и с каждым шагом я чувствовала, как тяжесть растёт. Я шла медленно, как натянутая струна, с трудом удерживая на лице выражение старательности. Главное — довести до нужного места.       У самой двери школы я резко сделала вдох, пошатнулась — и словно провалилась в пустоту. Ноги будто стали ватными, мир потемнел. Я дала телу повалиться — резко, но не театрально. Коробки ударились о землю, рассыпались листами по дорожке. Бумага полетела, зашуршала. Я лежала, обмякшая, с закрытыми глазами, не двигаясь.       — Господи! — испуганный женский голос пронёсся где-то рядом. — Эй! Кто-нибудь, сюда! Она упала!       Сбежались. Кто-то зашуршал юбкой, кто-то уронил ведро, и звон отозвался в моих ушах гулом. Я чувствовала, как наклонились надо мной, тронули за щёку.       — Милая? Слышишь меня?       Я не отвечала. Только ровно дышала — как спящая. Как больная. Кто-то вздохнул и выпрямился.       — Надо отнести к Джону. Быстро.       Меня осторожно подхватили — за плечи, под колени. Чьи-то руки, натруженные, мужские, несли меня так, словно я была не телом, а грузом, который нужно просто донести. На меня почти не смотрели — здесь не было места сентиментальности. Но я чувствовала тревогу вокруг, суету, напряжение, как рой ос.       — Бедная девочка. Всё утро на ногах.       — Я же говорила — щёки красные. Ещё утром.       — Джон разберётся.       Гул голосов, шаги. Смена света — от дневного яркого до более приглушённого, домашнего. Меня внесли в дом Джона. Скрипнула дверь, зашуршали занавески. И вот — знакомое еле уловимый лекарственный запах. Дом, где пахло спиртом и порошками.       Я услышала голос Джона. Он звучал раздражённо, будто его выдернули от чего-то важного:       — Что случилось? Зачем привели?       — Она упала, прямо у школы. Не приходит в себя.       — Ну вот ещё. Отнесите в палату. Я сейчас занят.       — Но…       — Отнесите, я сказал. Потом посмотрю.       Снова шаги, руки. Меня донесли, уложили на койку. Ткань под спиной была прохладной, хоть и старой, но выглаженной. Пахло сушёными травами. Дверь за мной закрыли.       Я не открывала глаз. Слушала.       Снаружи гремела посуда. Джон ругался — не на меня, на кого-то ещё, возможно, на сына или пациента. Была суета, движение, но никто пока не приближался. Я лежала — как пустая оболочка. Безмолвная, неподвижная.       Дверная ручка едва скрипнула. Я услышала, как за ней остановились шаги. Короткая пауза — тот, кто стоял, на мгновение задумался, потом дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Джон. Его походка была размашистой, нервной. Он что-то пробурчал себе под нос, потом подошёл ближе, и я ощутила на лице лёгкое дуновение — движение воздуха, когда он нагнулся надо мной.       — Ну, — выдохнул он, — посмотрим, что у нас тут.       Я почувствовала, как в ноздри резко ударил резкий запах — крепкий, химический, с характерной горечью. Нашатырь. Он разъедал обоняние, и я вздрогнула всем телом. Рефлекс был почти неконтролируемым, но я как могла сделала его чуть запоздалым — будто организм просыпался медленно, с трудом.       — Ага, — удовлетворённо пробормотал Джон. — Жива.       Я открыла глаза. Медленно, как через мутную воду. Заморгала, сделала слабую попытку приподняться и тут же снова упала на подушку.       — Не надо, — хмуро сказал он. — Лежи. Дыши ровно.       Я слабо кивнула.       Он начал методично: подвёл к моим глазам фонарик и резко осветил зрачки. Он переключил взгляд на мои руки, проверил пульс — благо, сердце и так било тревожную дробь.       — Голову ударила? — спросил он сухо.       Я кивнула. Слишком медленно, будто сам жест отдавался болью.       — Где?       Я положила руку на затылок.       — Тошнит?       — Немного, — прошептала я, с трудом разлепляя губы.       Он фыркнул. Где-то позади послышался шелест бумаги — он делал записи. Потом вновь подошёл ближе и потрогал лоб.       — Температуры нет. Но ты бледная. И зрачки… — он хмыкнул. — Ну, ясно.       Он вздохнул, как человек, у которого каждый день — двадцать таких обморочных.       — Сегодня останешься здесь. Никаких резких движений. Сон, вода, и, если не будет тошноты — вечером немного еды.       Я снова кивнула. Покорно. Послушно. Ровно так, как от меня ждали. Он что-то ещё пробормотал себе под нос и вышел. Дверь закрылась. Щелчок. Потом — его шаги, удаляющиеся вглубь дома.       Я подождала. Несколько минут. Достаточно, чтобы шаги окончательно затихли, и в доме наступила тишина — не мёртвая, а выжидающая. Дыхание стен. Поскрипывание половиц, дерева в углах. Я лежала без движения, считала удары сердца. Один. Два. Три.       Потом резко села.       Никакого головокружения, никакой слабости. Я была собрана, как никогда. Голова работала чётко, а мышцы — как натянутые струны. Я осторожно сбросила с себя покрывало и ступила на пол, передвигаясь, почти не дыша.       Первым делом — к шкафчикам. Невысокий, но широкий белый стеллаж с потёртыми дверцами. Замка не было. Щёлк. Я открыла одну из створок и начала рыться — быстро, но аккуратно. Баночки, пузырьки, блистеры. Я вытаскивала по одному, читала мелкий, дрожащий от волнения текст на этикетках.       «Анальгин». Нет. «Настойка валерианы». Нет. «Фенобарбитал». Почти. И — наконец — «диазепам». Таблетки. Снотворное и успокоительное, сильное. Несколько лет назад мне доводилось разбирать лекарства, привезённые из города. От скуки я читала инструкции и помнила: действует долго, особенно в нужной дозе.       Осталось измельчить.       Я огляделась — и заметила на столе маленькую фарфоровую чашку. Высыпала туда таблетки, раздавила их обратной стороной ложки, растёрла в тонкий серый порошок. Он лёг ровным слоем на дне. Быстро, почти на автомате, я свернула крошечный конус из обрывка аптечного рецепта, пересыпала порошок внутрь, туго скрутила, спрятала свёрток в носок. Всё — за минуту. Максимум за полторы.       Внутри всё тряслось. Виски гудели.       — Давид… — прошептала я, опускаясь на колени рядом с кроватью. — Ты здесь? Скажи хоть что-нибудь.       Тишина. Ни тени отклика. Ни его голоса. Ни ощущения его присутствия.       Я замерла, вглядываясь в пол, словно могла найти его там — в щелях, в темноте между досок. Вспомнила, как он звал меня, как его голос шевелил что-то внутри, как жар проходил по коже, когда он касался моего сознания. А теперь — пусто. Пустота, будто он исчез.       Я сжала зубы. Нет. Не исчез. Он не может. Он где-то здесь. Просто… не отвечает. Возможно, отдыхает.       Я вздрогнула и быстро встала. Лишние мысли — прочь. Сейчас всё должно быть по плану. Никакой паники. Я снова легла в постель, натянула покрывало, и улеглась на бок, лицом к стене.       Свет сквозь окно уже стал приглушённым, и по стенам поползли длинные, медленные тени. Где-то в доме хлопнула дверь. Скрипнула лестница. Джон всё ещё был там. Я слушала каждый звук. И ждала…       

***

      Вечер наступал слишком медленно. Часы будто застряли. Я лежала, не шевелясь. Где-то в глубине дома хлопнула дверь — тяжело, коротко. Голос. Мужской, глухой. Несколько шагов, ещё одна дверь — и я услышала, как Джон с сыном уходит на ужин.       Моё сердце дернулось вперёд, как зверь, сорвавшийся с цепи.       Я вскочила.       Движения были точными и отработанными. Я пересекла комнату в два шага, тихо приоткрыла дверь, на мгновение замирая, прислушиваясь. Дом словно задержал дыхание. Я выскользнула в коридор и на цыпочках побежала по деревянному полу.       Дверь в нужную комнату была приоткрыта. Тонкая щель. Я тихо толкнула её локтем и вошла.       Комната Джона была тесной и пахла металлом, пеплом и лекарствами. На тумбе — стакан. Прозрачная вода в нём, капелька за капелькой, отражала тусклый свет лампы. Я достала из носка свёрток, развернула его быстро, и высыпала порошок прямо в воду. Он сразу начал растворяться, окрашивая воду в лёгкий сероватый оттенок. Я взяла стакан, покрутила его, чтобы порошок размешался, и поставила на место.       Всё.       Это было всё, что я могла сделать.       Я выскользнула из комнаты обратно, не оглядываясь. Закрыв за собой дверь в палату, я села на кровать, руки дрожали — не от страха, от накала.       Спустя примерно час он вернулся.       Стук двери. Короткий кашель. Скрип мебели — он сел.       Может быть — взял стакан. Может быть — выпил.       Я не знала. У меня не было глаз. Не было ушей за той стеной. Я только ждала.       Минуты растягивались, становясь липкими, невыносимыми. Я снова легла. Не засыпая, не расслабляясь. Просто лежала, вслушиваясь в каждый звук.       И вдруг — храп.       Низкий, тяжёлый, с рывками, как будто он был уже далеко по ту сторону сна. Я медленно села. Поднялась. Подошла к двери и снова осторожно выскользнула в коридор.       Комната Джона была тёмной. Лишь лампа на тумбочке всё ещё тлела жёлтым светом. Он лежал на кровати, спиной к двери, дыхание гулкое. Я подошла ближе и с удовольствием отметила — стакан пуст.       Он в отключке.       Внутри меня что-то вспыхнуло — не радость, не восторг, даже не облегчение. Это было азартом. Чистым, стальным. Как когда ты выигрываешь партию, зная, что осталось только сделать последний ход.       Я выскользнула из его комнаты с той же тишиной, с какой вошла. Поставила стул под ручку двери его сына, подперев углом спинки. На всякий случай.       Вернувшись к врачу, я шагнула к деревянным шкафам, вдоль стены и стала рыться. Шаг за шагом. Ящик за ящиком. Пузырьки с растворами, бинты, старая аптечная книжка, мерные ложки, пачка стерильных салфеток. Мне нужны ключи.       Я прошлась к другой стене и открыла шкаф с замком — отмычка из шпильки, спрятанная в поясе, легко справилась. Навык остался с детства, когда мы с сестрой тайком воровали дополнительную порцию сладкого из кладовой. Внутри — инструменты. Стетоскопы, шприцы, коробка с капельницами. А за ними, на задней стенке — несколько ключей. Я забрала их, пряча в карман.       И тут — щелчок. Под ногой.       Я замерла. Мельчайший, но отчётливый — скрип древесины. Знакомый до дрожи. В моей комнате был такой же тайник.       Я опустилась на колени. Пальцы дрожали, но работали уверенно. Я поддела краешек доски ногтем, потом вставила шпильку — как рычаг. Доска приподнялась. Медленно. С протестующим скрежетом. Я зацепила её сильнее и подняла полностью.       Тайник.       Внутри — узкий отсек, выдолбленный прямо в полу. Там лежали три шприца с густой, ядовито-зелёной жидкостью. Слишком яркой. Нереальной. Плотно закупоренные. И… ещё одна связка ключей — тяжёлая, с коваными головками. Старые. Не от дома. От чего-то другого.       Я вытащила их. Сердце стучало в висках, будто предупреждало. Что-то в этих ключах было неправильным. В их холоде — словно металл помнил, что именно они отпирали.       Я спрятала первую связку обратно в ящик, а вторую — убрала под свитер, за пояс. И вышла.       Дом был погружён в сон. Половицы вздыхали под моими шагами. Я пробиралась по коридору, скользя вдоль стен, как тень. Я спустилась на первый этаж. Обошла кабинет, кухню… и — нашла. В самом дальнем углу, между лестничным пролетом и стенной нишей — неприметная дверь. Почти вмурованная в стену. Она просто стояла в тени, старая, выкрашенная под цвет обоев, с облупившейся ручкой и тусклым пятном от ладони — там, где её открывали. Много раз и часто.       Я положила ладонь на холодный металл. Она не была заперта. Тихий щелчок. Я замерла, слушая — не шевельнётся ли что-нибудь за моей спиной. Но в доме по-прежнему царила тишина нарушаемая только храпом хозяина.       Осторожно приоткрыв дверь, я вошла внутрь.       Ударила влажная, кисловатая прохлада. Из стены торчал выключатель — старый, с пожелтевшей пластиковой накладкой. Я щёлкнула. Мигнула лампа под потолком, и погреб залился тусклым жёлтым светом, бросив длинные тени от полок и банок.       Я спустилась по бетонным ступенькам, держа руки близко к телу, не желая лишний раз прикоснуться к чему-то. Погреб выглядел самым обыкновенным. Старые полки, покрытые пылью. Закрутки в банках: огурцы, варенье, помидоры, компоты — каждая подписана аккуратным почерком. Пыль на стекле отражала свет, придавая комнате мутность.       Ничего. Просто погреб. Просто еда. Я уже почти отвернулась, как вдруг взгляд упал на пол.       Следы.       Неглубокие, но отчётливые царапины, вытянувшиеся дугой по пыльному бетону. Они вели от угла, к большому деревянному шкафу, стоящему так, будто он всегда был там. Но пол говорил обратное. Шкаф регулярно сдвигали. Одним и тем же движением.       Я подошла ближе. Ощупала его бока, проверяя на ощупь — не прикручен ли. И, убедившись, что он лишь опирается на стену, уцепилась за боковую стойку и потянула.       Он скользнул с глухим скрежетом, точно недовольный тем, что его тревожат. За ним — голая стена. И… дверь. Настоящая. Железная. С замком и ржавыми петлями. Краска облезла, вокруг замочной скважины — стёртая латунь. Запирали не раз.       Я встала перед ней, ощущая, как в животе сжимается холодная петля. Это оно. Я знала.       Я вытащила связку ключей из-за пояса, один за другим вставляя их в замок. Щёлк. Мимо. Скрежет. Мимо. Третий. Тугая прокрутка, звон металла — и замок поддался.       Я положила ладонь на холодный металл. Вдохнула. И потянула её на себя.       Дверь с глухим, скрипучим стоном распахнулась. Запах ударил сразу. Резкий, насыщенный, плотный. Он въедался в кожу. Металл и кровь. Я замерла на пороге, глотая воздух, как рыба, выкинутая на берег. Глаза начали привыкать к полумраку — свет из погреба скользнул внутрь, пробежал по пыльному каменному полу и наткнулся на железные прутья в глубине комнаты.       Я сделала шаг, затем ещё. Ноги словно налились свинцом, но я шла. Не помню, как преодолела это расстояние. Только знала: должна. Всё, что было до этого — мысли, страх, план, ночь — всё осталось за дверью. Здесь начиналось другое. Настоящее.       Он тут.       За прутьями. На коленях. Его тело было полуобнажено, плечи напряжены, спина согнута. Огромные крылья — вывернутые, изломанные — были прибиты к каменной стене ржавыми гвоздями, такими длинными, что металл искривился от удара. Кровь густо запеклась на них, превратив их в чёрно-бурые тряпки, лишённые света. От крыльев к полу вела цепь кровавых подтёков. На груди — натянутые золотые нити. Я уже видела их во сне, который послал мне Давид.       Лицо… Боже. Он выглядел ещё более изувеченным чем во сне. Губы растрескались. Щёку пересекала глубокая, засохшая рана. Кудри были склеены кровью. Голова была опущена, подбородок почти касался груди.       Меня скрутило изнутри. Я пошатнулась. Мир поплыл, а ноги не выдержали. Я схватилась за решётку, чтобы не упасть, и почувствовала, как в горле поднимается паника: он мёртв. Они убили его. Я не успела.       Но — звон. Тихий, хрупкий, почти неуловимый.       Цепи.       Они чуть дрогнули, когда он вдохнул. Лёгкий наклон плеча. Едва заметное движение ладони, прикованной к полу.       Он жив.       Я застыла, вцепившись в решётку. Смотрела не в силах заговорить, не в силах даже заплакать. Всё замерло — и сердце, и разум. Только взгляд — цеплялся за него, как будто этим я могла удержать его жизнь.       Он был здесь. Жив, но искалечен.       — Давид… — прошептала я, сама не узнав собственного голоса. Слова вырвались изнутри, как боль, как надежда, которую я так долго сжимала в кулак, чтобы не расплескать.       Он не отреагировал сразу. Только лёгкое дрожание плеч. Веки дёрнулись. Потом — снова. И, наконец, он медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову.       Его лицо вспыхнуло слабыми отблесками света, и я едва не упала на колени от этого взгляда. Он смотрел на меня, словно сквозь пелену, но узнавание вспыхнуло мгновенно. Его глаза увлажнились, а уголки растрескавшихся губ дрогнули — измождённо, криво, но в этом была улыбка. Настоящая.       — Одри… — выдохнул он хрипло. Его голос был будто скрип ржавого гвоздя по стеклу. Но я слышала его. Слышала так ясно, как если бы он сказал это внутри меня.       Слёзы затопили глаза, и я сделала шаг к решётке, кивнув.       — Да. Это я, — прошептала. — Я пришла, нашла тебя. Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.       Дрожащими руками вытащила связку ключей. Металл звенел, сливаясь с моим дыханием, с плачем в груди. Перебирала один за другим, почти не видя из-за слёз. Один — не подходит. Второй — щелчок. Решётка подалась.       Я открыла её — медленно, чтобы не скрипнула слишком громко, — и проскользнула внутрь, едва не споткнувшись о цепи. Он почти не двигался, но глаза не отрывал от меня.       Я подошла сзади. Его крылья… Господи.       Они были иссечены, израненные. Сухожилия стянуты, кости вывернуты. Толстые гвозди вбитые глубоко, почти до шляпки. Я натянула рукава свитера на ладони, обхватила первый гвоздь и потянула, расшатывая. Стена старая, крошилась под пальцами, осыпалась серой пылью. Кожа горела, но я не отпускала. Он застонал — приглушённо, сквозь зубы, — а я лишь сильнее вцепилась. Второй. Третий. Когда вышел последний, оба крыла повисли и он издал долгий, сдавленный выдох. Но не упал.       Я наклонилась и, стараясь не дрожать, размотала с его груди золотые нити. Они больно царапали меня за каждое прикосновение, но я продолжала, пока последний виток не упал к ногам. Его грудь вздымалась неровно, больно, но свободно.       Я опустилась на колени рядом. Ткань штанов на коленях мгновенно намокла — его кровь была повсюду. Густая, пахнущая железом и чем-то иным — чуждым. Я наклонилась к замкам на его лодыжках. Ключ вошёл. Провернулся. Щелчок. Потом — на запястьях. Ещё два. Последний дался туго — он словно прирос к железу. Но я справилась.       Он пошатнулся. Я едва успела подхватить его — и он обмяк у меня на руках. Рухнул и позволил себе отдаться. Я прижала его к себе, чувствовала, как его дыхание бьётся мне в шею — медленно, с хрипом, но живо.       Живо.       — Тсс… — прошептала я, зарываясь в его слипшиеся от крови кудри. Мои пальцы скользили по его спине, по рубцам, по выступающим позвонкам. — Всё хорошо… Давид, ты свободен. Я с тобой. Я здесь. Всё будет хорошо…       Он хватался за меня, как утопленник за воздух — всеми силами, всеми остатками жизни, что в нём ещё теплились. Его пальцы вцепились в мою одежду, кожа жадно искала прикосновения. Он тёрся о мою шею, утыкаясь лицом в её изгиб, вдыхал прерывисто, шумно, словно никогда больше не сможет надышаться. Его дыхание было горячим, сбивчивым, почти лихорадочным — и в нём сквозила тоска, страсть, благодарность и какая-то слепая, дикая жажда быть рядом. Жить.       — Я здесь, — прошептала я снова. — Я вытащу тебя. Просто держись.       Я попыталась подняться. Ноги дрожали, как после лихорадки, кровь на коленях уже впиталась, превратилась в тёмные пятна, но я поднялась. С трудом, почти срывая дыхание. Его крылья мешались, волочились по полу, застревали в выступах, царапались о камень.       — Потерпи… — выдохнула я, перехватывая его под плечи, крепче прижимая к себе. Он пошатнулся, но не упал. Опирался на меня, словно я была его единственной опорой.       Мы добрались до двери. Я толкнула её плечом. Свет погреба хлынул внутрь, как предвестие свободы. Давид застонал, сжал зубы. Свет обжигал его глаза. За все дни в темноте даже этот тусклый луч стал невыносим. Я зажмурилась от яркости, но не остановилась.       Всё его тело било мелкой дрожью. Он был слишком слаб, чтобы идти самостоятельно, я должна была вести его — потому мы тащились, как один изломанный организм: шаг — рывок, вдох — снова шаг.       Я подтягивала его, перехватывала, чувствовала, как кровь с его спины размазывается по моей одежде. Его крылья цеплялись за стены, за ящики, за полки. Один раз он споткнулся, и мы чуть не упали оба, но я подставила колено и снова поднялась.       Когда мы выбрались из погреба, я ненадолго остановилась. Дом молчал. Джон спал. Всё было погружено в сон, и лишь ночная тишина звенела в ушах.       — Пошли, — выдохнула я и почти на руках повела его к выходу. Дверь скрипнула. Слишком громко. Я замерла, прислушалась. Только храп.       Шаг за шагом — и мы за пределами дома. Я не верила. Почти не верила, что смогла.       Ночное небо распахнулось над нами. Без звёзд. Без луны. Только чернота. Я сделала шаг за порог. Потом ещё один.       Лес. Нам нужен лес.       Давид дышал в моё плечо. Иногда судорожно, иногда почти беззвучно. Он был жив. Он шёл рядом. Я тащила его, как бы ни было тяжело. Его крылья, теперь свободные, оставляли следы в земле, мрачно шуршали по сухим веткам, царапались, но были с ним.       Тропинка становилась всё плотнее — деревья теснились, пытаясь спрятать нас, наклоняясь ветвями, как руками. Земля была мягкой, и каждый шаг оставлял за собой след.       Я вела его туда, где никто не ходил. Где никогда не появлялись ни дети, ни взрослые. Моё место.       Маленький, заросший ручей в самой глубине чащи. Узкий, холодный. Его дно было усыпано тёмной галькой, а над ним свисали ветки ив — как занавеси, скрывающие его от мира. Я нашла его ещё ребёнком. Здесь я училась плакать без звука. Здесь я мечтала о мире, которого не знала. Сюда я прятала свои самые страшные чувства. Сюда я привела его.       Давид почти не держался на ногах. Его дыхание — порывистое, хриплое — становилось всё тише. Он цеплялся за меня не силой, а нуждой. Я тащила его, упираясь пятками в мох, пригибаясь, огибая корни, обходя острые ветки. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.       Когда мы добрались до ручья, я рухнула на колени рядом с ним. Он медленно осел рядом, почти беззвучно, как умирающий зверь, спрятавшийся в последний раз.       Я нырнула в заросли по левую сторону, за стволом старого вяза, и достала то, что спрятала здесь несколько дней назад — рюкзак. Плотный, старый, с вытертым ремнём. Внутри — одежда. Штаны и рубашка. Мужские. Слишком большие для меня, но подходящие ему. Их я стащила в прачечной. Украла. Бессовестно. Без сожалений.       — Потерпи, — прошептала я и села рядом. — Сейчас станет легче. Обещаю.       Я взяла его под плечи, медленно и осторожно подтянула ближе к воде. Его крылья зашуршали по камням. Один раз он застонал — коротко, глухо, не желая, чтобы я услышала. И внутри меня всё сжалось.       Я опустила руку в воду — холодная, даже ледяная, но чистая. Ручей журчал, не зная, чью кровь смывает. Я зачерпнула воды и осторожно полила ему на волосы, разбирая пальцами его слипшиеся кудри. Кровь с них стекала багровыми лентами, и вода сразу уносила их прочь, растворяя в гальке.       Он не шевелился, только изредка вздрагивал, от холода или боли… я не знала.       Когда волосы стали чище, я опустила его голову на траву. Он лежал тихо, глаза прикрыты, губы чуть приоткрыты, дыхание — слабое, как у больного после жара.       Я встала, скинула свитер, осталась в майке, по телу пробежал холодок, но я не дрогнула. Упала на колени у воды, оторвала рукав, смяла в комок и начала полоскать его. Сильно. До хруста в пальцах. Грязь, кровь — всё уходило.       Потом я вернулась к нему. Села рядом и, как могла, начала обмывать тело. Сначала лицо — аккуратно, осторожно, словно боялась причинить ещё больше боли. Потом грудь ранее изрезанную золотыми нитями. Кожа распухла, ссадины кровили. Я касалась только чистых участков, едва прикасаясь к ранам. И вдруг, впервые увидев его без кровавых пятен, заметила: у него есть пирсинг. Возможно, дело рук Зантарии.       Я выжимала ткань снова и снова, вода окрашивалась красным. Тёмным, почти чёрным. Запах крови бил в ноздри, но я уже не отворачивалась. Я не знала, что именно я делаю. Я не была лекарем. Не умела спасать. Но я делала всё, что могла.       Я закончила смывать с него кровь и опустила ткань в воду, позволяя ей унести последние следы боли и плена. Потом оглянулась на рубашку, что лежала рядом, и на мгновение задумалась: как надеть её на него? Крылья — огромные, с острыми кончиками и кожистыми перепонками — казались невозможным препятствием. Я смотрела на них с каким-то благоговейным трепетом. Они были ужасными. И… прекрасными. По-человечески страшными, но всё же завораживающими. Приземлёнными, но величественными. Как сам Давид.       Я не решилась — не потому, что побоялась коснуться, а потому, что не могла понять, как не причинить ему боль. Он и так выглядел так, будто каждый вдох даётся ему с боем. Поэтому я просто набросила рубашку спереди.       Я села рядом, поджав колени к груди. Воздух был прохладным, и трава начала намокать — ночная влага, как всегда, незаметно пропитала землю. Но мне было всё равно. Я смотрела на него. Его грудь чуть приподнималась в рваном, неровном ритме. Лицо побледнело, но с него исчезло напряжение. Он просто лежал. Наконец — без оков.       Не заметила, как глаза начали слипаться.       Пыталась удержаться в сознании, просто прислониться к дереву, но сжалась в комок и незаметно провалилась в сон.

***

      Когда я открыла глаза, небо уже давно было светлым. Пахло сыростью и хвоей.       Первое, что я почувствовала — это мягкое тяжёлое тепло, укрывающее меня. Рубашка. Но… я ведь ей не накрывалась? Я приподнялась. Давид сидел вдалеке, спиной ко мне. Сгорбленный. И тогда я услышала это.       Хруст. Скрежет. Потрескивание, как если бы кто-то ломал кости разделывая мясо. Я замерла. Его крылья… двигались.       Нет. Они втягивались. Проваливались в кожу, в плоть, медленно, неестественно. Прятались внутрь. Я не могла понять, как такое возможно. Это выглядело как жутко болючая магия…       Он тихо шипел, через зубы, пытаясь сдержать стоны. Его пальцы вонзались в траву, плечи дрожали. Бессознательно я издала короткий испуганный вздох.       Он услышал.       Медленно, с усилием, он обернулся.       Его лицо было бледным, лоб блестел от пота, глаза покраснели — но губы дрожали в улыбке.       — Всё хорошо, — сказал он. Голос был хриплым. — Почти не больно.       Я смотрела на него — и сразу поняла: врёт. Ему было невыносимо. Но он не хотел, чтобы я это видела.       — Давид… — прошептала я, садясь ближе.       Он не ответил. Только опустил взгляд. В тусклом предрассветном свете его спина чуть поблёскивала — там, где совсем недавно были крылья, теперь оставались красные полосы, как шрамы, пульсирующие на коже.       Я смотрела на его спину — и только теперь заметила. Кожа, которую я очищала ночью, уже выглядела иначе. Шрамы выцвели, синяки — поблёкли, а рваные раны от золотых нитей стали уже не такими алыми. Они затягивались сами. Не как у людей. В разы быстрее. Точно тело вспоминало, как быть целым.       — Они… исчезают, — прошептала я, потянувшись рукой к его плечу, не дотрагиваясь, только почти. — Ещё недавно ты был весь в крови.       Он слегка повернул голову, улыбнулся уставшей, но мягкой улыбкой.       — Преимущество бытия демоном, — тихо сказал он. — Регенерация. Тело само справляется.       — Почему тогда раньше ты не заживал?       Давид опустил взгляд.       — Потому что был в цепях, — хрипло произнёс он. — Эти оковы… они не просто удерживают. Они зачарованы. Не дают нам, восстанавливаться. Блокируют всё. Даже боль не проходит. Только скапливается. Только гниёт внутри.       Я обвила его руками. Молча. Без лишних слов. Просто прижалась, тёплая, живая. Мне хотелось, чтобы он знал: я рядом.       — Я так рада, что ты свободен, — выдохнула я в его шею. — Ты не должен был так страдать. Никто не должен.       Он развернулся ко мне, осторожно, будто не веря, что может — и обнял в ответ. Сжав крепко, почти жадно. Его пальцы сомкнулись у меня на спине, и я почувствовала, как они дрожат. Он держал меня так, будто я была его последней надеждой. Как будто я была всем.       — Я тоже рад. — Его голос был у самого моего уха. — За тебя. За то, что ты свободна. Я чувствовал это, когда ты пришла… ты уже не такая, как раньше.       — Что? А какая я была раньше?       — Подчинённая. Тихая. Сломанная, — он мягко провёл рукой по моим волосам. — Ты стала сильной, Одри.       Я не знала, что ответить. Просто прижалась ближе, уткнувшись в его грудь.       Давид рассмеялся — тихо, чуть хрипло.       — Вживую твой голос… ещё приятнее, — он коснулся моего подбородка, поднял лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Когда ты говорила раньше — это было как эхо. А теперь ты рядом. Настоящая.       Я покраснела, не в силах выдержать его взгляда. Но не отстранилась.       Он снова прижался — лицом к моей шее, вдыхая меня. Медленно. С наслаждением. Его вдохи были глубокими, почти звериными, он вбирал в себя каждый след моего тела, кожи, моего тепла. Я чувствовала, как он дрожит — не от холода, а от сдерживаемого напряжения, голода. Не телесного, а… большего.       — Ты моя спасительница, — прошептал он, чуть касаясь губами моей кожи.       Давид опустил губы на мою шею, сразу смело и жадно, словно долгое время сдерживал эту жажду. Его дыхание — горячее, тяжёлое — обжигало меня. Он укусил кожу, оставляя острый след боли и желания, а затем провёл языком, будто метил территорию, делал её своей.       По шее поползли жгучие поцелуи — быстрые, твёрдые, не давая мне ни единого шанса отстраниться. Я чувствовала, как тело начинает гореть, как с каждым его движением внутри всё сжимается и разгорается одновременно.       В его объятиях исчезали все мысли — осталась только одна живая, неистовая потребность. Я не хотела сопротивляться. Напротив — поддалась этому приливу, и тихо вздохнула ему в ухо, едва сдерживая стон.       Я почувствовала, как его лоб мягко коснулся моего. В этом жесте было что-то почти трепетное — странная, неожиданная нежность, от которой у меня на секунду сбилось дыхание. Мои ладони лежали у него на груди, и я даже не пыталась их отнять. Впервые за долгое время я чувствовала себя… не просто в безопасности, а нужной.       В его глазах вспыхивали искры, его дыхание было близко, так, что стоило чуть наклониться — и наши губы соприкоснулись бы. Я ждала. Неосознанно. Я не была к этому готова, но и не хотела убегать.       И вдруг… всё исчезло. Его дыхание. Его близость. Он отодвинулся и шумно выдохнул.       — Прости…       Я моргнула, словно возвращаясь из транса. В груди болезненно кольнуло, будто меня вдруг лишили тепла.       — Всё в порядке, — прошептала я, но мой голос дрогнул. Мне стало неловко. Я не привыкла к такому вниманию. Никогда раньше со мной не обращались так… искренне, с несдерживаемой трепетной жаждой. Не как с вещью. Не как с телом. А как с кем-то живым.       Смущение подступило волной — горячей, щекочущей, липкой. Я отстранилась, осторожно освободившись из его рук, и поднялась. На коленях пыль и запёкшаяся чужая кровь, одежда смята, ладони дрожат. Я отряхнулась, не глядя на него.       Боже… что я творю?       Я спасла его. Пришла под покровом ночи, нарушив все правила, рискуя. Давид жил у меня в голове, нашёптывал мне в снах, в мыслях. Даже однажды взял под контроль мои руки, заставив меня коснуться себя так, как я никогда не осмелилась бы сама. Это было жарко, грешно и невозможно забыть. Всё перепуталось. Реальность и воображение смешались, как вода и кровь.       Он шагнул к реке, легко, будто не чувствовал усталости, боли, ни следов, что до сих пор виднелись на его коже. Я смотрела, как он стягивает с себя штаны, всё те же — грязные, порванные, пропитанные кровью и пылью, — и скидывает их на траву у самого берега.       Мои пальцы невольно сжались, взгляд дёрнулся в сторону, но тело не двигалось — словно приросло к месту. Я чувствовала: он не остановится на этом. И, действительно, он просунул большие пальцы под пояс тонкой, когда-то белой, теперь запятнанной кровью и землёй тканью белья — и также легко, без тени смущения, стянул его с себя.       Я резко отвернулась, вдох перехватило в груди.       Слишком быстро. Слишком откровенно. Слишком близко. В груди закололо — от смущения, волнения и чего-то большего.       Он стоял спиной, но мне хватало и этого, чтобы почувствовать, как по позвоночнику пробегает дрожь. Даже в его молчании было что-то вызывающее.       — Хочешь посмотреть? — лениво бросил он через плечо, будто прочитав мои мысли. Голос его был тягуч, насмешлив, пропитанный влажной ленью, как после вина.       — Нет, — почти задохнулась я, прикусив губу. — Конечно нет.       Он рассмеялся — негромко, хрипло, с какой-то издёвкой, но не жестокой, а игривой.       — Прости, — его голос был тёплым, по-доброму насмешливым. — Совсем забыл, как вы, люди, относитесь к наготе. Для нас это не проблема, мы не навешиваем на тело столько… сложностей.       Сказал он, входя в воду. Краем глаза я смотрела. Не могла отвернуться. Он двигался неторопливо, вальяжно, наслаждаясь каждым касанием воды. Вода покрыла его по пояс, потом по грудь, и лишь когда он нырнул полностью, я позволила себе обернуться полностью.       Он вынырнул, встряхивая головой. Вода стекала по его телу тяжёлыми каплями, струилась по шее, по ключицам, по животу, и я снова поспешно отвела взгляд, чувствуя, как щеки пылают.       — Всё ещё не смотришь? — донеслось до меня весело. — Обидно.       — Давид…       — Что?       — Прекрати.       — А что именно? Быть собой?       — Ты… ты говорил со мной, когда я была одна. Когда мне было страшно. Когда я чувствовала себя ничтожной. Я думала, я с ума схожу. А теперь ты здесь, настоящий. Голый, в реке, разговариваешь со мной как ни в чём не бывало.       — А ты стоишь на берегу, красивая, храбрая и живая, и всё ещё сомневаешься, реальность ли это?       Я не ответила.       Он вздохнул и поплыл ближе к берегу. Вода колыхалась вокруг него, лаская его тело. Он всё ещё был красив. Слишком. И я всё ещё — боялась себе это признать.       — Не подходи, — тихо сказала я. — Пожалуйста.       Он остановился.       — Хорошо.       Несколько долгих секунд мы просто молчали. Тишина была живая, напряжённая. Где-то вдалеке потрескивали насекомые. Он ещё мгновение стоял неподвижно в воде, а потом резко нырнул, исчезнув с тихим всплеском, будто сама река поглотила его, сделав своей частью.       Поверхность воды всколыхнулась. Первое, что я заметила — это кончики его крыльев. Они медленно, широко расправлялись под водой, затем — над ней, всплывая, как тёмные лепестки, вкрадчиво покачиваясь на образовавшихся волнах. Каждое движение было бережным, внимательным, почти благоговейным, как если бы он очищал не тело, а реликвию.       Он вынырнул. Вода стекала с его лица, с шеи, с плеч, каплями падала по изгибу позвоночника, задерживаясь на изгибах крыльев. Он стоял в реке по пояс, грудь поднималась и опускалась с каждым вдохом, а руки — медленно, вдумчиво — скользили по перепонкам. Сначала одна сторона: пальцы прочищали пространство между тонкими перепонками и изогнутыми костями, он смывал с них следы плена. Потом другая. Движения его были почти священными.       Я смотрела на это, затаив дыхание. Он был не человеком. Совсем нет. Но всё в нём было живым, и почему-то — страшно красивым. Особенно сейчас.       — Давид… — вырвалось у меня. Он не ответил, но я знала — он слушает. — Нам… нам нужно вернуться. Надо забрать Лили. И Рут тоже.       Он замер. Медленно обернулся, не переставая тереть крыло, и посмотрел на меня. Его лицо потемнело — не в злом смысле, нет, а словно на него опустилась тень прошлого, болезненная, плотная. Он кивнул. Медленно. С пониманием. Давид выпрямился. Вода стекала с его крыльев, и теперь он смотрел прямо на меня.       — Вернёмся. За обеими. Только чуть позже. Мне нужно набраться сил, чтобы меня снова не поймали.       — Спасибо, — тихо сказала я, почти не веря, что он согласился сразу, без уговоров, без условий.       Он чуть склонил голову набок, внимательно, почти изучающе глядя на меня.       — Я конечно помогу тебе, Одри. А что, были сомнения?       Я чуть улыбнулась — устало, но искренне.       — Было слишком много случаев, когда люди отворачивались. Даже те, кто клялся быть рядом.       — Я не человек, ведьмочка, — напомнил он, и снова вернулся к своему крылу, осторожно проглаживая тонкую, будто полупрозрачную перепонку, стирая с неё остатки крови.       Я присела на корточки у самого берега, не спуская с него глаз.       — К вечеру они должны зажить, — продолжил он, — чуть окрепнут. Тогда мы отправимся откачивать меня.       — Зажить? — переспросила я, нахмурившись. — В смысле… «отправимся» с ними? При чём тут твои крылья?       Он приподнял брови и в его глазах вспыхнул огонёк.       — Одри, — сказал он тоном, каким взрослые объясняют очевидное детям. — Это наш транспорт.       — Что?.. — спрашивала я, уже понимая что он имеет в виду.       — Крылья, милая. Мы полетим.       Он сказал это так спокойно, что мне захотелось вжаться в землю.       — П-полетим? — я сбилась. — Ты хочешь сказать… что будешь нести меня?       Он ухмыльнулся, довольный, как кот, которому налили сметаны.       — Ну, ты же не думаешь, что мы на своих двоих далеко уйдём? — он встряхнул крыльями, и вода из них брызнула в стороны, как будто он только что освободил их от ещё одного слоя плена. — Там, в деревне, уже наверняка поднят шум. Демон исчез из подвала. Кто-то вскрыл замки. Вечером к врачу попала девушка. А потом — тишина. Никого. Ни его, ни её.       Он бросил на меня выразительный взгляд.       — А кто у нас из девушек пропал как раз в ту же ночь?       Я молчала. Он не обвинял — он дразнил. Но в этом было напряжение. Мы оба понимали, насколько быстро всё может сорваться.       — Они наверняка ищут. И то, что нас до сих пор не обнаружили — почти чудо, — добавил он уже серьёзнее. — Но чудеса — не вечны. Нужно двигаться.       Я сглотнула, чувствуя, как страх медленно поднимается вверх, от живота к горлу.       — Я… я не умею летать, — пробормотала я, не понимая, что несу.       — Зато умею я, — рассмеялся он. — Но ничего, я тебя покатаю. На ручках.       — Это не смешно, — попыталась возразить я, но голос всё равно предательски дрогнул.       Он направился к берегу, вода с тихим плеском стекала с его тела. Я снова опустила взгляд в землю — смотреть на него, мокрого, обнажённого, было выше моих сил. Даже спина его казалась вызывающе красивой. Даже следы плена не умаляли этой дикости, этой хищной грации, которая двигалась в нём с каждой каплей воды.       Я слышала, как он приблизился к рюкзаку, который я принесла с собой. Он возился с тканью, выжимал воду из волос, и, не поворачиваясь, заговорил:       — Ты предусмотрительная, — сказал он с явным одобрением. — Даже одежду захватила. — Я польщён. Вижу, что в рюкзаке есть и твои вещи. Ты вся в моей крови, — он сказал это мягко, но серьёзно. — На руках, шее, щеках, ногах. Иди в воду, — добавил он, спрятав крылья и натягивая сухую рубашку. — Обещаю, не буду смотреть. Клянусь. Хотя это будет испытанием…       Я вскинула на него взгляд — он стоял уже почти одетый, только застёгивал пуговицы, но улыбка на его лице была игривой.       — Давид…       — Что? — он вскинул руки. — Я честно, Одри. Встану спиной. Закрою глаза. Даже уши, если надо. Или уйду на два десятка шагов, — мужчина сделал театральный поворот, демонстративно отвернувшись. — Видишь? Я — сама добродетель.       Я захотела бросить в него чем-то тяжёлым. Но на дне этой злости было другое — смешливое, мягкое, опасное тепло. Он создавал вокруг себя такое пространство, в котором даже стыд казался не унижением, а частью доверия.       Я опустила руки к ремню штанов, поколебалась, потом вздохнула и кивнула — больше себе, чем ему.       — Хорошо. Только не подглядывай.       — Да у меня крылья большие, я могу ими всё себе закрыть, — отозвался он невинным тоном.       — Давид!..       — Молчу, молчу, — засмеялся он и добавил, уже серьёзнее: — Всё под контролем.Здесь безопасно. Пока ты со мной — никто не посмеет даже приблизиться.       Я глубоко вздохнула и, стараясь не думать о том, что за моей спиной стоит он, быстро расстегнула ремень штанов, скинула всё на берег и шагнула в реку. Вода была холодной, но приятной — особенно сейчас, когда тело было уставшим, а кожа — липкой от пыли, грязи и засохшей крови.       Я не задерживалась. Обмылась быстро, сосредоточенно, почти механически, стиснув зубы, чтобы не думать, не вспоминать. Лишь раз бросила взгляд через плечо — Давид стоял всё так же, спиной ко мне, скрестив руки на груди. Я даже не ожидала, что он и правда не станет подглядывать. Но он действительно не смотрел.       Выйдя из воды, я поспешно натянула на себя чистую одежду — простую, лёгкую, но сухую. Рубашка, длинные штаны на шнурке, старые кеды. Всё немного велико, всё чуточку не по мне — но как же хорошо ощущать себя чистой.       Я медленно подошла к демону, и в этот момент мой живот издал оглушительное урчание. Настолько громкое, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Давид не обернулся, но я знала — он услышал.       — По звуку, — сказал он лениво, — ты вот-вот умрёшь.       — Очень смешно, — буркнула я, опуская рюкзак. — На самом деле я… кое-что взяла. Совсем чуть-чуть.       Я опустилась на землю, развернула тканевый узелок. Там были сухая лепёшка, кусочек вяленого мяса и немного сушёных ягод — всё, что удалось схватить незаметно перед побегом.       — Умница, — сказал Давид, наконец обернувшись. — Сильно не наешься, но хоть не рухнешь в обморок на полпути.       — Хочешь?       Он покачал головой:       — Нет. Я не голоден. А ты — должна восстановиться. Без сил ты мне не помощница.       Я пожала плечами, начала есть. Еда была пресной, но казалась вкуснейшим блюдом. За день я ни разу не вспомнила про голод, только сейчас он обрушился на меня с тяжестью. Давид сел рядом, на расстоянии, не слишком близко, и не слишком далеко.

***

      День прошёл в разговорах. Так приятно было слышать его голос рядом, а не только в голове. Мы говорили обо всём — вспоминали детство, глупые истории и взрослые травмы. Солнце почти исчезло. Всё вокруг стало серо-синим, словно выцветшая ткань. Небо потемнело, и с первыми порывами ночного ветра пришёл холод. Я поёжилась, инстинктивно натянув рукава на кисти, и зябко сжала плечи.       — Мёрзнешь? — тихо спросил он.       — Немного, — призналась я, сжавшись. — Возле воды… да и одежда тонкая.       — Иди сюда, — сказал он спокойно. — Прижмись ко мне.       Я нахмурилась.       — Давид…       — Не бойся. Я контролирую температуру тела. Могу согреть тебя.       Я колебалась. Долго. В груди боролось что-то странное — и тревожное, и притягательное. Но холод оказался убедительнее страхов. И я придвинулась ближе.       Он расправил крылья, подождал, пока я устроюсь рядом, и укрыл нас. Приобнял, прикрыл, как пледом. И тут же я почувствовала: от его тела исходил ровный, глубокий жар. Совсем не обжигающий — как от тёплого камня, лежащего на солнце весь день.       Я прижалась к его боку. Он был на удивление неподвижным — почти не дышал. Я позволила себе закрыть глаза.       — Спасибо, — прошептала я.       Он не ответил. Только чуть крепче прижал крыло. Я хотела ещё что-то сказать — может быть, глупость, может, что-то серьёзное… но слова растворились, как дым. Глаза слипались. Тело тяжело оседало в мягкую дрёму, и я сама не заметила, когда перестала различать границу между бодрствованием и сном.       Покой. Тепло. Тишина.       И рядом — он.