Порабощенная

      Боль пришла первой.              Не человеческая — чуждая, рвущая, опаляющая изнутри, будто меня протащили через собственное тело, вывернули наизнанку и не потрудились собрать обратно. Сознание вернулось рывком, жестко, как утопающий, которого выдёргивают из воды.              Грудь вспыхнула жжением — резким, до тошноты. В животе пульсировало что-то горячее, влажное, колючее. Я попыталась закричать, но звук так и не вышел. Боль сжала горло, перехватила воздух изнутри, не оставив ни шанса.              Я вдохнула снова — судорожно, рвано, с хрипом, словно училась дышать заново. Каждый вдох отзывался вспышками по всему телу, каждое движение казалось ошибкой. По ощущениям только спустя вечность до меня начало доходить, что холодного пола под спиной нет.              Подо мной было мягко.              Я моргнула, силясь сфокусировать взгляд. Надо мной раскинулся незнакомый потолок, низкий, тёплый по цвету, увешанный пучками сушёных трав. Они свисали вниз, касались друг друга, источая терпкий, горьковатый запах. Между ними — полки с баночками, склянками, колбами, наполненные мутными настоями и тёмными порошками.              Медленно повернув голову, я увидела большие, черные крылья и их владелицу. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, и только тогда смогла рассмотреть демоницу.              Она стояла ко мне боком, перебирая на столе пучки высушенных стеблей. Лица не было видно — только плавная линия шеи, чёрные волосы, собранные в узел, и светлый, матовый отлив кожи. Тень её крыльев дрожала на стене, пока она сортировала травы.              — …Вы… — слова сорвались из меня хрипом. — Где я?..              Женщина не обернулась сразу. Сначала она аккуратно завернула пучок трав в ткань, затем положила его в миску, и только после этого повернула голову к мне.              — Выкарабкалась, — сказала она. Спокойно, как факт. Без радости и без жалости.              Голос был низким и мягким. Она подошла ближе.              — Я — Мора, — произнесла демоница и остановилась рядом. Склонила голову — слегка, изучающе. — Ты очнулась раньше, чем я ожидала.              Руки у неё были с острыми ногтями, но движения — удивительно бережные. Она осторожно коснулась бинта у меня под рёбрами, проверяя рану. Я вздрогнула, когда повязка, успевшая присохнуть, начала отходить от кожи.              Мора не отстранилась.              — Клинок почти справился со своей задачей, — тихо сказала она. — И дело было даже не в ране.              В душе.              Я растерянно моргнула, не до конца понимая, о чём она говорит. Мора посмотрела мне прямо в глаза — без нажима, без попытки напугать. Просто честно.              — Твою душу пришлось сшивать по кусочкам. От удара клинком Азраэля она почти покинула тебя. Такое почти никто не выдерживает.              Слова медленно оседали во мне, как камни в мутной воде. Сшивали… мою душу?              Она продолжила всё тем же спокойным тоном:              — Ты могла не очнуться. Ни здесь, ни где-то ещё. — Мора выпрямилась и убрала руки. — Скажи спасибо тому, кто принёс тебя сюда. Возможно, именно его упрямство удержало тебя.              Я замерла, чувствуя, как в груди тяжело и неровно толкнулось сердце.              Давид…              Мора протянула руку и помогла мне подняться. Ладонь у неё была тёплая и крепкая — в этой силе чувствовалась уверенность, от которой по спине пробежал холодок. Она взяла что-то вроде кожаного ремня, коротко посмотрела на меня и надавила на челюсть, вынуждая открыть рот. Ремень лёг на зубы.              — Прикуси… Терпи, — добавила она строже. — Сейчас будет очень больно.              Я не успела и вдохнуть.              Её ладонь резко ударила между лопаток. Воздух вышибло из груди. Меня согнуло, колени подогнулись, и я рухнула на пол. И тогда пришла боль.              Она вспыхнула внутри спины. Что-то разрывало кожу, пробиваясь наружу. Я сцепила зубы на ремне и всё равно закричала — глухо, сквозь сжатые челюсти. Мир дрожал и расплывался. Казалось, меня раскрывают изнутри, до самой кости.              Под лопатками что-то росло и двигалось, жгло так сильно, что я едва могла дышать. А потом кожу прорезал холодный поток воздуха. Боль на мгновение стала острее — и вдруг схлынула, тяжёлая и опустошающая.              Я лежала, дрожа и тяжело дыша, не понимая, что произошло. За спиной что-то дрогнуло. Медленно, неуверенно — новые мышцы пытались понять, как им двигаться. Шуршание. Я обернулась настолько, насколько позволяла слабость.              За моей спиной поднимались крылья — большие, чёрные. Перья густые, тяжёлые, на кончиках тёмные капли крови. Они расправлялись осторожно, впервые пробуя воздух.              Мора смотрела на меня с лёгким, почти недоверчивым удивлением.              — Ничего себе… — тихо сказала она. — И правда сработало, — она кивнула сама себе. — Теперь ты почти одна из нас.              Я села, чувствуя, как руки сами тянутся к спине — будто я могла удержать то, что только что выросло из меня. Крылья шевелились почти самостоятельно, осторожно пробуя пространство. Каждый шорох перьев отзывался в теле странной смесью боли и восторга.              Я неловко дёрнула правым крылом. Оно откликнулось — тяжело, с запозданием, и дрожь прошла вдоль позвоночника. Я замерла, прислушиваясь к новому ощущению. Попробовала снова — уже осознанно. Где-то глубоко под лопаткой напряглась незнакомая мышца, сильная и чужая. И всё же — моя.              Сердце колотилось слишком быстро. В голове смешались ужас, изумление и какая-то непрошенная радость.              Я попыталась сосредоточиться, не двигаться вслепую, а представить само движение — как расправляется перо за пером. Крыло почти послушно откликнулось. Боль ещё жила в спине, но уже отступала, уступая место лёгкости — странной, непривычной, будто моё тело вдруг стало больше прежних границ.              Это невозможно, твердил разум. Я не могла пережить такое.              И всё же я дышала. Чувствовала. Двигалась. С каждой секундой росло другое ощущение — принадлежности к чему-то большему, тёмному и сильному. Оно пугало, но одновременно завораживало.              Мора стояла рядом и наблюдала. В её взгляде не было ни осуждения, ни спешки — только внимательное изучение. На мгновение мне даже подумалось, что я — первый удачный исход её рискованной попытки.              Я посмотрела на неё, пытаясь понять, как принять эту новую часть себя — крылья, которые казались одновременно оружием и продолжением моего тела. Мысли путались. Страх перед силой. Непонимание. Остатки боли. И удивление от того, что я всё ещё жива.              Но под всем этим росло другое чувство — чистое и почти пугающее в своей ясности: я никогда не чувствовала себя настолько живой.              Я взмахнула уже обоими крыльями. Они поднялись тяжело, но управляемо. Воздух за спиной всколыхнулся, травы и подвешенные пучки под потолком дрогнули.              Мора едва заметно улыбнулась. В этой улыбке было спокойствие — и тихое одобрение. Словно она знала: я справлюсь.              И хотя разум ещё не успел осмыслить, кем я стала, а тело продолжало подрагивать от пережитого, я впервые ощутила вкус того, что значит быть… иной.       

***

             Смена сущности не далась мне легко — ни телу, ни разуму. По словам Моры, я провела у неё больше недели, хотя мне казалось, что прошёл один бесконечный день, растянутый между бредом и болью.              Я почти не помнила этого времени — лишь обрывки. Жар, от которого мутилось сознание. Зуд под кожей, такой невыносимый, что я, рыдая, раздирала руки до крови. Мора удерживала меня за плечи, заставляла дышать, пока раны стягивались прямо у меня на глазах.              Она говорила, что это нормально. Что небеса меня не принимают. И произносила это так спокойно, будто ничего иного ожидать не стоило.              Клинок Азраэля, по её словам, не просто ранит — он стирает. Уничтожает душу, оставляя после себя пустоту. То, что я всё ещё существую, было либо чудом, либо чьим-то упрямством. Либо вмешательством сил, о которых я предпочитала не думать.              Моё тело, объясняла Мора, уже не человеческое. Но разум цеплялся за прежние законы. Отсюда — боль, срывы, ночные крики, от которых я просыпалась в слезах. Иногда я слышала собственный вопль раньше, чем открывала глаза.              Она заставляла меня тренироваться — не физически. С новыми мышцами проблем не было. Гораздо тяжелее оказалось другое: контроль. Контроль над появившимися вспышками ярости, над внезапными приливами силы, над тем, что кипело во мне под кожей, требуя выхода. Демоническая природа рвалась наружу — грубая, жадная до свободы. Мора требовала удерживать её, сжимать в кулак, направлять.              Ритуалы давались ещё тяжелее. Горькие зелья, от которых сводило желудок. Круги из пепла, в которых я стояла, пока темнело в глазах. Ледяные символы на коже — от их прикосновения тело сводило судорогой. Мора говорила, что без этого я бы рассыпалась. Человеческая душа и демоническая оболочка сопротивлялись друг другу, и им нужно было время, чтобы срастись, перестать разрывать меня изнутри.              Иногда я ненавидела её. Иногда верила каждому слову — потому что только она понимала, что со мной происходит. Иногда мне казалось, что я уже в Аду.              Но с каждым приступом боли я ощущала перемену. Что-то внутри становилось крепче. Чётче. Жёстче. И когда я впервые взмахнула крыльями, не зашипев от боли, Мора внимательно посмотрела на меня и тихо произнесла:              — Начинаешь рождаться заново.              И это было страшнее всего.       

***

             «Одри в твоём доме».              Мир сузился до этих четырёх слов.              Я не успел ни вдохнуть, ни выругаться — мысль уже вспыхнула и погасила всё остальное. Вскочил с каменной скамьи так резко, что двое непризнанных отшатнулись. Один выронил учебник. Их испуг я отметил краем сознания — и тут же отбросил.              Крылья распахнулись сами.              Воздух ударил гулко и тяжело, листья на ближайших деревьях сорвались и закружились в резком вихре. Несколько ангелов обернулись, вскинув головы, но я уже поднялся над ними — вспышка алых крыльев, сорванная пыль, тень, скользнувшая по плитам.              Я не контролировал ни силу взмахов, ни высоту. И не собирался. К чёрту технику. К чёрту осторожность. Мне нужно было только одно — увидеть её. Убедиться, что это правда. Или ложь. Хоть что-то.              Я рвал небо так, будто оно пыталось удержать меня. Ветер свистел в ушах, отбрасывал волосы назад. Глаза слезились от скорости, и я не разбирал — от ветра это или от того, что внутри.              Школьные башни быстро остались внизу — ровные линии, светлый камень, ухоженные сады. Всё сжалось в бесцветное пятно. За школой разверзался чёрный разлом, прорезанный красными щелями. Обычно туда спускались медленно, прикрывая глаза от пепла. Сегодня я даже не моргнул.              Сложив крылья, я нырнул вниз. Воздух засвистел в ушах. Пепел полоснул по лицу, но боли я не почувствовал. Внизу вспыхивали оранжевые языки лавы, и их отблеск скользил пятнами по коже.              Дом.              Я расправил крылья у самой земли, резко гася падение — скалы мелькнули слишком близко. Под подошвами загрохотали камни. Впереди раскинулась красная долина и узкая тропа, которую я знал наизусть. Я мог пройти её с закрытыми глазами.              Но сегодня я не шёл.              Я рванул вперёд, почти касаясь камней, ускоряясь с каждым взмахом крыльев.              Одри. В моём доме. Живая. Или просто… там. Я не позволял себе додумывать. Но впервые за этот месяц — месяц горя, бессонных ночей и пустоты — во мне вспыхнула надежда. Настоящая, болезненная.              И чем ближе становился дом, тем сильнее билось сердце.              Я распахнул дверь так резко, что она едва не слетела с петель, и ворвался в дом. В нос сразу ударил знакомый запах энергии — терпкая, густая вишня, смешанная с чем-то тёплым и родным. Он прошёл сквозь меня, заставив сердце сбиться с ритма.              Её энергия. Моей ведьмочки. Моей Одри.              Я влетел в гостиную — и увидел её.              Сдержаться не получилось.              Без слов, без осторожности я оказался рядом и обхватил её обеими руками, прижимая к себе так, будто боялся, что она растворится, если ослаблю хватку. Она была тёплой. Настоящей. Живой.              И в этом простом ощущении я заново учился дышать.              Меня трясло. Я чувствовал каждый её вдох, каждое движение. Губы сами нашли её лицо — поцелуи выходили неровными, поспешными, почти отчаянными. Словно я пытался вернуть всё — пропущенные минуты, ночи ожидания, страх, который не отпускал ни на миг.              — Я люблю тебя… люблю… люблю тебя… — слова срывались бессвязно, но каждое было правдой.              — И я люблю…              Внутри всё горело. Тревога, страх, радость и облегчение сплелись в одну плотную, почти болезненную волну. Я не понимал, где заканчиваюсь я и начинается она.              Адские стены, запах пепла, тишина дома — всё исчезло.              Осталась только она. И мой голос, рвущийся наружу, полный отчаяния и любви, в которой я боялся, что уже никогда не смогу признаться.              Одри засмеялась и мягко отстранила меня, беря моё лицо в ладони. Я невольно отступил на шаг — и реальность передо мной изменилась.              За её спиной раскрылись крылья. Большие, чёрные, с густыми блестящими перьями. Они были идеально соразмерны её телу, в них ощущались сила и грация. При каждом движении раздавался лёгкий шелест, а огни на стенах скользили по глянцевой поверхности перьев, как по тёмной воде.              Я застыл, не в силах отвести взгляд. Внутри всё сжалось — от восхищения, от потрясения, от силы чувств, которые едва помещались во мне. Передо мной стояла Одри — моя Одри, — но теперь в ней было нечто большее. Чужая и знакомая одновременно. Нежная и опасная. Светлая — и в то же время принадлежащая тьме. Та самая девушка, когда-то запуганная и хрупкая, теперь носила за спиной крылья.              — Ты… — выдохнул я, чувствуя, как перехватывает горло. — Демоница?              Она улыбнулась. В её глазах не было ни холода, ни жестокости — только тёплый, спокойный свет. Одри коротко кивнула.              Этот простой, уверенный жест что-то разорвал во мне. На губах сама собой расползлась почти безумная улыбка, и я шагнул вперёд, прижимаясь к ней, впиваясь в её губы с жадностью, которой не мог сдержать. За всю свою вечность я не испытывал такого — меня будто распахнули изнутри. Счастье, облегчение, благодарность — и осознание того, что теперь я не потеряю её через короткие человеческие десятилетия.              Я обнял её крепко, почти отчаянно и лишь когда её пальцы мягко скользнули по моей спине, я понял, что плачу. Слёзы текли свободно, горячо, без стыда. Она почувствовала это сразу. Осторожно взяла моё лицо в ладони, подняла мне подбородок, заставляя встретиться с её взглядом.              — Ты чего? — тихо спросила она так просто, будто мы были не в моём доме в Аду, а на обычной земной кухне под тёплым светом лампы.              Я всхлипнул — пусть видит.              — Я думал, что потерял тебя… — голос сорвался. — Что ты погибла из-за меня… Я не уберёг.              Она коснулась моих губ пальцем — мягко, но настойчиво. Я замолчал. Крылья за её спиной едва заметно дрогнули.              — Это не твоя вина, — сказала она спокойно. — Не смей винить себя. На Земле меня больше ничего не держало.              Она глубоко вдохнула, пробуя новый воздух, новый мир.              — И как бы то ни было, — добавила она, — я рада продолжить своё существование здесь. С тобой…              Я снова притянул её к себе — теперь осторожнее, почти бережно, словно касался чуда. Внутри всё ликовало и дрожало от невероятного облегчения. Она жива. Она рядом. И теперь время больше не стоит между нами.       

***

             Со встречи с Давидом прошло несколько дней, и все они пролетели в его объятиях. Казалось, он восполнял ими весь месяц, что я провела у Моры — и даже все годы до того, когда мы ещё не знали о существовании друг друга. Он держал меня за талию, за запястья, за ладони. Касался плеча, проходя мимо, притягивал ближе. Я смеялась, обнимала его в ответ, дразнила: «У нас впереди целая вечность». И это слово — «вечность» — зажигало в его глазах огонь, который разгорался всё ярче в глубине зрачков.              Когда я, наконец, уговорила его показать мне мой новый мир за пределами спальни, сердце всё равно колотилось, как у человека. Волнение было странным, двойным: я уже месяц жила на небесах с Морой, мельком видела сам Ад, но теперь предстояло выйти в него по-настоящему — стать частью этого мира.              Мора привела меня к Давиду домой в тот день, когда решила, что я готова, и тогда мне удалось лишь поверхностно осмотреться. Всё казалось чужим, неправильным, одновременно слишком ярким и слишком мрачным. Но Давид не лгал: здесь действительно можно жить. Ад не был тюрьмой, как рассказывали на Земле. Он был… другим. Горячим, диким, нетерпеливым — но живым.              Мы шли по тропе из чёрного камня, и жар поднимался от земли ровными волнами, обжигая голени. Я всё ещё привыкала к этому — к теплу, которое не спадало никогда, даже ночью. Но вместе с ним я видела и красоту, скрытую за огненными всполохами: как по небу тянулись линии, похожие на северное сияние, как под скалами мелькали тени демонов-зверей, напоминающих земных оленей, как плющи и ярко-красные цветы, оплетающие дома, распускались на рассвете.              И дети. Маленькие демонята прыгали по камням, переговаривались, смеялись — почти как земные. Ну… почти.              Я вздрогнула, когда одна девочка, лет пяти, радостно стукнула двумя костями, будто это были игрушечные кубики, и начала строить из них башню. Её глаза светились мягким алым светом, маленькие крылья дергались от восторга. Она выглядела невинной — если не смотреть на то, чем она играла.              Я невольно прижалась к Давиду ближе. Он почувствовал это сразу: его рука скользнула по моим крыльям, успокаивая, и притянула меня к себе.              — Не бойся, — тихо сказал он, склонившись к моему уху. — Здесь дети быстро привыкают к тому, что для вас… непривычно. Ничего страшного. Это просто кости. Давным-давно никому не принадлежащие.              Я попыталась выдохнуть ровно, но всё равно держалась за него. Сейчас он был моей единственной опорой в мире, где всё дышало жаром и силой.              Давид вёл меня за руку, комментируя всё вокруг так тепло и живо, словно показывал не Ад, которым меня пугали всю жизнь, а прекрасный оазис на Земле. Я ловила себя на том, что смущаюсь, когда он замечает мой восторг — он буквально расцветал, видя, что мне здесь нравится.              Мы вышли на центральную площадь. Я ожидала чего-то мрачного, но она была… величественной. Каменные плиты, гладкие и тёмные, отражали красноватое свечение над головой. Между огромных валунов струились потоки энергии — похожие на дым, только плотные, искристые. Они били из земли как фонтаны, а дети бежали к ним играть, хватали эти нити руками, лепили из них фигуры. Один парень постарше поймал поток, вытянул его и сделал из него меч, который тут же рассыпался пылью. Я смотрела, затаив дыхание.              Давид усмехнулся, заметив моё лицо:              — Не переживай. Они так играются. Ничего опасного. Максимум — пальцы пощиплет.              Мы шли дальше, и передо мной вырос огромный дворец Сатаны. Он был высечен из гигантской чёрной горы, а наверху тянулись остроконечные шпили, будто когти. Я невольно замедлила шаг.              — Величественный… — только и смогла прошептать.              — Прошлый Сатана это любил, — хмыкнул Давид. — Люцифер здесь почти не появляется.              Внутрь мы не заходили, но прошли мимо широких ворот, и я увидела трон — огромный, грубый, сложенный из переплетённых костей. Черепа были настоящими, без магии, без иллюзий. Их было много, разных размеров, соединённых так искусно, что вся конструкция казалась единым живым организмом.              Потом он увёл меня дальше — туда, где Ад жил своей обычной жизнью. Мы прошли через район, напоминавший смесь старых земных рынков, которые я видела во время редких вылазок из поселения, и чего-то совсем чуждого. Демоны торговали оружием, ритуальными вещами, даже чем-то вроде еды… если это можно было назвать едой. На одном из прилавков я заметила нечто, похожее на искрящееся сердце — оно тихо пульсировало, словно было живым.              — Это нормально? — спросила я.              — Для Ада? Более чем, — улыбнулся он и лёгким движением укрыл меня своим крылом, защищая от слишком назойливого запаха.              Дальше он показал мне места, где любил проводить время: огромные балконы с видом на целый адский каньон, каменную дорожку, ведущую к небольшому водопаду из лавы, заброшенную школу магии, которую давно не использовали, но стены всё ещё гудели от старых заклинаний.              — Здесь мы веселились в школьные времена, — сказал он, показывая тёмную арку с граффити, оставленными какими-то демонами. — Ну… как веселились. Дрались, спорили, сжигали что-то.              Я рассмеялась, будто впервые за месяц смогла вдохнуть полной грудью. Но сквозь восхищение и лёгкий страх, сквозь тепло его руки, я чувствовала главное: Давид искренне хотел, чтобы Ад стал для меня родным. Чтобы я не просто выжила здесь — а жила. И рядом с ним это казалось возможным.              В конце дня, хоть я и не знала, что он настал — солнца здесь не было, и о вечере мне сказал сам Давид, — он предложил встретиться с Зантарией. Сказал, что девушка, несмотря на свою показную циничность, спрашивала обо мне и волновалась. Я согласилась сразу — и сама не ожидала, насколько успела проникнуться этой синеволосой демоницей. В её язвительности было что-то родное.              Мы поднялись в воздух, и я ловила себя на том, что улыбаюсь каждый раз, когда Давид поглядывал на меня, проверяя, получается ли лететь. После того как я упрямо отказалась залезать ему на руки, он стал особенно внимателен, в любой момент готовый подхватить. Мне всё ещё было трудно управляться с новыми пернатыми частями тела: мышцы, которых раньше не существовало, ныли и дрожали, движения отдавались лёгким покалыванием в лопатках. Но у Моры я старательно училась ими владеть и уже могла держаться в воздухе на коротких дистанциях. Давид смотрел на меня такими влюблёнными глазами, словно в этом неуклюжем полёте он видел что-то одновременно героическое и невероятно сексуальное.              Мы подлетели к огромной пещере, и я раскрыла глаза шире, не скрывая восторга. Внутри всё было залито мягким, живым огнём от факелов в стенах. Я слышала о земных ночных клубах, хоть сама никогда не могла побывать в них, и это место, наверное, можно было назвать адской версией одного из них. Огромные стены были покрыты черно-красными граффити — яркими, дерзкими. На полу ковры с узорами сливались в единый орнамент.              По описанию это место действительно напоминало то, о котором рассказывала Зантария, когда упоминала знакомство с Давидом. Я ощущала лёгкую дрожь ожидания — совсем не страха, а трепет перед новым, неизведанным миром, частью которого я теперь была.              Демоница заметила нас сразу. Она сидела в одной из ниш в стенах — нога на ноге, словно королева местного хаоса, — и резко повернула голову, уловив нашу энергию. В её глазах вспыхнуло узнавание, и через секунду она уже сорвалась вниз. Почти прыгнула с балкона, но тут же раскрыла крылья и стрелой понеслась к нам, игнорируя поток ругани и недовольные выкрики демонов, которые вынуждены были уворачиваться.              — Одри! — Зантария приземлилась прямо передо мной и, не дав мне моргнуть, импульсивно вцепилась в меня в объятиях. Пахла она едко-сладко, как обычно. Но уже через миг резко отстранилась, уставившись на меня широко раскрытыми глазами. — Ты мало того что выжила, так ещё и в демоны заделалась… да охренеть можно!              Я невольно рассмеялась, глядя на смесь шока и искреннего восторга на её лице.              — И я тоже рада тебя видеть, Тари, — мягко сказала я.              Зантария, забыв о личном пространстве, потянулась к моим крыльям. Её пальцы осторожно провели по чёрным перьям, и та, всегда язвительная, холодная Тари на секунду выглядела ребёнком, увидевшим чудо.              — Настоящи-ие… — прошептала она, будто боялась спугнуть. Потом хмыкнула, снова став собой. — Матушка сотворила чудо. — на закивала, уголки губ слегка приподнялись.              Давид, стоявший рядом, не вмешивался, но я чувствовала, как он буквально светится от удовлетворения, видя реакцию Тари и то, как легко я вписываюсь в этот новый мир. Его ладонь скользнула по моей спине, напоминая о том, что он рядом.              — Тари, ты место заняла? — спросил Давид.              — Да, как раз с него к вам сиганула. Одри, подлетишь или на ручках покатать? — спросила Тари, выгнув бровь с издёвкой.              Я усмехнулась и расправила крылья, взлетая первой. Зантария довольно хмыкнула, а Давид лишь вздохнул. Полёт получился неровным, но устойчивым — я ощущала каждое перо, каждое движение лопаток, а горячий воздух пещеры поддерживал меня, как невидимая подушка.              Спустившись вглубь ниши, я опустилась на мягкий ковёр и растерянно огляделась. Кроме ковров, покрывал, нескольких подушек и стола здесь не было сидений.              — Это особенность этого места, — пояснил Давид, плюхаясь на покрывало. — Демон, нашедший эту пещеру, решил переделать её в место для вечеринок, а пьяные гости постоянно ломали мебель. Он в порыве ярости всё выбросил, оставив только ковры и покрывала. Со временем вернул столы, но традиция с отсутствием сидений осталась.              Он взял мою руку и подтянул к себе, так что я легла спиной, облокотившись на его грудь. Его присутствие было тёплым, почти обволакивающим. На фоне суматохи вокруг мы сидели как на своём островке спокойствия.              Зантария закатила глаза и улыбнулась:              — Одри, ты испортила моего друга.              Слова прозвучали с насмешкой, но в голосе сквозила неожиданная нежность — редкая, почти скрытая под её шипами. Я лишь прижалась ближе к Давиду.              Зантария расспрашивала, что её мать со мной делала, чему и как учила, и всё в этом духе. Она искренне сочувствовала моей боли, морщилась, когда я доходила до особенно неприятных моментов, и неоднократно бросала хмурые взгляды в сторону Давида — словно он каким-то образом мог быть виноват.              Постепенно разговор перешёл в более живую, красочную болтовню. Зантария с азартом начала планировать, куда ещё они с Давидом меня поведут. Она махала руками, чертя перед нами карту: каменный лес у лавовых рек, туманную долину, где парят светящиеся стаи мотыльков, рынки нейтральной территории, где можно встретить ангелов, демонов и непризнанных. Давид вмешивался лишь тогда, когда она начинала преувеличивать настолько, что и я, и сама Тари начинали смеяться.              Они также объясняли мне правила жизни — тихо, дружески. Что нейтральная территория не место для выяснений отношений, что есть виды демонов, которых лучше обходить стороной.              Я слушала, затаив дыхание, пока вдруг позади не раздались громкие хлопки крыльев. Сильные, тяжёлые — совсем не такие, как у Давида или Зантарии. Я повернула голову, и два силуэта быстро опустились прямо в нашу нишу.              По внешнему виду я поняла: это именно те демоны, о которых Давид рассказывал мне ещё на Земле.              Нибрас — рыжий, взъерошенный, с озорной широкой улыбкой, словно в голове у него бесконечный список глупостей, которые он собирается совершить. Он первым шагнул вперёд, явно радуясь встрече.              Андрас — высокий, собранный, с резкими чертами лица, весь в чёрном. Он двигался изящнее, а внимательный взгляд сразу оценил меня целиком — крылья, выражение лица — и этого было достаточно, чтобы я невольно распрямилась. Он коротко кивнул, уважительно, но без излишней любезности.              Давид за моей спиной тихо усмехнулся — как будто ждал их появления и даже радовался, что они пришли именно сейчас.              — Приветики, Давид. Тари, — весело махнул рукой Нибрас, а потом его взгляд зацепился за меня. — Представишь?              — Нибрас, Андрас. Это Одри, — спокойно сказал Давид.              На обоих лицах буквально вытянулись челюсти. Секунду они молча смотрели, пытаясь совместить в голове два понятия: «человек» и то, что стояло перед ними. Затем Нибрас присвистнул, шагнул ближе и неожиданно фамильярно взял меня за руку, будто это было самым естественным жестом. Давид даже не успел толком удержать меня — меня легко выдернули с его объятий. Когда я недовольно выдернула руку, Нибрас благоразумно поднял ладони, показывая, что безобиден.              — Давид говорил, что ты человек, — протянул он тем же искренне удивлённым тоном.              — Была им, — ответила я, слегка напряжённо. Повадки демонов, их открытая манера общения, вторжение в личное пространство — всему этому я ещё училась.              — Эй, не бойся, я не кусаюсь, — улыбнулся Нибрас так лучезарно, что сомневаться в его словах было трудно. — Хотел сказать спасибо. Ты спасла Давида. А друзья Давида — наши друзья.              Он говорил просто, без лести. Слова прозвучали неожиданно тепло, почти по-домашнему, и моя настороженность постепенно спала.              — Он всегда такой, привыкнешь, — спокойно добавил Андрас, вставая рядом. Его манера была полной противоположностью: движения точные, голос низкий, взгляд оценивающий, но не осуждающий. — Мы видим тебя впервые, но уже знаем, что можем доверять.              Андрас говорил так, будто констатировал факт, а не выражал мнение. И почему-то от этого становилось легче. Я невольно перевела взгляд на Давида — он улыбался тихо, сдержанно, но в глазах было что-то очень тёплое. Гордился, что именно эти двое приняли меня.              Я вернулась в объятия Давида, а Нибрас плюхнулся рядом с Тари и, как ни в чём не бывало, потрепал её по голове. Она шлёпнула его по плечу так, что он слегка качнулся, но только усмехнулся и назло чмокнул её в висок. Зантария фыркнула, но уголки её губ дрогнули — в их перепалке читалось привычное, почти семейное тепло. Андрас опустился рядом с Давидом, двигаясь куда спокойнее своего друга. Его присутствие само по себе уравновешивало обстановку.              Нибрас поднял руку, подзывая мелкого бесёнка, и, даже не глядя на него, заказал напитки и еду — уверенно, будто этот подземный закуток был его собственным домом. Затем оба демона повернулись ко мне и, в отличие от прежней развязности, стали спрашивать аккуратно, внимательно. Не давили, не торопили — просто слушали.              И я говорила. О своём детстве в секте, об издевательствах, о том, как шаг влево считался грехом, как в семь лет меня заставили стоять на морозе в одной рубашке «для очищения». Рассказала о сестре, о редких друзьях, которые исчезали из жизни так же быстро, как появлялись. Мои пальцы нервно теребили край ковра, но никто не перебивал. Даже Нибрас сидел тихо, что, как я успела понять, было почти чудом.              Когда я упомянула отца, он легко махнул рукой и сказал почти будничным тоном:              — Дорога в рай ему была заказана ещё когда он выстроил вокруг себя свой культ. Вот теперь и мучается в Аду.              Я резко повернула голову, словно меня ударили. Воздух сгустился, стал тягучим.              — В Аду? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Он здесь?              Нибрас дёрнулся. На его лице мелькнуло что-то вроде паники — явно понял, что ляпнул лишнее. Он бросил умоляющий взгляд Давиду, надеясь, что тот выкрутится. Но Давид лишь медленно выдохнул за моей спиной. Он откладывал неизбежный разговор слишком долго.              Я отстранилась от его рук и развернулась к нему полностью, требовательно, почти жёстко:              — Давид. Он здесь?              Мужчина смотрел на меня внимательно, оценивая, готова ли я услышать правду. И всё же ответил:              — Здесь. В темнице.              Мир вокруг будто качнулся. Я не сразу поняла, что дрожит не пещера — это внутри меня всё зашевелилось, под кожей пробудилось что-то новое. Горячее. Тёмное. Острые эмоции сжались в один узкий тоннель — в нём осталась только цель. Давид заметил, как мои зрачки заливает алым, но было поздно.              — Я хочу его увидеть, — произнесла я тихо, почти выдохнув.              Он чуть подался вперёд, инстинктивно пытаясь взять мою руку, будто хотел сбить накатывающий всплеск.              — Одри, он мучил тебя всю твою жизнь. Ты уверена, что…              Я резко перебила:              — Уверена. Отведи меня к нему.              Мои глаза горели. Я чувствовала, как внутри расплывается жажда: увидеть, услышать, убедиться, что чудовище страдает так, как ему и положено. Друзья Давида заулыбались, и мимолётом я услышала фразу Андраса:              — Ты смотри… действительно демоница.              Я сорвалась с места и вылетела из пещеры прежде, чем кто-то успел хоть слово сказать. Воздух ударил в лицо, но я почти не чувствовала его — в голове билось только одно: он там. Он рядом. И теперь уже я лечу к нему, а не он идёт за мной.              Давид полетел следом, догоняя меня стремительным рывком, а затем вырвался вперёд, беря на себя направление. Я видела лишь его силуэт: крылья резали воздух, но каждые несколько мгновений он бросал взгляд через плечо, проверяя, держусь ли я. Мне не требовался ни отдых, ни передышка — крылья работали чётко, будто сами знали, что сейчас нельзя иначе.              Мы покинули жилые районы, и пейзаж резко стал мрачнее. Красная пелена неба поглотила огни Ада, а впереди вырос разлом — чёрная пропасть, от которой веяло мерзким зелёным паром. Опускаясь ниже, я увидела ряды решёток, уходящих вглубь ущелья. Из них тянулись иссохшие руки, пальцы цеплялись за металл, пытаясь вырваться хоть на сантиметр. Лица прижимались к прутьям так тесно, что кожа белела. Узники пытались вдохнуть не воздух — свободу.              Крики стояли такие, что казалось, сама скала стонала. Человеческие, нечеловеческие, протяжные, визгливые — все они звучали так, что у любого живого существа внутри всё сжалось бы. У любого, но не у меня. Сейчас эти звуки были лишь шумом, фоном к одному единственному, на что я была нацелена.              Давид опустился первым и жестом указал на дверь одной из камер. Потрёпанная, почерневшая решётка поддалась его силе. Он даже не обернулся на меня — просто открыл и шагнул в сторону, давая пройти.              Без малейшего колебания я вошла внутрь.              Комната была узкой, каменной, с влажными стенами, на которых, казалось, до сих пор отпечатывались чужие крики. И в самом дальнем, тёмном углу, забившись как загнанное животное, сидел он — мой отец. Тот, кто выстроил свою веру на страданиях и трупах. Кто сломал моё детство, разрушил семью, сломал меня.              Он обхватил голову руками, качаясь взад-вперёд. Давид вошёл за мной — и без тени колебания грубо пнул его ногой, заставляя поднять взгляд.              Отец поднял голову.              И я увидела не пастора, не пророка, не человека, который когда-то стоял на пьедестале для всех вокруг. Передо мной сидело дрожащее, обмякшее, осыпавшееся ничто. Тени под глазами были глубоки, почти чернильные. Губы тряслись, кожа стала восковая, потянувшаяся, словно он старел с каждой секундой.              Он раскрыл рот и истошно закричал.              Звук был резким, как лезвие. Он ударил по ушам, так что воздух звякнул — но я не вздрогнула. Даже не моргнула. Я смотрела на него спокойно, холодно — впервые в жизни глядя сверху вниз, а не снизу вверх, не забитая, не сломленная, не дрожащая.              Мои крылья расправились сами собой. И впервые я в полной мере почувствовала себя тем, кем стала.              — Что? Увидел то, чего так боялся? — холодно спросила я.              Искаженное страхом лицо мелькнуло между трясущимися пальцами. Глаза бешено бегали, как у загнанного зверя.              — Ты зло! Стала злом! — выкрикнул он, сипя и давясь собственным страхом. — Я говорил, что твои решения приведут тебя в Ад, а не на небеса!              Эти слова ударили не по ушам — по нервам. Злость не просто поднялась, она вспыхнула, прорезая меня огнём. Он, тот, кто бросил меня умирать, кто убил Лили, Рут и десятки других, смеет обвинять меня, лежа в собственной грязи, приговорённый к вечности страданий.              Я не сдержалась. Рука метнулась вперёд сама собой. Я схватила его за шею одной рукой, пальцы легко сомкнулись на костлявом горле. Он казался легче, благодаря моим новым силам. Маленький. Сломленный. Живой кошмар моего детства, теперь сведённый до беспомощного комка.              Я грубо подняла его, теперь он почти ничего для меня не весил, и вбила в холодную стену камеры. Камень дрогнул. Он забился, пытаясь ухватиться за мои руки, царапая кожу ногтями, оставляя рваные следы. Но сейчас это было ничто — лёгкое касание, не стоящее внимания. Я лишь сильнее сжала пальцы.              Его хрипящий вдох лизнул мне ухо.              — Ты убил двоих своих дочерей, — прошипела я, каждое слово отдавалось стальным звоном. — И множество своих приспешников.              Его глаза закатились, губы дрожали, пытаясь выдавить оправдания, уже никому не нужные.              — Эт… о… было во… спа… сени… е. Бла… го… — сорвалось с его губ, старая мантра, заученная и лишённая смысла, ещё пыталась спастись.              Я резко отдёрнула его от стены и тут же вбила обратно — сильнее. Каменная кладка поддалась, трещины побежали по поверхности, расходясь паутиной.              — Где ты сейчас, святой праведник?! Где?! — закричала я прямо в лицо. Впервые сверху вниз. Впервые сильнее. Впервые свободная. — Ты гниёшь в Аду! А не отдыхаешь на облаке!              Я чувствовала, как его дыхание рвётся, как под моими пальцами дрожит горло.              — Ты жалок! — мой голос сорвался на рык. — Слышишь?! Жалок!              И в этот миг, не в силах больше сдерживать бурю внутри, я крутанула кистью. Раздался влажный хруст — короткий, окончательный. Его тело обмякло, как тряпичная кукла, которой перерезали нити.              Я отпустила его. Тело тяжело шмякнулось на пол, скрючившись под неестественным углом.              Я стояла, тяжело дыша, чувствуя дрожь в плечах. Но дрожь была не от содеянного. Меня охватил страх другого рода… страх, что слишком быстро. Что я помешала его вечным мукам продолжаться.              Я обернулась к Давиду. Его взгляд был спокойным, почти мягким — он уже знал, что произойдёт.              — Сейчас придёт в себя, — сказал он тихо, будто успокаивая ребёнка, а не демоницу, только что сломавшую человеку шею. — Мы с Нибрасом с него кожу живьём снимали. Очухается.       

***

             Через два дня Давид вернулся домой в таком настроении, что я почувствовала его ещё до того, как увидела. Его энергия коснулась меня раньше тени.              Я сидела во дворе, устроившись в беседке, увитой плющом, читала книгу из местной библиотеки и лениво перелистывала страницы, когда на меня упала его тень. Он сиял — иначе не скажешь: довольный, собранный, слишком счастливый для обычного дня.              Я не успела ничего спросить. Его рука ловко выхватила книгу из моих пальцев и аккуратно отложила её на столик рядом. Он наклонился ко мне, положил ладонь на щёку — тёплую, уверенную — и притянул к себе. Поцелуй был мягким, спокойным, таким, каким целуют не от нетерпения, а от внутренней радости. Когда он отстранился, его пальцы задержались на моей коже, и большим пальцем он почти неосознанно провёл по щеке. Только после этого заговорил:              — Давай прогуляемся?              Я прищурилась, сразу уловив знакомую интонацию. Так он говорил всегда, когда что-то задумал.              — Ты что-то придумал, — улыбнулась я, внимательно разглядывая его лицо.              — Тебе понравится, — ответил он без тени сомнения и полез в карман. — Но для начала… мне нужно закрыть тебе глаза.              Я рассмеялась, чуть наклонив голову:              — А как я, по-твоему, лететь буду, авантюрист?              — На моих руках.              Прежде чем я успела возразить, он уже вынул чёрную шёлковую ленту. Ткань была прохладной и гладкой. Давид осторожно накинул её мне на глаза, всё время спрашивая, не жмёт ли, не давит ли, удобно ли. Он завязывал медленно, аккуратно, боясь сделать что-то не так.              Мир исчез и вдруг остальные чувства стали острее: тепло воздуха, запах дома, лёгкое шуршание плюща, его близость.              Я неловко шагнула вперёд, не ориентируясь в пространстве, и он тут же подхватил меня, не дав оступиться. Я позволила ему поднять себя, инстинктивно обхватив руками за шею. Он тихо усмехнулся, наклонился и коснулся губами моей щеки.              В следующий миг я почувствовала рывок. Воздух изменился — стал плотнее, холоднее. По телу прошла лёгкая дрожь. Не от страха — от ожидания.              Мы оторвались от земли.              И я полностью доверилась ему, зная: он не уронит, не отпустит и приведёт туда, куда считает нужным.              Вскоре жар Ада, к которому я уже почти привыкла, сменился лёгкой прохладой. Воздух стал мягче, чище, в нём исчез металлический привкус пепла. Я чувствовала это кожей, дыханием, даже сердцем. Пространство вокруг стало иным.              Я ничего не видела и всю дорогу пыталась выведать у Давида, куда он меня несёт, но он лишь тихо смеялся и упрямо молчал. Иногда я чувствовала, как его грудь едва заметно вибрирует от тихого хохота.              Через некоторое время он аккуратно опустил меня на ноги. Его пальцы осторожно коснулись ленты, и повязка соскользнула. Мир вернулся светом. Передо мной оказалось его довольнейшее, сияющее лицо. В глазах — предвкушение.              — И-и-и… — я моргнула, щурясь после темноты. — Что здесь?              — Оберни-ись. — протянул он, явно наслаждаясь моментом.              Я медленно развернулась — и в первое мгновение не поняла, что вижу.              Это был дворик школы ангелов и демонов, мимо которой мы пролетали не так давно. Светлый сад, аккуратные дорожки, деревья с яркими листьями. Здесь было тихо — не мёртвой тишиной, а спокойствием, наполненным жизнью. Вдалеке слышался смех учеников, лёгкий, чистый.              И тут… Моё сердце замерло.              В саду, среди мягкой зелени, я увидела знакомые серые крылья и белокурые волосы, сияющие в свете, который казался почти небесным. Фигура стояла ко мне спиной, тонкая, немного окрепшая… но до боли родная.              Сердце сорвалось в бешеный ритм, готовое вырваться из груди. Воздуха стало мало.              — ЛИЛИ! — мой голос сорвался, прорезав двор.              Я побежала, не чувствуя под собой ног.              Она обернулась.              На одно бесконечное мгновение наши взгляды встретились — и в её глазах я увидела то же неверие, что, должно быть, отражалось сейчас и в моих. Мир сузился до её лица. До её глаз. До её дыхания.              Её губы приоткрылись. Щёки вспыхнули.              — Одри?..              И она тоже бросилась ко мне. Мы столкнулись так резко, что едва не потеряли равновесие. Я стиснула её в объятиях — крепко, отчаянно, не веря что это происходит. Она была тёплой. Настоящей. Её волосы щекотали моё лицо, её дыхание сбивалось так же, как моё.              — Моя девочка… — вырвалось у меня сквозь рыдания. Голос ломался, слова путались. — Ты здесь… ты правда здесь…              Лили всхлипнула и уткнулась лицом мне в плечо. Я почувствовала, как дрожат её крылья.              — Одри… Одри… — она отстранилась, взяла моё лицо в ладони — точно так же, как когда-то делала я, когда она плакала в детстве. Её пальцы дрожали. — Я знаю, почему я здесь, — её голос сорвался, но она старалась держаться. — Но ты… что ты здесь делаешь?              Эти слова резанули. Даже здесь. Даже сейчас. Я почувствовала, как внутри поднимается старая боль — не такая острая, как раньше, но всё ещё живая.              — Я умерла, — сказала я тихо.              Мир будто стал тише. Даже ветер в листьях словно притих. Лили побледнела. Её пальцы сильнее сжались на моих щеках.              — Это отец сделал? — спросила она сквозь сжатые зубы. В её глазах блеснули слёзы. Но вместе с ними — гнев. Не слепой, не детский. Осознанный.              Я кивнула.              Её лицо исказилось, и в следующий момент она притянула меня к себе снова — резко, почти больно, желая закрыть собой от всего мира.              — Прости… — прошептала она, и её голос дрогнул, держась из последних сил. — Прости, что я не смогла тебя защитить. Я правда думала… я надеялась, что, выбравшись, ты будешь жить за нас обеих. Дышать. Смеяться. Делать всё то, чего нам не доставалось.              Она на мгновение закрыла глаза и прижалась лбом к моему лбу. Я чувствовала её дыхание, тёплое, неровное.              — Я мечтала, что однажды тоже сбегу, — продолжила она тише. — Найду тебя. Где угодно. В другом городе, под другим именем, с другой жизнью. И мы наконец будем свободны вместе — без страха, без его голоса за спиной, без боли. Просто ты и я… как раньше. Что у нас будет магазинчик за углом, и нам больше не придётся штопать носки. — Её пальцы сжались на моей руке — крепко, отчаянно, будто она до сих пор боялась, что это сон. — Я держалась только ради этой мысли, Одри. Ради тебя.              — Я жила, — всхлипнула я, не в силах больше удерживать слёзы. — Каждый день с памятью о тебе.              Мы стояли так долго, что время стало незаметным. Не было ни Ада, ни небес, ни прошлого. Только это странное, хрупкое счастье — быть рядом. Я чувствовала, как наши лбы соприкасаются, как её дыхание постепенно выравнивается, как слёзы высыхают на коже, оставляя солёный след.              — Я скучала по тебе, — прошептала я. — Так сильно… Иногда казалось, что сердце не выдержит.              Лили улыбнулась сквозь слёзы — той самой улыбкой, которую я помнила лучше всего. Нежной. Ласковой. Такая маленькая. Такая родная.              — Ты здесь… — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Ты правда здесь, Лили.              Я улыбнулась сквозь слёзы, а потом, вспомнив, обернулась.              Давид стоял чуть поодаль. Неловко. Почти по-человечески. Плечи напряжены, крылья опущены, взгляд внимательный и осторожный — будто он боялся спугнуть этот момент. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно смутился. И от этого внутри стало ещё теплее.              — Иди сюда, — тихо позвала я. — Всё хорошо.              Он подошёл медленно, нарочно не спеша — давая Лили время привыкнуть к его присутствию. Его шаги были тихими, крылья чуть приподнялись, но не расправились — не угроза, не демонстрация силы. Я снова посмотрела на сестру и мягко провела пальцами по её волосам.              — Лили, — сказала я негромко. — Это Давид. Он помог мне выбраться. Он защищал меня… и был рядом, когда мне было совсем плохо.              Я почувствовала, как она сильнее сжала мою руку — от легкого страха и напряжения. Лили осторожно подняла на него взгляд. Её большие, всё ещё по-детски наивные глаза внимательно изучали Давида — не с ужасом, не с отвращением, а с тем самым настороженным любопытством, с каким смотрят на что-то новое, но не враждебное. Она задержала взгляд на его крыльях, на лице, на спокойной линии губ.              — Он… демон? — спросила она шёпотом, не сводя с него глаз.              В этом не было осуждения. Только привитый страх из прошлого, который ещё не успел полностью отпустить.              — Да, — ответила я спокойно. — Но хороший.              Лили замолчала. Несколько секунд она взвешивала это слово — демон. Примеряла его к тому, что видела перед собой. К тому, как он стоит — чуть в стороне. К тому, как смотрит — не требовательно, не гордо, а спокойно. Потом она едва заметно кивнула. И, всё ещё держась за меня, тихо сказала:              — Спасибо… что освободил её. — сказала она искренне. Чисто, прямо, так, что у меня защемило в груди.              Давид на мгновение замер — будто не сразу понял, что слова обращены к нему. А может, просто не привык к такой благодарности. Потом медленно и почтительно склонил голову.              — Я рад наконец познакомиться с тобой, Лили, — сказал он негромко. — Лично. А не через глаза твоей сестры.              Лили смутилась мгновенно — это было видно сразу. Щёки порозовели, пальцы неловко сжались на ткани моего рукава.              — Через… глаза? — переспросила она растерянно и перевела взгляд на меня. — Одри?              Я не удержалась и тихо рассмеялась.              — Это длинная история, — сказала я, улыбаясь. — Очень длинная. И немного безумная.              Я поймала взгляд Давида — и в нём мелькнула та самая влюблённая искорка, когда он вспомнил как начались наши невероятные приключения. Лили нахмурилась, пытаясь уложить услышанное в голове. Но в следующий миг её взгляд скользнул мне за спину — и замер.              — Подожди… — медленно произнесла она.              Я почувствовала, как её пальцы напряглись. Лили отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть меня целиком. Её глаза расширились, дыхание сбилось.              — Одри… — прошептала она. — У тебя… чёрные крылья?              Я слегка повернулась, и перья мягко шевельнулись, поймав свет. Глубокие, глянцевые, живые — они были частью меня так же естественно, как рука или нога. Я уже не чувствовала их чужими.              — Красивые… — выдохнула Лили, почти неосознанно, а потом резко подняла на меня взгляд: — Ты что… тоже демон?..              Я кивнула. Медленно. Осторожно — будто от этого движения зависело что-то хрупкое между нами.              — Да, Лили. Я демоница.              Она моргнула. Один раз. Второй. Её серые крылья — пепельные, ещё не принявшие окончательного выбора — дрогнули за спиной, откликнувшись на это слово.              — Но… — она нахмурилась, губы сжались. — Я думала, ты… выберешь свет… — в её голосе не было упрёка. Только старая, детская надежда — та, за которую она держалась все эти годы.              Я шагнула ближе и мягко коснулась её плеча. Чувствовала, как она напряжена, как внутри неё сталкиваются десятки мыслей, страхи из прошлого и новые представления о мире.              — У меня не было возможности выбора, но похоже, во мне оказалось больше демонического, — сказала я тихо. — Хотя, это не значит, что во мне нет света.              Лили снова посмотрела на мои крылья — дольше, внимательнее. Потом на крылья Давида. И перевела взгляд на свои: серые, матовые, ещё не решившие, кем им быть. Она осторожно расправила их, сравнивая.              Между нами повисла пауза — не неловкая, а глубокая.              Она глубоко вдохнула, будто всё это время держала воздух в груди, и только сейчас позволила себе выдохнуть. Потом подняла на меня взгляд — быстрый, решительный — и несколько раз судорожно кивнула, словно убеждая саму себя.              — Это… это не важно, — выпалила она вдруг и шагнула вперёд. — Правда. Совсем не важно.              Она обняла меня резко, крепко, так по-детски отчаянно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Серые крылья неловко задели мои, перья переплелись — светлые и чёрные — но Лили, кажется, этого даже не заметила. Она смеялась и плакала одновременно, уткнувшись лицом мне в плечо.              — Я больше не одна…              Я обняла её в ответ, прижимая ближе, чувствуя, как дрожь постепенно покидает её тело.              — И ещё… — Лили чуть отстранилась, вытирая щёки рукавом, и тут же снова улыбнулась. — Рут тоже здесь. Мы учимся вместе. Она… она тоже непризнанная.              Я не успела ничего ответить.              С крыши ближайшего здания раздался радостный оклик, и в следующую секунду в воздухе мелькнули ещё одни серые крылья. Рут буквально слетела вниз — неловко, слишком быстро, взмахивая крыльями так, будто боялась опоздать. Приземлилась она не идеально: чуть пошатнулась, но сразу выпрямилась и, увидев меня, замерла на долю секунды.              — Одри?.. — выдохнула она, не веря глазам.              А потом просто бросилась ко мне. Рут врезалась в меня с размаху — я едва устояла на ногах, но тут же обняла её в ответ. Мы на мгновение прижались друг к другу, крепко, почти отчаянно. Потом я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.              — Ты… — голос подвёл меня на мгновение. — Ты разговариваешь…              Рут часто задышала, глаза у неё заблестели. Она быстро закивала, почти судорожно, а потом — нарочно, упрямо — высунула язык и рассмеялась. Смех был немного хриплым, непривычным, но в нём не было ни тени прежней боли. Только радость.              Рядом Лили шумно втянула воздух и снова вытерла лицо ладонью, делая вид, что ей просто что-то попало в глаз. Её крылья расправились чуть шире — уже без прежнего напряжения.              Давид всё это время стоял чуть поодаль, не вмешиваясь, давая нам пространство. Я почувствовала его прежде, чем увидела: тёплое, спокойное присутствие за спиной. Он подошёл ближе и мягко положил ладонь мне на талию — жест простой, почти домашний.              — Я буду ждать тебя дома. Развлекайся. — сказал он улыбнувшись. Тихо, без нажима, будто это было самым естественным решением в мире.              Я повернулась к нему. Он наклонился и легко поцеловал меня в висок — не напоказ, не для кого-то, просто так. Затем сделал шаг назад, расправил крылья, и воздух вокруг него дрогнул. Ещё миг — и он уже поднялся вверх, уверенно и спокойно, исчезая за крышами домов.              Лили и Рут переглянулись, а потом почти синхронно уставились на меня. Взгляды — одинаково вопросительные, с немым: «Это сейчас что было?»              Я не выдержала и рассмеялась.              — Что? — пожала плечами. — Мы вместе.              Девочки раскрыли рты от изумления, а Рут вдруг радостно взвизгнула.              — Ты нашла любовь! После жизни в поселении — смогла! Я так рада!              Она снова обняла меня, крепко, по-настоящему, а потом отстранилась, задрала голову и всмотрелась в небо — туда, где исчез Давид. Затем её взгляд вернулся ко мне. Радость на лице постепенно сменилась сосредоточенностью.              — Подожди… — осторожно сказала она. — Это тот самый демон? Тот, которого я тогда нашла… в подвале у Джона? В цепях?              Я кивнула. Улыбка медленно сошла с моего лица — слишком отчётливо всплыла в памяти картина: холодный подвал, металл, кровь, его изувеченные крылья.              — Да. Он самый.              Лили тихо выдохнула, словно наконец складывая в голове разрозненные фрагменты истории, которые долго не совпадали.              — У нас, кажется, очень много пропущенных глав, — заметила она.              — Очень, — согласилась я и снова улыбнулась, уже мягче. — И я всё вам расскажу. Но не здесь.              Я огляделась по сторонам: крыши, открытое пространство, слишком много учеников вокруг. Слишком много чужих ушей.              — Пойдём куда-нибудь прогуляемся? — предложила я. — Куда угодно. Просто вместе.       

***

             Мы шли медленно, без спешки, боясь расплескать это хрупкое чувство возвращённого «вместе». Территория школы оказалась просторной и живой: дорожки, по которым ходили такие же непризнанные вперемешку с юными ангелами и демонами, крыши, с которых кто-то взлетал и приземлялся, тихие хлопки крыльев в воздухе.              Лили и Рут показывали мне всё подряд — где они учатся, где чаще всего сидят после занятий, где лучше всего смотреть на небо. Я ловила себя на том, что запоминаю каждую деталь, боясь снова всё потерять.              Спальня, в которой они жили, была простой, но уютной. Три кровати, аккуратные полки, светлые вещи третьей соседки — ангела, ещё совсем наивной и тихой. Я вдруг поняла, что Лили действительно на своём месте, даже если ещё не выбрала сторону. Здесь она могла жить без постоянного давления и страха — просто быть.              В этой комнате я наконец рассказала всё.              Как появился Давид — сначала голосом, тенью в голове. Как страх постепенно уступил место доверию. Как я решилась спуститься в подвал, как сняла кандалы и освободила его крылья, до конца не понимая, к чему это приведёт. Как после побега жила с ним у его подруги, в тату-салоне, прячась и заново учась дышать — принимать свободу, себя и чувства к демону.              Я говорила о его друзьях — шумных, язвительных, странно заботливых. О том, как они приняли меня без лишних вопросов, будто я всегда была частью их компании.              Потом я рассказала о клинке Азраэля. О том, как Мора назвала его маяком, который привёл отца в ярости ко мне. Как он пронзил меня. Я не вдавалась в подробности — не нужно было. Достаточно было сказать, что смерть почти сомкнула пальцы. Что именно тогда Давид вырвал меня из тьмы, нёс сквозь неё, не отпуская, не позволяя исчезнуть.              Я рассказала и о том, как будучи у целительницы у меня появились крылья — сначала чужие, непривычные, а потом постепенно ставшие частью меня. Как слово «демон» перестало звучать приговором.              Когда я закончила, уже Лили и Рут говорили больше. О жизни здесь, о школе, где непризнанные учатся не столько летать, сколько терпеть. О сложных взглядах небесных существ, о неловком соседстве, о правилах, которые вроде бы одинаковы для всех, но ощущаются по-разному.              О том, как трудно не сравнивать свои серые крылья с чужими — светлыми или тёмными. И как важно всё же оставаться собой, даже когда выбор ещё впереди.              Я слушала их и понимала: мы жили по-разному. Но теперь — рядом. И, пожалуй, это было самым важным.              А после они переглянулись — быстро, заговорщически. В этом взгляде было что-то одновременно детское и опасное. Лили первой схватила меня за руку, Рут — за вторую.              — Пойдём, — шёпотом сказала Лили, наклоняясь ко мне почти вплотную.              — Нам нужно тебе кое-что показать, — добавила Рут, тоже тихо, с плохо скрываемым возбуждением.              — Что показать? — насторожилась я, но они уже тянули меня за собой.              Лили покачала головой, прижимая палец к губам.              — Не спрашивай.              — И не останавливайся, — шепнула Рут. — Если нас поймают… точно накажут.              — Нас? — я усмехнулась, позволяя им увлекать меня дальше. — Звучит обнадёживающе.              Они ускорили шаг, почти переходя на бег, увлекая меня по узким дорожкам между корпусами. Крылья Рут нервно подрагивали, Лили то и дело оглядывалась через плечо, будто ожидала оклика. Ни одна больше не произнесла ни слова — только крепче сжимали мои руки, ведя всё дальше.              Коридор встретил нас тишиной. Пустой, вытянутый, с глухим эхом шагов. Лили резко остановилась и потянула меня к стене, Рут метнулась к противоположному концу и выглянула из-за угла. Несколько долгих секунд — и лишь убедившись, что никого нет, они позволили себе выдохнуть.              Лили кивнула Рут. Та шагнула ближе и подняла руки.              Воздух дрогнул.              Я почувствовала это сразу — знакомое натяжение, как перед резким вдохом, когда пространство собирается в точку. В центре коридора закрутился водоворот: тёмный, плотный, с серебристыми прожилками по краям. Он двигался по тому же рисунку, который я уже знала, — по той самой магии, пользоваться которой меня учила Мора и Давид. Узнаваемый импульс — резкий, уверенный.              Я не вмешивалась. Знала: он перенесёт нас куда-то ещё. Куда именно — решали они. Водоворот рос, шумел, втягивал в себя воздух и свет. Лили крепче сжала мою руку, Рут шагнула ближе, почти касаясь плечом.              И в следующую секунду коридор исчез.              Нас выбросило резко — с хлопком воздуха и болезненным ощущением, будто мир на миг вывернулся наизнанку. Под ногами оказался мокрый асфальт. Шум ударил сразу со всех сторон: гул машин, сигналы, обрывки голосов, далёкий вой сирены. Большой город жил своей жизнью, не обращая на нас ни малейшего внимания.              Шёл дождь. Холодный, плотный, он стекал по волосам, по щекам, капал с кончиков ресниц. Я опустила взгляд и увидела в луже у тротуара дрожащее отражение. Три фигуры — и ни намёка на крылья. Обычные лица. Человеческие. Незнакомые даже нам самим.              На мне была тёмная кожаная куртка, потертые джинсы с прорезями на коленях и тяжёлые ботинки. Волосы — распущенные, чуть растрёпанные, с яркой прядью у виска, которой у меня никогда не было. В отражении я выглядела старше и дерзче, чем чувствовала себя внутри.              Лили — в коротком клетчатом пальто поверх растянутого худи, с металлическими цепочками на поясе и кольцами на пальцах. Её волосы стали короче, почти до подбородка, и были выкрашены в пепельно-серый цвет.              Рут досталась самая яркая версия: объёмная куртка с нашивками, широкие штаны и кеды с разноцветными шнурками. В её отражении мелькали светлые пряди, заплетённые в мелкие косички. Она выглядела как подросток, который громко смеётся и никого не боится.              Именно так нас видели окружающие. Просто прохожие. Мир не замечал в нас ничего необычного.              Лили первой потянула меня за рукав. Рут тут же подхватила движение, и они молча повели меня дальше, лавируя между людьми и зонтами. Их шаги были уверенными. Они точно уже бывали здесь не раз и точно знали, куда идут.              Мы остановились под крышей. Вода стекала по краям плотными струями. Девочки переглянулись и почти одновременно указали мне за спину — на здание, возле которого мы стояли. Оно было большим, тяжёлым, с колоннами и широкими окнами. Чем-то напоминало старую ратушу или административное здание. Внутри горел тёплый жёлтый свет, резко контрастируя с серым дождливым вечером.              Я подошла ближе и заглянула в окно.              Внутри находился пункт помощи бездомным. Просторный зал с длинными столами. У стен — аккуратно развешанная ношенная, но чистая одежда: куртки, свитера, шарфы. Ниже — обувь, расставленная парами. В центре — большой стол, над которым поднимался пар от огромных кастрюль. Запах горячей еды пробивался даже сквозь стекло.              Людей было много. Уставшие лица, опущенные плечи, мокрые волосы. И рядом с ними — волонтёры: кто-то разливал суп, кто-то подавал хлеб, кто-то просто разговаривал, наклоняясь, чтобы быть на одном уровне с теми, кому помогал.              И тогда я увидела её.              За столом с кастрюлями стояла Сара. В простом свитере, с собранными волосами, сосредоточенная, живая. Она улыбалась кому-то напротив, передавая миску, и в этой улыбке не было ни страха, ни загнанности — только спокойствие.              Сара. Наша Сара из поселения, которой мы с Давидом помогли сбежать.              У меня перехватило дыхание. Мир на мгновение сузился до этого окна, до её силуэта в тёплом свете. Я положила ладонь на стекло и медленно повернулась к девочкам. Грудь сдавило так, будто я слишком долго не дышала. Я улыбалась — сквозь подступившие слёзы.              — Её не нашли… — выдохнула я. — Не поймали. Она правда смогла.              Лили поняла всё по моему голосу.              — Она живёт, — продолжила я тише. — По-настоящему. Своей жизнью.              Я снова посмотрела в окно.              Сара наклонилась к столу, чтобы что-то сказать одному из волонтёров. Высокий парень в серой кофте и аккуратных очках ответил ей вполголоса. Они переглянулись — совсем коротко. Сара смущённо улыбнулась и отвела взгляд, а он тоже чуть покраснел, неловко поправляя рукав.              Никакой секты. Никакого страха. Никаких наказаний.              Я почувствовала тихое, простое понимание: всё было не зря.              Мы рисковали. Бежали. Прятались. Теряли и находили друг друга. И вот она — стоит под тёплым светом, разливает суп и смеётся.              И этого оказалось достаточно.       

***

             Прошло несколько месяцев с тех пор, как Ад стал для меня домом — словом, к которому я всё ещё привыкала, но уже без внутреннего сопротивления. Я больше не вздрагивала от резких звуков, не всматривалась настороженно в алое небо и не ловила себя на желании спрятаться в комнате.              Со временем я научилась в нём дышать.              Чтобы не замкнуться в стенах дома, я стала помогать в библиотеке — и это оказалось почти откровением. В секте литература была под строжайшим запретом: кроме писаний, одобренных отцом, не существовало ничего. Я читала украдкой привезённые из города книги — по одной странице за ночь, прислушиваясь к каждому шороху и готовая в любой момент спрятать том в тайник под половицей.              Здесь тишина была иной — спокойной, не угрожающей. Запах пыли и старой магии, бесконечные ряды томов, в которых хранились истории небес, падений и выборов. Я перебирала хроники открыто, расшифровывала старые записи, училась отличать правду от красиво оформленной лжи — и с каждым прочитанным текстом всё яснее понимала: мир никогда не был чёрно-белым. Ни тогда, ни сейчас.              Иногда, возвращаясь домой с очередной стопкой фолиантов, я ловила себя на простой мысли: мне нравится быть частью этого знания. Нравится открывать то, что раньше было от меня скрыто. В этом было что-то тихо освобождающее.              Я больше не чувствовала себя гостьей или ошибкой. Я была здесь — по выбору и по любви.              Мы с Лили виделись часто. Иногда она прилетала сама — неловко, боязно, но упрямо, с тем выражением лица, будто каждый её визит в Ад — это маленький акт непослушания. Иногда я поднималась к ней. Мы сидели на краю крыш или на полу её комнаты, говорили о пустяках и важном вперемешку. В её голосе стало меньше напряжения, больше уверенности. И каждый раз, глядя на сестру, я понимала: она больше не живёт в ожидании наказания. Иногда она появлялась неожиданно, врывалась в дом вместе с ветром и новостями, спорила с Давидом о каких-то принципах мироустройства, а потом смеялась так, будто никогда не знала боли.              Со временем жизнь сама уложилась в ритм. Без резких переломов и громких знаков — просто шаг за шагом. Я училась быть здесь не на правах спасённой или временной, а как часть этого мира. Обживала дом Давида, привыкала к его привычкам, к разбросанным по столу записям, к его манере оставлять кружку на подоконнике.              Я получала свои тихие вечера и нередкие выходы «в люди». Его друзья всё чаще появлялись в моей жизни не как хаос, а как неотъемлемая часть — шумная, язвительная, но по-своему надёжная. Постепенно они стали и моими друзьями.              Иногда мы уходили гулять вдвоём — без цели, без повода. Просто чтобы смеяться, спорить о пустяках, останавливаться посреди улицы ради поцелуя, пить глифт из одной бутылки и никуда не спешить.              Такие вечера не несли в себе ничего судьбоносного — и именно поэтому были ценны. Они были про настоящее. Про жизнь, в которой больше не нужно выживать каждую секунду.              В один из таких вечеров мы вернулись домой. Глифт мягко ударил в голову, разогревая кровь, смех постепенно перешёл в шёпот, а шёпот — в прикосновения. Мы ввалились внутрь, почти спотыкаясь, дверь захлопнулась за спиной, и тишина тут же наполнилась нашим дыханием.              Давид прижал меня к себе, и поцелуй вышел горячим, жадным — будто мы наверстывали что-то упущенное. В нём не было спешки, только накопившееся за вечер напряжение, тепло, вкус глифта и уверенность, что бежать больше некуда и не от кого. Мы были живы. Настоящие. И уже не выживали — просто хотели друг друга. Каждый день, каждый час, каждую секунду.              Наши занятия любовью становились всё смелее и жарче. Я училась и больше не боялась близости. Не боялась быть увиденной полностью — без масок и защитных жестов. Откровенность перестала казаться ловушкой, а доверие — слабостью. Рядом с Давидом это было просто… естественно.              Он подхватил меня на руки и усадил на комод у входной двери. Я улыбнулась, обвила его шею руками и языком очертила контур его уха. Легко прикусив мочку, прошептала:              — Так проголодался?              — Тобой никогда не смогу насытиться…              Он наклонился и укусил меня за шею. Благодаря моей новой сущности Давид больше не сдерживался: любил кусать почти до крови, оставлять на моём теле следы — так же, как и я на нём. Мы быстро восстанавливались, и к концу дня кожа снова становилась гладкой, без единого синяка.              Я сквозь зубы застонала, сжимая его волосы. Его руки расстегнули мои штаны — за их узость в поселении мне бы оторвали ноги — и ладонь скользнула вниз по животу, ныряя под бельё и сразу находя центр моего желания.              — Давид…              — Да, ведьмочка? — отозвался он с ленивой усмешкой.              — В спальню. Сейчас же.              Его губы оторвались от моей шеи, оставив на коже горячий, влажный след. В голубых глазах плясали искры — смесь глифта, тёмной страсти и почти мальчишеской радости, от которой у меня перехватывало дыхание.              — Как прикажешь, — прошептал он, и голос его стал ниже, хриплее.              Он не снял меня с комода — лишь крепче обхватил мои бёдра и поднял, прижимая к себе так тесно, что я сама обвила его ногами вокруг талии. Наши лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. Каждый шаг в сторону спальни отзывался во мне сладкой тяжестью — его пальцы всё ещё удерживали меня, не давая забыть, насколько я уже на грани.              Дверь он толкнул плечом. Комната встретила нас полумраком. Алый отблеск адского света скользнул по краю кровати и выхватил из тени его крылья — тёмно-красные, кожистые, едва заметно дрожащие от возбуждения.              Он осторожно опустил меня на край матраса, но сам не отстранился. Наоборот — медленно опустился передо мной на колени, не разрывая взгляда. Его руки скользнули по моим бёдрам, неторопливо, почти изучающе, увлекая вниз ткань узких штанов и белья.              — Ты вся дрожишь, — тихо заметил он, проводя большими пальцами по внутренней стороне моих бёдер.              — Потому что хочу тебя, — выдохнула я, запуская пальцы в его тёмные кудри и слегка потянув.              Его улыбка стала другой — глубже, темнее, почти хищной. Он наклонился, и его губы нашли меня там, где всё моё тело уже горело от ожидания.              Я резко вдохнула, запрокидывая голову. Волна ощущений прошла по позвоночнику, заставляя выгнуться навстречу ему. Он не спешил. Его движения были медленными, внимательными, словно он намеренно растягивал каждую секунду, доводя меня до предела — до той тонкой, звенящей грани, где дыхание сбивается, а мир сужается до прикосновений.              Мои пальцы вцепились в простыни. Чёрные перья моих крыльев дрогнули и распушились, выдавая меня с головой. Каждый его вдох, каждое касание языка отзывались внутри тёплым, нарастающим напряжением — и я уже не могла понять, где заканчивается моё тело и начинается его власть надо мной.              — Давид! — слова потерялись в рычании, вырвавшемся из моей груди.              Он поднял голову, подбородок блестел в алом свете. В его взгляде смешались дикое желание и что-то более глубокое — любовь, почти болезненная в своей откровенности.              Он резко поднялся, не разрывая зрительного контакта, и одним движением избавился от одежды. Следом стянул майку и с меня, оставляя обнажённой. Ткань упала на пол. Всё лишнее больше не имело значения.              В этом свете его тело казалось высеченным из мрамора — мощное, напряжённое, живое. Мускулы перекатывались под кожей, пирсинг в соске коротко сверкнул. Он приблизился вплотную, и жар его возбуждения прижался к моему животу.              Мои руки скользнули по его спине, чувствуя напряжение мышц и гладкую кожу у основания крыльев. Они дрогнули, едва заметно, выдавая его нетерпение.              — Сейчас, — потребовала я, глядя ему прямо в глаза, полные тьмы и обожания.              Ответа не последовало — только движение. Резкое, глубокое, без колебаний.              Мы оба замерли на долю секунды, оглушённые силой соединения. Его глаза вспыхнули красным, в них больше не было ничего, кроме желания. На губах застыла напряжённая, почти благоговейная улыбка.              — Дьявол… Одри, — выдохнул он хрипло, сдерживая себя из последних сил.              Его руки обхватили мои бёдра, пальцы впились в кожу. Он начал двигаться — жадно, властно, не оставляя пространства для сомнений. Каждый толчок был точным, намеренным, требовательным.              Я ощущала ритм его тела, напряжение каждого мускула, удары сердца, которые отдавались эхом в моей груди.              Я обвила его ногами, притягивая ближе, не позволяя отстраниться ни на мгновение. Крылья расправились за спиной, чёрные перья зашуршали по простыням.              Мои пальцы впились в его плечи, чувствуя жар кожи и силу тела, движущегося в этом дьявольском, беспощадном ритме.              — Ты прекрасна, — прошептал он, склоняясь, касаясь зубами моей ключицы, а затем вновь поднимая взгляд.              — Это ты прекрасен, — ответила я, и мои губы сами нашли его — поцелуй вышел таким же жёстким и жадным, как его движения.              В этом не было ни нежности, ни осторожности. Только голод. Только власть. Только мы.              Наши языки встретились, и вкус глифта смешался с жаром собственного желания, превращаясь в головокружительный коктейль. Он углубил поцелуй, не давая мне перевести дыхание, и его движения стали ещё увереннее — точными, почти инстинктивными. Из моей груди вырывались хриплые вскрики, которые он ловил губами.              Это было больше, чем просто близость. Это ощущалось как взаимное признание, как безоговорочное принятие друг друга во всей нашей тьме и силе.              На мгновение он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на меня. Его губы изогнулись в улыбке — игривой и одновременно беззащитно искренней. В этом выражении было столько чувства, что от него перехватывало дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.              Его руки скользнули под мою спину, приподнимая меня ближе к себе, усиливая контакт. Я невольно выгнулась, ощущая его присутствие острее, глубже.              Я закрыла глаза и сжала простыни, позволяя ощущениям захватить меня полностью. Он наполнял не только моё тело — его энергия будто разливалась внутри, заполняя каждый уголок сознания. Желание расползалось от центра волнами, разгоняясь по венам, заставляя кожу покалывать, а дыхание сбиваться.              Его крылья медленно раскрылись и сомкнулись вокруг нас, создавая полутёмный, почти ритуальный кокон. Мир за пределами кровати перестал существовать.              — Больше, — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло, требовательно.              — Для тебя — всё, — ответил он, и в его тоне не было ни капли сомнения.              Ритм изменился — стал быстрее, настойчивее. Его ладони скользнули ниже, удерживая меня за ягодицы крепче, меняя положение так, что новое ощущение оказалось неожиданным и острым. Я резко вдохнула, не сдержав крика.              Он уловил мою реакцию мгновенно. В его глазах вспыхнула тёмная, довольная искра.              — Здесь? — тихо спросил он, повторяя движение — медленно, намеренно.              По телу прошла горячая волна, заставившая меня закусить губу и лишь коротко кивнуть.              Из его груди вырвался низкий, удовлетворённый звук. Теперь каждое движение стало точным, выверенным — не хаотичным, а сосредоточенным, словно он изучал меня заново, запоминал каждую реакцию.              И с каждым новым импульсом моё тело отзывалось всё сильнее, всё откровеннее, растворяясь в этом неистовом, обжигающем единстве.              Одной рукой он продолжал удерживать меня, а другая скользнула между наших тел. Его большой палец нашёл чувствительную точку и начал медленно вырисовывать круги, синхронные с ритмом его движений.              — Дави-ид… — его имя сорвалось с моих губ стоном, когда двойное стимулирование стало почти невыносимым.              — Я здесь, — прошептал он, кусая мою шею, чуть ниже уха. — Отдайся.              Его голос, его прикосновения, его дыхание — всё слилось в единый вихрь ощущений. Напряжение росло неумолимо, как прилив, накрывающий берег.              Воздух в комнате стал густым, пропитанным теплом наших тел и едва уловимым запахом пепла за окном. Каждое соприкосновение кожи вспыхивало искрой. Его пальцы скользнули по моему боку, по линии рёбер, выше — по изгибу груди, задерживаясь на соске, заставляя дыхание сбиваться.              Он поцеловал меня снова — жадно, почти вызывающе. Мы кусались и я могла почувствовать вкус его энергии — темный, как спелые ягоды, с оттенком чего-то вечного, демонического, что только делало его еще более желанным.              — Единственная… — выдохнул он, проводя языком по линии моей челюсти.              От этих слов по коже прошла дрожь. Я вцепилась в его темные кудри, ощущая их шелковистую текстуру, и потянула его лицо к своей груди. Он понял без слов, захватив сосок губами, лаская его языком, и волна жгучего удовольствия прокатилась от груди прямо в низ живота, смешиваясь с ритмом его движений.              Это было слишком много — и в то же время отчаянно мало. Каждая клетка отзывалась, звенела, плавилась.              Напряжение перестало быть просто нарастающим — оно сгустилось в каждой мышце, в каждом нерве, превращаясь в гул, от которого невозможно было спрятаться. Моё тело выгнулось в его руках, спина оторвалась от простыней, крылья распахнулись за спиной, перья взметнулись, едва не касаясь стен.              Его собственный стон, низкий и хриплый, отозвался у самой моей груди.              Когда волна оргазма наконец накрыла меня, она была долгой и сокрушительной. Она поднялась из глубины и разлилась по телу — дрожью в бёдрах, спазмами в животе, покалыванием в пальцах и крыльях. Мир сузился до его присутствия, до нашего сбившегося дыхания, до его глаз — тёмных, горящих, прикованных ко мне.              Он не отводил взгляда, продолжая держать меня, пока его собственное напряжение не достигло предела. Последняя вспышка ощущений заставила меня содрогнуться вновь.              Потом он опустился рядом — тяжёлый, горячий, зарываясь лицом в моё плечо. Его крылья медленно В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием.              Мы лежали так, переплетённые, пока сердца не перестали бешено колотиться. Я провела ладонью по его спине, ощущая под пальцами напряжённые мышцы и тонкую кожу у основания крыльев.              Он медленно приподнялся на локтях, с усилием возвращаясь в реальность.              — Ты в порядке? — спросил он хрипло.              Я кивнула, не находя слов. Вместо ответа притянула его к себе и поцеловала — медленно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла описать.              Он перевернулся на бок и притянул меня к себе так, что моя спина прижалась к его груди. Его руки обвили меня — одна легла на живот, другая — поверх сердца.              — Я люблю тебя, — прошептал он мне в волосы. Эти слова прозвучали тише любого стона, но весомее всего.              — Я тоже, — выдохнула я, накрывая его руку своей. — Безумно.              Выбор.              Мы больше не выживали.              Мы жили.       

***

      

      Моя милая доченька,

      

      Ты так выросла… Слов не хватает, чтобы выразить всю гордость, всю любовь, что переполняет моё сердце. Иногда я ловлю себя на том, что представляю тебя такой, какой ты стала, и удивляюсь, насколько ты сильная, смелая, несмотря на всё, что пришлось пережить.

      

      Твоя забота, твоя нежность — даже маленькие жесты, о которых, может быть, никто и не подозревал — они согревали моё сердце в самые тяжёлые моменты. Я хочу, чтобы ты знала: я всегда любила тебя и Лили, каждой частицей души, даже если жизнь не дала нам быть вместе так долго, как мы мечтали.

      

      Мне очень больно вспоминать, через что вам пришлось пройти. Тот, кто должен был быть защитой, стал источником страха. Ваш отец… Его ярость, его фанатичная жестокость мучила вас обоих. И то, что он забрал тебя, что он забрал Лили, оставив за собой лишь разрушение и боль… мне трудно найти слова, чтобы передать всю мою печаль.

      

      Но несмотря ни на что, я хочу, чтобы ты запомнила одно: ты не виновата. Всё, что произошло, — это не твоя вина. Ты — светлая, сильная, любящая. И я знаю, что ты продолжаешь жить, несмотря на всю темноту, которую он оставил за собой.

      

      Я смотрю на тебя сейчас с тёплой улыбкой, с любовью, которая никогда не угаснет. Моя дорогая Одри… знай, что я горжусь тобой, что всегда была рядом с тобой — в мыслях, в сердце, даже когда не могла быть физически. Я люблю тебя. Безгранично.

      

      Я вижу Лили — мою маленькую дочурку — мечтающую стать ангелом, учась в школе на небесах, с улыбкой, полной любопытства и света. Я вижу тебя, Одри, нашедшую покой в обличье демоницы, сильную и свободную, такой, какой ты всегда хотела быть.

      

      Я вижу его — твоего мужчину. И как искренне он переживает за тебя, как глубоко любит тебя. Всё, что вы пережили, всё, что ты сделала, чтобы спасти его из заточения… это поразило меня. Я горжусь тобой, что проявила смелость, наплевав на все запугивания отца, на все его угрозы о демонах и проклятия. Ты доказала, что страх не властен над тобой, что твоя сила и решимость выше всего, что когда-либо пыталось тебя сломить.

      

      Каждое твоё действие, каждый выбор — это проявление твоей души, твоей воли, твоей любви. И я смотрю на всё это, горжусь, улыбаюсь и благодарю небеса за то, что ты смогла жить, любить и быть свободной.

      

      Живи смело, люби без страха и никогда не забывай, что твоя сила — это твоя свобода.

      

      С бесконечной любовью,

      

      Мама