Порабощенная

      Каждый день я собирала себя по кусочкам. Не сразу, не уверенно — будто после падения, когда тело вроде цело, но внутри всё рассыпалось, и ты не понимаешь, что именно болит сильнее всего. После того дня… после того, как мой старый мир сгорел у меня на глазах, а Лили осталась в нём навсегда, я долго не могла принять, что утро вообще имеет право наступать. Мне казалось, что солнце — должно было погаснуть вместе с ней.       Я была уверена, что больше никогда не смогу дышать полной грудью. Что это чувство — когда воздух свободно наполняет лёгкие — осталось где-то в прошлой жизни, вместе с запахом земли после дождя, с детским смехом, с ощущением определенности. Я просыпалась среди ночи от собственного крика или от тишины, которая давила сильнее любого шума. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, пыталось вырваться, а дыхание рвалось на короткие, судорожные вдохи, как у загнанного зверя.       Были дни, когда мне казалось, что кто-то сидит у меня на груди, прижимает, не даёт вдохнуть до конца, и каждое движение давалось с усилием. Я чувствовала себя пустой и переполненной одновременно — пустой, потому что многое вырвали из меня навсегда, и переполненной, потому что боль не находила выхода. Хотелось исчезнуть, раствориться, перестать чувствовать вообще.       Но каждое утро я всё равно вставала. Иногда — буквально заставляя себя сесть, опустить ноги на пол, сделать первый шаг. Медленно, неуверенно, будто училась ходить заново. И шаг за шагом, день за днём, я собирала себя.       Я подбирала осколки той, кем была: девочки, которая верила, боялась, надеялась, любила. И осторожно, иногда с болью, пыталась соединить их с той, кем становилась теперь. С той, кто выжил. С той, кто больше не был слабым. С той, кто научился смотреть в темноту и не отводить взгляд. Это была не красивая и цельная картина — скорее грубый шов, следы которого всегда будут видны. Но это была я. Новая. Собранная из боли, памяти и упрямого желания жить дальше, несмотря ни на что.       Прошло чуть больше трёх недель с той ночи, когда Давид и Зантария оставили за собой выжженное поселение, столбы чёрного дыма и десятки тел, навсегда застывших в изломанных позах.       Зантария улетела в Ад вскоре после этого. Перед уходом она лишь бросила через плечо, что вернётся. Без обещаний, без конкретики, словно и сама не знала — зачем и когда. Просто сказала, что вернётся, и этого оказалось достаточно. В следующий миг её уже не было. Только рваный вихрь крыльев, резкий запах серы и внезапная, оглушающая тишина.       А с Давидом всё… закрутилось. Я долго пыталась подобрать название тому, что происходило между нами, но ни одно не подходило. Это не было любовью в том виде, в каком о ней рассказывают — светлая, понятная, обещающая будущее. И не было страстью — слепой, жадной, вспыхивающей и сгорающей. Это было что-то глубже, тише и страшнее. Тонкая, почти невидимая нить, натянувшаяся между нашими душами именно тогда, когда он впервые заговорил со мной.       Мы много молчали. Иногда часами. Иногда целыми вечерами. Но в этом молчании не было неловкости. Оно не требовало слов. Когда мы остались наедине, мы никогда не упускали возможности коснуться друг друга — будто боялись, что если не убедимся в реальности другого здесь и сейчас, то всё рассыплется. Иногда он просто обнимал меня, крепко, надёжно, и молчал, а я прижималась к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Этот ритм успокаивал. Напоминал, что он жив. Что я жива. Что мир ещё не рухнул окончательно.       Иногда он гладил мои волосы — медленно, почти невесомо, словно боялся причинить боль, целовал и шептал что-то мне на ухо. Я редко запоминала слова, они ускользали с рассветом, но ощущение от них оставалось. Они согревали ночью, когда страх подбирался слишком близко, и становились опорой, когда я чувствовала, что снова начинаю рассыпаться.       Бывало и иначе. Иногда уже я подходила к нему, брала за руку, заставляла сесть, садилась верхом, прижимаясь лбом к его лбу. В такие моменты не нужно было ничего объяснять. Он понимал без слов. Понимал, что сегодня мне снова больно. Что трещины внутри снова расползаются, что я снова на грани. И он собирал меня — терпеливо, бережно, зная каждую линию излома.       Собирал меня своими руками.       Своими губами.       Своей тёплой, обжигающей кожей.       Он так и не ответил на моё признание. Не произнёс этих слов, не дал имени тому, что было между нами. Не попытался заверить, успокоить, пообещать. И странным образом — мне этого и не требовалось. Потому что я сама не знала, как назвать то, что чувствовала к нему.       Чувство проросло во мне незаметно — как ядовитый цветок, впившийся корнями в душу, медленно, но неотвратимо. Я чувствовала, как оно растёт, как заполняет меня изнутри, не спрашивая разрешения.       Он был демоном. А я — человеком.       Мы принадлежали разным мирам, разной природе, разным видам. Я не знала, какого жить в Аду, как воспринимать время, боль, привязанность как они. Я не знала, способны ли они любить так, как любят люди — с дрожью, страхом потери, с этим постоянным ощущением хрупкости.       Иногда эти мысли накрывали меня ночью, когда я лежала рядом с ним, слушая его ровное, спокойное дыхание. Я смотрела в темноту и думала, что внутри него — целая вселенная. Бездонная, древняя, полная тьмы и ослепительного света. И я понимала: я никогда не смогу узнать её до конца. Никогда не смогу быть частью этого мира полностью.       Я боялась того дня, когда он уйдёт.       Когда посмотрит на меня в последний раз своими немыслимо красивыми голубыми глазами — и просто исчезнет. Поднимется в небо, вернётся туда, откуда пришёл. Я знала, что этот день неизбежен. Потому что он — вечный. А я — нет.       Я состарюсь. Моё тело ослабнет, кожа потеряет упругость, волосы поседеют. Я стану воспоминанием. А он останется таким же — сильным, пугающе молодым, неподвластным времени.       Однажды я умру. А он будет жить дальше. И даже если останется место в его памяти со мной — что это изменит для меня, если меня уже не будет?       Это знание жгло сильнее любых слов.       Оно сжимало грудь каждый раз, когда он обнимал меня. Каждый раз, когда я засыпала в его руках, прислушиваясь к спокойному стуку его сердца. Я чувствовала: он тоже что-то ощущает ко мне. Но боялась спросить. Боялась услышать правду, которая могла разрушить этот хрупкий, тёмный покой между нами.       И всё же…       В те моменты, когда его руки держали меня, когда его губы касались моих, когда он смотрел так, будто во всей вселенной существовала только я — я забывала обо всём. О страхе. О будущем. О пропасти между нами.       О том, что мы — слишком разные, чтобы быть вместе, и слишком близкие, чтобы просто отпустить друг друга.       

***

      Давид ушёл за едой. Он сказал, что вернётся быстро, что мне не стоит выходить из дома одной, и я послушно кивнула, даже не споря. Когда дверь за ним закрылась, щёлкнув глухо и окончательно, в доме стало как-то особенно тихо. Не просто тихо — пусто. Словно вместе с ним ушёл сам воздух.       Давид всегда заполнял собой всё пространство. Даже когда молчал, когда просто сидел в углу комнаты, закинув ногу на ногу, и читал старые, потрёпанные книги, найденные в этом доме. Он мог не смотреть на меня, не говорить ни слова — и всё равно я чувствовала его присутствие кожей. Оно было плотным и надёжным, как броня.       А теперь его не было — и дом вдруг стал слишком большим. Холодным. Чужим. Половицы скрипели громче обычного, тени в углах казались глубже, а тишина давила на уши.       Я решила прибраться. Просто… чтобы чем-то занять руки. Чтобы не сидеть, уставившись в потолок, не слушать свои мысли, которые без него становились слишком громкими, слишком настойчивыми. Я собрала со стола грязные тарелки, сложив их одну на другую, стараясь не звенеть. Вытерла тряпкой кухонную поверхность, механически, почти не глядя. Сложила одежду, которую мы оба оставляли где попало — на диване, на подоконнике, на полу.       Его футболки пахли им. Теплом. Мятой. Чем-то неуловимо опасным и притягательным. Я остановилась, сжала одну в пальцах и прижала к лицу, закрыв глаза. Глубоко вдохнула, будто могла вдохнуть вместе с этим запахом и его самого. На мгновение стало легче. На мгновение — будто он всё ещё здесь.       Я вытерла пыль со шкафа в коридоре и уже хотела приняться за пол, когда услышала стук в дверь.       Резкий. Чужой.       Я вздрогнула, замерев с тряпкой в руке, и нахмурилась. Сердце сразу ушло куда-то вниз, тяжело ударившись о рёбра. Давид никогда не стучал. Никогда. Он просто открывал дверь и входил.       От этой мысли в груди стало холодно.       Я медленно подошла к двери. Очень тихо. Стараясь не дышать, словно звук моего дыхания могли услышать снаружи. В приоткрытое окно слева пробивался солнечный свет, падая на пол узкой, почти нереальной дорожкой. В этом свете пылинки плясали, кружились, как крошечные призраки, и от этого зрелища становилось ещё тревожнее — слишком спокойно для того, что я чувствовала внутри.       Стук повторился. Громче. Настойчивее.       Я положила ладонь на ручку и вдохнула, пытаясь успокоить сердце, которое билось где-то в горле, сбиваясь с ритма. Пальцы дрожали, и я с силой сжала их, чтобы унять эту дрожь. Я не знала, кого там увижу. Не знала — и в то же время внутри уже поднималось тяжёлое, липкое предчувствие.       И всё же я открыла.       Медленно. Напряжённо. Так, будто за дверью могла стоять сама смерть — терпеливая, спокойная, уверенная в том, что рано или поздно её впустят.       И в каком-то смысле… так и было.       Передо мной стоял отец.       Он был всё такой же, каким я его запомнила. Высокий. Пугающий. Его чёрная одежда была безупречно чистой, словно ни дым, ни пепел, ни кровь никогда его не касались. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а лицо… лицо было каменным. В нём не осталось ничего человеческого. Ни тепла. Ни сомнений. Ни тени сожаления.       Только холод.       Только злоба.       Только вечная, ненавидящая меня тьма в глазах, от которой у меня перехватило дыхание.       Мы смотрели друг на друга секунду, две… вечность.       — Нам нужно поговорить, — его голос был глухим, лишённым интонаций. Ни злости. Ни тепла. Только сухая, холодная необходимость. От этого стало ещё страшнее.       Я молчала. Пальцы до боли сжались на ручке двери, суставы побелели. Я резко дёрнула дверь на себя, вкладывая в это движение всё — страх, ненависть, отчаяние, надежду, что если я захлопну её сейчас, то захлопну и прошлое. Захлопну его вместе со всеми воспоминаниями, с болью, со страхом, которые он приносил в мою жизнь.       Большая ладонь в чёрной перчатке упёрлась в дерево. Движение было спокойным, почти ленивым. Он даже не напрягся. Медленно, уверенно толкнул дверь обратно — так, будто я вовсе не сопротивлялась, будто меня здесь не было, и вошел.       Я отступила назад, почти споткнувшись, и машинально прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. В груди было пусто, как в выжженной яме. Живот свело холодом, ноги стали ватными. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться в стенах этого дома. Стать пылью на полу.       Он оглядел комнату так, словно оценивал обстановку на скотном дворе. Медленно провёл взглядом по столу, по креслу, по одежде Давида, которую я повесила на спинку стула, а потом его глаза остановились на мне.       — Ты… — он говорил тихо, без эмоций, но в каждом слове чувствовалась такая ненависть, что от неё ломило кости. — Ты разочаровала меня больше, чем все, кого я когда-либо наказывал. Вместе взятые.       Я не отвечала. Смотрела в пол, чтобы не видеть его взгляда, но чувствовала его на себе, как нож у горла. Дыхание стало рваным. Я медленно подняла глаза. Не потому, что он приказал, а потому, что больше не могла смотреть в пол. Не могла притворяться, что его здесь нет, что это просто кошмар, который исчезнет, если закрыть глаза.       Наши взгляды встретились. Его — холодный, выжигающий, как кислота. Мой… Я не знала, что он увидит в моих глазах. Может, страх. Может, слабость. Но вместе с ними там была и ненависть. Такая, что мне самой стало страшно от того, сколько её во мне.       — Вот как, — произнёс он тихо, почти с интересом, прищурившись. — Умеешь смотреть на меня вот так?       Я молчала, сжимая зубы так сильно, что заболела челюсть. Кровь стучала в висках, пульсировала в горле. Он убил Лили. Он убил ту часть меня, которая всё ещё цеплялась за жизнь, когда нас держали взаперти, когда били, когда не давали есть. Он убил её так же легко, как давил на меня всю мою жизнь.       И всё же, сейчас, глядя ему в глаза, я почувствовала странное тепло в груди. Тёплую, живую, обжигающую ненависть. Такую сильную, что она вытесняла страх, вытесняла холод, вытесняла всё.       — Ты всегда была глупой, — произнёс он ровно. — Не могла смириться. Не могла понять, что твоя жизнь принадлежит Господу и мне.       Я слабо усмехнулась. Настолько слабо, что уголки губ едва дрогнули, но этого хватило, чтобы его взгляд потемнел.       — Знаешь, — сказала я спокойно, чувствуя, как внутри поднимается странное ледяное спокойствие, — когда я была маленькой, я думала, что ты сильный. Что ты всемогущий… Что весь мир держится на твоих решениях, на твоей воле.       Он нахмурился, губы дёрнулись в едва заметном презрении, будто мои слова были для него не откровением, а досадной помехой.       — Я боялась тебя, — продолжила я, не отводя взгляда. — И путала этот страх с уважением. С любовью. Я старалась быть «правильной», удобной, тихой. Думала, что если заслужу — ты перестанешь смотреть на меня так, будто я ошибка. Но теперь я знаю правду, — я чуть склонила голову набок, разглядывая его, словно впервые. — Ты не бог. Ты даже не демон.       Он усмехнулся, коротко и холодно.       — Потому что демоны, — продолжила я, — хотя бы честны в своей жестокости. Они не прячутся за святыми словами. Не оправдывают насилие «праведностью». Ты же всегда бил исподтишка. Через страх. Через вину. Через слабых. Ты называл это воспитанием, — сказала я тише. — Заботой. Волей бога. А на самом деле… ты просто боялся потерять власть. Боялся, что я вырасту и увижу тебя таким, какой ты есть.       Я вдохнула. Глубоко. Медленно.       — И вот я смотрю на тебя сейчас, — закончила я, — и мне больше не страшно. Ни капли.       Его рука дёрнулась, и я увидела, как заиграла жилка на его виске. Он сделал шаг ко мне, схватил за подбородок и сжал так сильно, что я почувствовала, как мои зубы врезались в язык. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего, дыхание било в щёку горячим и злым.       — Довольна? Сравнила меня с демоном? — процедил он сквозь зубы. — Ты об этом говоришь? О той твари, которой ты отдалась, как падшая? Ты действительно думаешь, что оно лучше меня?       Я смотрела прямо в его глаза, и мне вдруг стало смешно. Горько, отчаянно, но по-настоящему смешно. Я улыбнулась, даже не пытаясь скрыть этого.       — Да, — прошептала. — Потому что даже демон не прячется за Богом. Даже он не боится быть собой. А ты — трус. Всю жизнь прятался за свою веру, за мантии, за страх. Ты бил нас, потому что боялся. Боялся, что мы увидим, какой ты на самом деле ничтожный.       Мгновение. Всего одно — и он сорвался.       Неизвесно откуда взявшийся клинок блеснул в воздухе и в следующую секунду оказался у меня в животе. Всё произошло так быстро, что я даже не поняла — не осознала. Только странное, оглушающее ощущение хлопка, как если бы что-то важное во мне лопнуло, оборвалось. Мир на мгновение стал тихим, приглушённым, словно меня окунули под воду.       А потом боль пришла.       Она вспыхнула сразу, яростно, разом, прожигая насквозь. Живот охватило пламя — горячее, жёсткое, невыносимое. Меня согнуло пополам, из лёгких с хрипом вырвался воздух, и я вскрикнула — коротко, надрывно, сама не узнав свой голос.       Ноги ослабли. Пол качнулся навстречу. Я почувствовала, как что-то тёплое стремительно растекается под ладонями, когда я инстинктивно прижала их к ране из которой до сих пор торчало орудие, пытаясь удержать кровь внутри себя, будто могла остановить происходящее. Пальцы сразу стали скользкими.       В ушах зашумело. Сердце колотилось так сильно, что казалось — оно сейчас вырвется вслед за болью. Я подняла на него взгляд всё ещё не веря. Его лицо было близко. Боль застилала глаза и я не могла разобрать его выражение.       Он смотрел мне в глаза, не моргая, и медленно провернул клинок. Не с яростью, не со злобой. Со спокойствием мясника. Я захрипела, захлебнувшись собственным дыханием, и опустила взгляд — кровь. Много. Горячая, густая, тёмная. Она стекала по одежде, лилась между пальцами, когда я машинально схватилась за рану.       — Папа… — прошептала я. Неосознанно. Просто слово.       Он отшатнулся. Его рука дрогнула, и клинок выскользнул из моего тела с мокрым, мерзким звуком. Я покачнулась, ноги подкосились. Он стоял в нескольких шагах, смотрел на меня с выражением… уже не злости. Паники. Настоящего, цепенящего ужаса. Как будто только сейчас понял, что сделал.       — Одри… — прошептал он. — Что ты заставила меня сделать?..       Но он не договорил.       Дверь распахнулась с таким треском, что дерево затрещало в петлях. Воздух в комнате сжался. Стало душно. Слишком тихо. Даже мои хрипы, капли крови на полу — всё ушло на второй план.       На пороге стоял Давид.       — ОДРИ! — проревел он, и его голос, глубокий и оглушительный, прошёлся по воздуху, как удар грома.       Отец обернулся. Но не успел ничего сказать, не успел даже вздохнуть. Давид оказался рядом в одно мгновение. Его рука вцепилась в ворот отцовской рубахи, с хрустом сжав ткань и плоть. Он поднял его, как тряпичную куклу, и с силой отшвырнул в сторону.       Тело ударилось о стену с таким глухим, плотным звуком, что затряслись рамы окон. Пыль с потолка осыпалась вниз. Отец сполз по деревянным доскам и начал морщиться от боли.       Давид не посмотрел на него ни разу. Его глаза были прикованы ко мне.

***

      Одри медленно осела, как тряпичная кукла, потерявшая нити. Я подбежал — даже не помню, как — просто оказался рядом. Колени с грохотом ударились о пол, и в этот же миг я поймал её, прижал к себе. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Горячей и холодной одновременно. Руки её не двигались, только пальцы чуть подрагивали, и дыхание… это дыхание.       Короткое. Сорванное. Будто в ней больше не было воздуха, и тело хватало ртом пустоту.       — Нет… нет… Одри… — мой голос сорвался. Не гнев, не угроза. Я не узнал его сам. Он дрожал. Он ломался.       Я подхватил её голову, осторожно, боясь навредить ещё сильнее. Прижал к груди, уткнулся лицом в её волосы.       — Ты слышишь меня? — моя ладонь была прижата к её животу, и я чувствовал, как горячая, скользкая влага пропитывает кожу, пальцы, рукав. Кровь. Слишком много. Запах ударил в нос, древний, знакомый, но сейчас — невыносимый. — Ты здесь… я здесь…       Её губы дрогнули. Почти незаметно — как тень улыбки, которая не успела родиться. Пальцы пошевелились, едва касаясь моей щеки. Я затаил дыхание, не смея двигаться, чтобы не спугнуть этот жест. Она тронула меня — дрожащей, обессиленной рукой, будто хотела убедиться, что я действительно здесь. Что это не сон. Что я — настоящий.       — Давид… — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: боль, облегчение, прощание, любовь. Голос её был хриплым, с трудом пробивающимся сквозь сдавленную грудь. — Ты… спасибо… что… пришёл…       Я покачал головой, губы беззвучно размыкались — я не мог слышать этого. Не мог позволить ей говорить это, будто она уже уходит.       — Нет, не надо… — прошептал я, накрывая её ладонь своей. — Помолчи, не трать силы. Я с тобой. Всё будет хорошо, слышишь?       Но она продолжала, даже сквозь боль, с той упрямой тихой решимостью, которую я узнавал в ней снова и снова.       — Я рада… что ты выбрал меня. Тогда. В ту ночь… когда пробрался в мою голову… — она судорожно вдохнула. Грудь её сжалась, как будто воздух в лёгких становился ядом. — Я… люблю тебя…       Сердце оборвалось. Всё сжалось внутри. Мир рассыпался — как лёд, подломившийся под ногами. Я прижал её ладонь к своей щеке, закрыл глаза на мгновение, просто чтобы не сломаться. Но слова рвались сами.       — Не смей прощаться, слышишь? Не смей, — я склонился ближе, губами коснулся её виска, её лба, словно мог вернуть ей тепло, если отдать своё. — Я люблю тебя. Я… дьявол! Одри, я люблю тебя. Всё это время. Я должен был сказать тебе. Давно. Прости… Прости, что не сказал…       Но она уже не слышала.       Глаза её закрылись. Лицо стало бледным, спокойным — слишком спокойным. Ладонь соскользнула с моей щеки и замерла на груди. Тело её обмякло в моих руках.       — Одри… — прошептал я, и голос мой сломался. — Нет…       Я обнял её крепче, будто мог вернуть её обратно только этим. Своими руками. Своим страхом. Своей любовью. Я держал её, как держат самое дорогое, что вот-вот рассыплется в прах.       Но вдруг заметил металлический блеск. Я поднял глаза — и увидел: на полу, у ног, валялся клинок. Он скатился, когда я отбросил ее отца прочь. Вскипевший воздух вокруг металла мерцал, как от жара. Я почувствовал — всем нутром. Этот меч… я знал его.       Азраэль.       Отец.       Я медленно потянулся, пальцы сомкнулись на рукояти. Металл был тёплым, слишком живым. Он пульсировал в ладони — звенящей тишиной, знакомой дрожью, той самой, что преследовала меня во снах, что вела за собой по следам смерти. Это был его меч. Клинок, которым он забирал души.       Я резко выдохнул. Душа Одри… не ушла. Не вознеслась. Не спустилась. Она растворялась. Сгорала в ничто, в пустоту. И если я ничего не сделаю — она исчезнет навсегда. Не тело. Не кровь. А всё то, что было ею. Её взгляд, голос, смех, которым она дразнила меня, смелость, вера. Всё — распадётся, словно её и не было.       — Нет… — я почти зарычал, сжимая меч. — Нет, ты не заберёшь её у меня.       Я обнял её, осторожно подхватив под спину и колени. Она была лёгкой, будто уже начинала исчезать из этого мира. Лицо — бледное, как фарфор. Но она ещё была здесь. Я расправил плечи — и распахнул крылья.       Мгновенно воздух вспыхнул вокруг меня, захлестнул стены пыльным вихрем. Старые доски заскрипели, крыша застонала от давления. Окна выбило одновременно, с протяжным стеклянным вздохом. Я рванулся внутрь вызванного водоворота, и его края сомкнулись позади. Мир исчез.       Вдруг я опустился на неровную каменистую поверхность. Ветер свистел между скал, как стон. Под ногами — камень, серый, шершавый, в трещинах, от которых пахло землёй и растущими на нём цветами. Мы были на одной из парящих скал — тех, что витают на небесах.       Я не остановился. Я знал, куда идти.       Я мчался вперёд, не чувствуя усталости. Только её вес на руках напоминал, что время — враг. Крылья рвали облака, поднимали тонкую пыль с поверхности скалы. Под ногами мелькали мириады островов, каждый со своей тенью, своей историей. Но я искал только один. И, наконец, увидел.       Скала, вытесанная из светлого кварца, возвышалась над остальными. Над ней висел лёгкий красноватый свет, как от вечного заката. На краю скалы, где начиналась обрывистая тропа, лежал морской дракон.       Его жёлтая, местами прозрачная, как мед, чешуя блестела в свете. Он лежал лениво скрученный, как спящий кот. Голова его покоилась на передних лапах, веки подрагивали — наверное он видел что-то во сне. Я пролетел мимо него, не снижая скорости. Только краем глаза заметил, как один глаз приоткрылся — и в нём не было агрессии, только древняя, кроткая мудрость.       Дом стоял чуть дальше, в обрамлении красного плюща, что обвивал стены, крышу и даже сквозные щели в ставнях.       Я летел к порогу почти бездумно, не думая о приземлении — едва расправил ноги, почти вломился в дом, не постучав, не окликнув.       Внутри пахло пеплом, травами и чем-то ещё — древним и сильным. В кресле-качалке сидела взрослая демоница. Она держала в руках вязание — черную нить, и, не поднимая глаз, пробормотала:       — В дверь, — качнулась она в кресле. — В дверь входить нужно, Давид, как положено, а не как ураган. Тут, между прочим, пол не каменный, скала старая, вибрации ей вредны.       Я стоял, тяжело дыша. В руках — Одри, бледная, умирающая. Меч Азраэля вибрировал от напряжения. Сердце моё било с отчаянием, которого я не чувствовал никогда.       — Прошу, — выдохнул я. — Я умоляю, Мора. Она умирает.       Мать Зантарии подняла глаза. Один был мутноват от старой травмы, но в них горела искра — не гнева, не жалости. Знания. Она видела больше, чем я мог представить.       — Покажи, что у тебя там, — сказала она негромко, откладывая спицы. — Давай, не стой как вкопанный. Время, знаешь ли, штука безжалостная.       Мора кивнула подбородком на кушетку возле окна — простую, застланную шерстяным одеялом, с вязаной подушкой под головой. Я послушно шагнул к ней, уложил Одри как можно бережнее. Её дыхание почти не ощущалось. Сквозь кожу проглядывали синие вены, будто её кровь вот-вот уступит место пустоте.       — Смертная? — поднявшись, демоница подошла ближе и склонилась к ней, принюхиваясь, словно пыталась уловить остатки жизни не глазами, а внутренним чутьём. — Да… ты точно смертная. Ну надо же.       Я стиснул меч, опустив взгляд.       — Она умирает. Её ранили… этим, — я протянул клинок.       В первый раз Мора по-настоящему отреагировала. Её лицо дрогнуло. Она выпрямилась, медленно и тяжело, как будто её тело не хотело двигаться, и пристально посмотрела сначала на лезвие, потом на меня.       — Ты понимаешь, что держишь? — сухо спросила она. — Стащил у отца поиграться?       — Он был у её отца. Смертного. Я не знаю, как…       — Не знаешь… — тихо пробормотала она. — Конечно, не знаешь. Никто из вас не знает. Клинок Азраэля в руках человека… этого не должно было случиться. Его надо вернуть твоему отцу.       — Потом, — я сжал зубы. — Сначала Одри.       Она кивнула и снова склонилась над девушкой. Осторожно — словно боялась сломать последнюю оставшуюся в ней нить — приподняла футболку, открывая рану. След от клинка был тёмным, в глубину, но не кровоточил — он пульсировал, дышал, источая какое-то непостижимое, едва уловимое сияние. Душа уходила прямо через него.       Мора долго молчала, вглядываясь, почти не дышала. Потом вздохнула и махнула рукой к двери:       — Вон. Ты мешаешь. Я не могу работать, когда на меня смотрят.       — Но…       — Вон, — повторила она строже. — Я пытаюсь понять как спасти твою смертную, а ты стоишь у меня над душой! — она махнула рукой начиная сердиться. — Не являйся, пока не позову. И на твоём месте я бы не строила больших надежд, — она уже отворачивалась, но обернулась снова и ткнула в меня пальцем. — Клинок. Унеси отсюда. Немедленно. Он не должен быть здесь.       Я не спорил. Прижал клинок к груди, последний раз глянул на Одри — и вышел. Дверь захлопнулась с тихим стуком, будто дом сам отгородился от меня.       Взмыв в воздух с мрачной решимостью, я не оборачивался. Дом остался за спиной, затихший, выдохшийся после бури. Я чувствовал, как по спине пробегает ледяная дрожь — от страха, от усталости. От бессилия.       Разлом был недалеко — до смешного близко от школы, где святые и падшие учатся под одной крышей не убивать друг друга. Отсюда его даже видно было: длинная, рваная линия в земле, как трещина в небесной посуде. Земля вокруг неё была выжжена, иссушена — здесь ничего не росло. Камни, острые, словно кости чудовища, торчали из земли под странными углами. Я спустился, подошёл к краю и не задумываясь прыгнул вниз.       Я падал быстро, но вокруг всё текло медленно, время отступало. Мимо проносились скальные выступы, затенённые своды, усыпанная пеплом платформа. Дальше — пустота, тяжёлая и всепоглощающая.       Воздух тут же стал плотным, тяжёлым, и я вдохнул всю жару и духоту самого пекла. Спёртый, горячий, он обволакивал меня с головы до ног, заставляя вдыхать глубже и осознавать — я дома. Где-то рядом трещали языки пламени, освещая углы алых камней и скованных ржавчиной железных решёток. Гул голосов с главной площади постепенно поднимался, как живое море, наполненное шёпотами, возгласами и низкими ревами.       Я летел сквозь этот шум, вдыхая тяжёлый запах смолы, горелого металла и чего-то древнего, чего невозможно описать словами. Взгляд пробегал по каменным зданиям с заострёнными башенками и тяжёлыми арками, изрезанным готическим узором. По углам стояли статуи — стражи в виде огнедышащих зверей с распахнутыми крыльями и когтями, застывшие в вечной охране этого мрачного пространства. Камень на этих статуях был покрыт трещинами и почерневшими от времени пятнами, давая понять, что они наблюдали за всем, что происходит здесь, не одну тысячу лет.       Путь мой лежал к одному из зданий, обвитому густыми, извивающимися по стенам плющами, чьи листья казались выжжеными жаром, но всё равно цеплялись за камень. Ворота были из тёмного железа, украшенные тонкой резьбой и позолоченными узорами — символами семьи, древними и пугающими, словно за ними скрывались вековые тайны.       У порога меня уже ожидал Белький — мелкий бес, с которым я давно знаком. Его маленькие, но острые как бритва глаза сразу заметили меня, и на его губах появилась хитрая улыбка.       — О-о-о, смотрите, кто вернулся, — раздалось тонким голосом с поддёвкой.       Я молча кивнул, ощущая, как по телу расплывается усталость — ожидание встречи всегда отнимало у меня силы.       Белький лениво провёл меня внутрь, по узкому коридору, стены которого были покрыты выцветшими гобеленами, изображающими древние битвы и сцены из жизни демонов. Пол покрывали мозаики из чёрного и красного камня, которые тускло блестели при мерцающем свете масляных ламп.       Наконец мы вошли в кабинет отца — помещение, в котором царил холод и строгость. Огромный деревянный стол был завален свитками, книгами и странными артефактами, которые казались одновременно и магическими, и смертельно опасными. За столом, в кресле из тёмного дерева с вырезанными символами, сидел отец.       — Давид, сын мой, — голос отца прозвучал ровно и мягко, почти тепло, когда он поднялся из кресла и подошёл ко мне. — Рад видеть, что ты жив и здоров. Многие уже начали сомневаться. Зантария весь Ад на уши подняла, бегая с твоим именем по углам и тёмным переулкам.       Я ответил приветствием, стараясь не выдать своих эмоций — этого вечного внутреннего противоречия, которое не отпускало нас уже много лет. Между нами было не просто расстояние — было что-то гораздо глубже: доверие, как маятник, мы то всецело доверяли друг другу, то ставили под сомнение каждое слово.       — Тебя не было рядом тогда, когда я больше всего нуждался в помощи. То что я жив — не твоя заслуга.       Отец кивнул, его взгляд стал задумчивым, почти грустным.       — Я не могу изменить прошлое, но могу помочь тебе сейчас.       Я вынул из-за пояса клинок и положил его на стол. Рукоять отливала холодом, металл был тяжёлым, вобрав в себя века и тайны.       — Как он оказался на Земле? — спросил я, — и что ещё хуже, в руках смертных?       Азраэль нахмурился, провёл рукой по тёмным волосам, и в его глазах вспыхнула искра недоумения.       — Чёрт знает, — признался он с редкой уязвимостью в голосе. — Я сам не понимаю, как могло это произойти. Клинок всегда хранился у меня под охраной. Но кто-то… кто-то был хитрее. Или кто-то из тех, кого я считал союзником, предал меня.       — Не мог ли это быть Антари? — спросил я, изучая выражение лица отца, пытаясь прочесть в нем хоть какую-то реакцию.       Азраэль задумался, его взгляд стал более сосредоточенным.       — Вполне возможно, — сказал он наконец. — Антари был моим помощником, помогал с делами, возился в нашем доме, был доверенным лицом. Никогда не думал, что он способен на предательство, но времена меняются. Никогда нельзя быть слишком уверенным.       Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна холодного гнева.       — Это именно он помог смертным похитить меня, — сказал я, голос стал жестче. — Он сам во всём сознался. Предал меня ради своей выгоды, ради близости к тебе.       Азраэль слушал спокойно, почти безмятежно, будто он уже давно принял эту мысль.       — Я убил его, — продолжил я, — когда узнал всю правду.       На эти слова отец не изменил выражения лица.       — За предательство — наказание неизбежно, — произнёс он тихо. — Антари выбрал свою судьбу. У нас всегда есть выбор, Давид. Даже когда кажется, что нет.       Мы стояли в тишине, и я почувствовал, что даже несмотря на всю жестокость и холод этой правды, между нами есть понимание. Это не было прощением, не было примирением — это было принятием того, что мир, в котором мы живём, полон боли и предательств. И только мы сами можем решать, что с этим делать.       Я поднялся из-за стола, и отец лишь коротко кивнул мне на прощание. Я вышел из кабинета, захлопнув за собой тяжёлую дверь, и вновь окунулся в полумрак коридора. Воздух здесь был густым, насыщенным магией, старой, вязкой.       Когда я выбрался наружу, жара ударила сильнее — зной обволакивал, проникал в кожу, душил, но я почти не замечал этого. В голове по-прежнему пульсировало одно имя: Одри.       Я шёл по извилистой дорожке, выложенной тёмными каменными плитами, ведущей вдоль канала лавы, по мостам, перекинутым через разломы. Мой дом был уже близко — знакомый силуэт, резные своды, мраморные горгульи на арках, статуи предков, которые тянулись вверх. Но до порога я не дошёл.       — Давид!       Я обернулся на голос, и в следующую секунду Зантария уже была рядом. Она появилась так внезапно, будто вынырнула из самого воздуха, и сразу обвила меня руками, крепко, по-настоящему, жадно как умеет только она. В этих объятиях было слишком много жизни для того состояния, в котором я находился.       — Ты дома… — она отстранилась, удерживая меня за плечи, внимательно всматриваясь в лицо. Брови медленно сошлись. — Но ты… ты не в порядке. Совсем не в порядке. Что случилось?       Я сжал челюсти так, что заныли зубы. Несколько секунд просто молчал, глядя в сторону — туда, где багровое небо Ада было особенно густым, тяжёлым, будто налитым кровью. Потом выдохнул. Медленно. С усилием, словно воздух царапал изнутри.       — Её ранили, — сказал я наконец. Голос прозвучал ниже обычного. Глухо. — Клинком отца.       Эти слова повисли между нами, как удар колокола. Улыбка Тари исчезла мгновенно, будто её и не было. Лицо потемнело, черты стали резче.       — Одри? — переспросила она, хотя уже знала ответ.       Я кивнул. Один раз. Этого хватило.       — Я не знаю, — продолжил я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — выкарабкается ли она.       — Чёрт… — тихо выдохнула Зантария.       Она отвернулась на секунду, прикрыла глаза, словно собирая мысли, или пряча эмоции, которым не место здесь и сейчас. И всё же было видно — ей действительно жаль. Не формально. По-настоящему. Она шагнула ближе и взяла меня за руку. Тёплая. Уверенная.       — Эй. Эй, смотри на меня, — мягко сказала она, потянув меня за запястье, заставляя повернуться. — Вот так. Хорошо. Всё будет хорошо, — продолжила она уже спокойнее, но твёрдо. — Я не знаю, как. И не буду врать, что знаю. Но будет. Ты сделал всё, что мог. И сделаешь ещё. Я тебя знаю.       В её глазах не было жалости. Ни капли. Только сила. И тепло. Такое, которое не давит и не утешает — а держит. Несколько секунд мы просто стояли так, в тишине, нарушаемой далёким гулом Ада. А потом Тари вдруг слегка приподняла бровь, и в её взгляде мелькнул знакомый огонёк.       — Знаешь, чего тебе сейчас не хватает? — спросила она неожиданно легко, будто резко сменила страницу книги.       — Прости?.. — я даже не сразу понял, что она серьёзно.       — Потусить, — уверенно кивнула она. — Без обсуждений. Без споров.       Я хмыкнул, не веря своим ушам.       — Пошли к вагончику, — продолжила она, уже увлекая меня за собой. — Нибрас там. Андрас вроде тоже вернулся с задания. Возьмём глифта, включим что-нибудь тупое и просто… забудем про проблемы на вечер. Хотя бы на один. Договорились?       Она посмотрела на меня испытующе — и при этом по-доброму. Понимала: мне нельзя оставаться одному.       — Я не уверен, что могу, — сказал я тихо. — Не сейчас.       Перед глазами снова вспыхнуло лицо Одри. Бледное. Неподвижное. Слишком тихое. Мне казалось кощунством — смеяться, пить, слушать тупые шумы, пока она где-то между дыханием и пустотой.       — Если с ней… — я не договорил. Слова застряли, как ядовитый осколок в горле. Тари вздохнула и сделала шаг ко мне. Не резко. Осторожно. Она всегда умела чувствовать грань.       — Давид, — сказала она мягче, чем обычно. — Ты сейчас либо сломаешься здесь, либо позволишь себе пережить этот вечер. Это не предательство. Это передышка.       Я смотрел на неё несколько секунд. Потом отвернулся. Стиснул челюсти так, что свело виски.       — Я не хочу забывать, — наконец выдавил я. — Я боюсь, что если отвлекусь… если отпущу хоть на миг — что-то пойдёт не так.       — А я боюсь, что если ты не отпустишь, — тихо ответила она, — то пойдёшь ко дну вместе с ней. И тогда не сможешь помочь никому.       Она схватила меня за плечи — крепко, по-настоящему, как умеют только те, кто видел тебя в худшем состоянии.       — Пойдём, — уже твёрдо сказала Тари. — Просто пойдём.       Я закрыл глаза. На секунду. Потом кивнул.       — Ладно, — выдохнул я. — Но если мне станет совсем паршиво…       — Я налью тебе ещё, — ухмыльнулась она. — Или дам в морду. По настроению.       Она потащила меня за собой, не давая времени передумать.       Пламя у входа в Ад полыхнуло в последний раз, отражаясь на нашей коже оранжевым, светом. Воздух был тяжёлым, пропитанным серой и жаром, как всегда. Но сегодня он давил особенно сильно.       Крылья Зантарии распахнулись первыми — чёрные, блестящие, словно выточенные из обсидиана и с синим отливом на концах. Я больше не прятал свои. Не было смысла. Я расправил их следом. Широкие, алые — и оттолкнулся от земли.       Мы взлетели. Ад остался внизу: дым, жар, черные шпили, колонны, извивающиеся лавовые реки. Всё это постепенно сжималось в огненную рану под нами. Мы летели молча. Только свист ветра между перьями и далёкий гул преисподней сопровождали нас. С каждым метром воздух становился легче. Гул стихал. Пламя исчезало с горизонта. И в какой-то момент мы прорвались — в свет.       Небо разливалось сине-золотым закатом, тёплым, почти нереальным. Впереди, паря в воздухе, показалась знакомая конструкция. Вагончик.       Он не появился здесь по воле судьбы или высших сил. Он был украден. Грубо, глупо и совершенно восхитительно — как и всё, что происходит, когда демоны пьют глифт вместе.       История начиналась в школе ангелов и демонов. Кто-то сдал экзамен. Кто-то — нет. Кто-то принёс глифт. Потом ещё глифт. Потом «ну по одному, и всё». А дальше правила перестали существовать.       Без разрешения. Без координат. Без плана.       Они просто рванули на Землю — шумной, пьяной стаей, смеясь, ругаясь, споря, кто лучше летает. Глифт жёг горло и делал идеи «гениальными». А Земля внизу казалась таким простым, таким доступным местом для приключений.       Они куражились всю ночь. Пугали сторожей, воровали дорожные знаки, катались на крышах машин, спорили о музыке людей и о том, почему у них такие хрупкие дома. А потом кто-то, пролетая над старым депо, сказал фразу, которая изменила всё:       — А давайте утащим вагон?       Сначала смеялись. Потом замолчали. Потом посмотрели вниз.       И через минуту уже тянули на себя эту ржавую махину, цепляясь за металл, матерясь, срываясь, едва удерживая равновесие. Вагон был тяжёлым. Неприлично тяжёлым. Он тянул вниз, к земле, к гравитации, к здравому смыслу, но они продолжали.       В водовороте между мирами они едва не убились. Пространство выворачивало крылья, гнуло металл, орало в уши, будто сам мир был против. Кто-то потерял ботинок. Кто-то — терпение. Кто-то рыдал от смеха, второй рядом орал, что это худшая идея за вечность. Вагон крутило, швыряло, он визжал, скрежетал, но — прошёл.       Когда их наконец выбросило сюда, в это сине-золотое небо, они рухнули рядом с вагоном, обессиленные, обожжённые, пьяные и счастливые. А потом — взорвались радостью. Смехом. Криками. Объятиями.       Корни дерева оказались как будто созданы именно для этого. Они подвесили вагон, закрепили как смогли, кое-где на честном слове и магии. Кто-то притащил с Земли неоновую вывеску. Кто-то — старый генератор. Кто-то сказал: «Это будет крутым местом». И все вдруг поняли — да. Будет.       С тех пор вагончик висел здесь, покачиваясь в облаках, как напоминание о том, что иногда случаются ночи, когда всем плевать на правила. Когда пьют, веселятся и воруют вагоны. И остаются живы — к удивлению самих себя.       Этими демонами были мы.       Я, Тари, Нибрас и Андрас. Подростки. Глупые. Уверенные, что мир нам что-то должен. Я смотрел на этот вагон сейчас и чувствовал, как внутри шевелится призрак того времени — когда всё было проще, когда боль ещё не въелась под кожу, когда мы не знали, что однажды даже демон может бояться потерять кого-то по-настоящему.       Вагончик никогда не был местом, где строго соблюдали закон о неприкосновении. Здесь всегда можно было увидеть невозможное: демонов и ангелов, сидящих рядом, смеющихся, целующихся, спорящих о глупостях.       Тари приземлилась первой — легко, почти лениво, как если бы под ногами у неё была не старая скрипучая лестница, а ровная каменная площадка. Крылья она сложила одним плавным движением и тут же шагнула вперёд. Я опустился следом, чуть тяжелее, чем обычно. Доски подо мной тихо застонали.       Я пытался не думать об Одри. Не представлять её лицо. Не вспоминать тепло её тела, запах кожи, звук дыхания.       — Идём, — сказала Тари, даже не обернувшись, и схватила меня за руку. Она потянула меня внутрь, боясь, что я передумаю, развернусь и исчезну.       Вагон встретил нас тёплым, неровным светом. Лампочки висели на проводах, натянутых как попало — кое-где низко, кое-где почти под потолком. Они слегка покачивались, отбрасывая живые тени на стены. В воздухе стоял запах воска от свечей, чего-то сладкого и тёплого — глифт, специи, сигаретный дым. Музыка лилась фоном.       Сегодня здесь было непривычно тихо. Настолько, что я невольно насторожился. Обычно в это время вагон был забит: смех, крики, споры, музыка громче, чем нужно, дым — густой, как туман. Кто-то танцевал, кто-то целовался, кто-то орал о смысле бытия, размахивая стаканом.       А сейчас — всего несколько фигур. Пара демонов в креслах, кто-то у барной стойки. Пространство казалось шире, чем обычно, и от этого — немного чужим.       — Нам повезло, — прошептала Тари, наклонившись ко мне. — Не люблю суету. А ещё больше — пьяных непризнанных.       Я коротко кивнул. Мне тоже сейчас не хотелось шума. Он бы только разорвал то хрупкое равновесие, на котором я держался. Слева, у углового столика, я сразу увидел их. Нибрас и Андрас. Сердце дёрнулось — почти болезненно, но по-хорошему, а на лице расплылась улыбка.       Нибрас — всё такой же: жилистый, рыжий, с вечной ухмылкой. Мир для него был бесконечным анекдотом. Рыжие волосы торчали в беспорядке, словно он только что вышел из драки или из постели — а, скорее всего, и из того и из другого. Глаза светились озорством и вниманием хищника: он замечал всё и всех, но почти никогда не показывал, что воспринимает происходящее всерьёз. Старый жилет сидел на нём криво, потёртый, местами прожжённый, с выцветшей надписью. От него всегда исходило ощущение движения, шума, жизни. Нибрас казался слишком настоящим, слишком громким и тёплым для этого подвешенного между мирами места, будто сам был ходячим напоминанием о том, что даже в Аду можно смеяться.       Андрас — напротив. Его тёмный плащ спадал тяжёлыми складками, скрывая часть фигуры, а длинные черные волосы ниспадали до плеч, слегка развеваясь от едва заметного сквозняка. Ноги он небрежно закинул на стол, демонстрируя полное спокойствие. В пальцах покоилась сигара, из которой лениво поднимался дым, извиваясь причудливыми иллюзиями: то змея скользила по воздуху, то крыло птицы, то неясный силуэт, прежде чем раствориться в пространстве, оставляя за собой тонкое послевкусие чего-то древнего и опасного, словно маленький фрагмент его собственной сущности.       — Давид! — Нибрас вскочил так резко, что стул едва не опрокинулся. Он оказался рядом в два шага и с размаху хлопнул меня по плечу. — Да! Ты ещё живой, мать твою! — он рассмеялся — громко, искренне, с тем самым смехом, который невозможно подделать. — Я же говорил, что он выкарабкается, а, Андрас? Говорил!       — Сомневался, — лениво отозвался Андрас, даже не меняя позы. — Но говорил, — он взглянул на меня поверх дыма, и в этом взгляде было больше, чем слова. — Рад тебя видеть, Давид. Без тебя тут скучно. Никто не спорит. Никто не ломает мебель.       Я хмыкнул и опустился на свободное место. Тело наконец позволило себе немного расслабиться. Нибрас уже тянулся за бутылкой, разливая глифт по стаканам быстрыми, уверенными движениями.       — Ладно, — он придвинул ко мне стакан. — Ты главное скажи: что нахрен произошло? Ты цел? Всё при тебе? — он посмотрел внимательно, цепко, показывая, что ему действительно не всё равно. — Потому что слухов было… мрак.       — Меня поймали.       Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. Внутри что-то болезненно сжалось, отозвалось тупой, тянущей болью от воспоминаний.       — Сектанты, — я сделал паузу, словно подбирая слова, хотя знал их слишком хорошо. — Сковали, пытали. Ничего такого, что мы не видели в Аду.       Тишина за столом стала плотнее.       — Подожди, подожди… — Нибрас мотнул головой, будто пытался стряхнуть с себя странность происходящего, и глаза его расширились. — Они что, просто… схватили тебя? Прямо так? Тебя?       Он чуть не подпрыгнул на месте, пытаясь принять реальность слов. Руки его нервно жестикулировали, словно хотели поймать что-то невидимое, удержать невозможное.       Андрас же оставался на месте, всё ещё с ногами на столе, но взгляд его стал совсем другим. Волосы ниспадали на плечи, слегка трепались от слабого сквозняка, а глаза, привычно ленивые и почти сонные, теперь сияли острой внимательностью, словно он наконец осознал всю опасность ситуации.       — Давид, — проговорил он тихо, почти угрюмо, — это невозможно. Я не хочу задевать, но… ты же вроде не низший демон. И низших не ловят. Как они вообще смогли тебя коснуться?       Я глубоко вздохнул, глотая тяжесть воспоминаний, и хрипло усмехнулся:       — Вот и я думал, что невозможно… Но если людям поможет бессмертный — возможно всё. Антари им помог.       — Эта мелкая сучка? — Нибрас сжал губы, взглядом пробегая по моему лицу. — Он же только лаять умеет, а тут помог тебя словить?       — Он сам признался, пытался сдать и меня людям, — спокойно сказала Тари, делая глоток глифта и ставя стакан обратно на стол. Её взгляд был холоден, но глаза светились скрытой злостью, вспоминая каждую деталь этого предательства.       На мгновение повисла тишина. Только музыка из динамиков. Немного расстроенный джаз, лениво струился по вагону, создавая странный контраст с тяжестью происходящего.       — Я думал, что он по тебе сохнет, — заржал Нибрас, пытаясь смягчить атмосферу. — Постоянно рядом терся, прикидывался милым.       — Лучше бы сох по мне, — сказал я сухо. — Он хотел стать протеже отца. А я ему мешал. Решил помочь смертным, надеясь, что они со мной разберутся сами.       — Чёрт… — пробормотал Нибрас, опустив взгляд в стакан. — И ты был у них всё это время?       Я кивнул, чувствуя, как в груди сжимается комок.       — Приковали к полу, крылья прибили к стене, обмотали золотыми нитями, амулет повесили. Короче, знали, что делают.       Андрас медленно прищурился, голос его стал хриплым:       — И как ты… Как ты выбрался?       — Мне помогли.       — Кто? — спросили одновременно оба, глаза сверкающие в полумраке вагончика. Я замолчал на секунду, смотря в мутное содержимое стакана, где глифт уже успокоился, превратившись в непрозрачную жидкость, словно вода после шторма.       — Девушка из этого поселения, — наконец выдохнул я.       — И она просто взяла и вытащила тебя из секты? — Андрас нахмурился, поднимая брови, выражение его отражало недоверие и удивление одновременно.       Я, не вдаваясь в детали, рассказал, как пробрался в голову Одри, как она узнала, где меня удерживают, как спасла и как её в итоге ранили.       Нибрас выругался, сжимая стакан так, что казалось, он сейчас раздавит его в руках. Андрас же, необычно серьёзный, убрал ноги со стола — редкий жест. Он так поступал лишь тогда, когда ситуация переставала быть смешной или абсурдной и становилась опасной, настоящей угрозой.       — То есть… смертная девчонка, — медленно начал Андрас, сдвигая брови и слегка наклоняя голову, — смогла вытащить тебя из той дыры, где ты не мог даже пошевелиться. И после этого её… ранили?       Я кивнул. В горле что-то неприятно защемило — будто изнутри провели тупым ножом. С каждым движением, с каждой мыслью о том, что сделали с Одри, сердце сжималось ещё сильнее.       — Ранили? — переспросил Нибрас, прищурив глаза. — Давид, по выражению твоей морды я бы сказал, что там всё намного хуже.       — Её отец… ранил, — сказал я, с трудом сдерживая голос. — Клинком моего. Антари его ему дал. Клинок привёл его к нам, пока меня не было. Я вернулся — поздно. Слишком поздно.       Нибрас хмыкнул, прищурился, и на его лице появилась та самая кривая, почти мальчишеская улыбка, от которой у обычных людей обычно начинается нервный тик.       — Ну так давай разберёмся с её папашей, — предложил он так буднично, как если бы говорил о прогулке. — Ты только скажи слово. Мы поможем его… вразумить.       Я не удержался — губы сами растянулись в улыбке, хищной и усталой одновременно. Даже мышцы лица будто вспомнили, как это делается.       — Знаешь, Нибрас… — начал я, слегка наклоняя голову, — я часто бесился от твоих выходок. Ты умудрялся доводить меня быстрее, чем человеческие молитвы.       Он расправил плечи, явно готовясь услышать что-то едкое.       — Но вот эта… — продолжил я, и в груди впервые за долгое время что-то приятно щёлкнуло, — эта мне нравится.       Нибрас довольно хмыкнул — как пёс, которому наконец дали кость достойного размера.       — Я же говорил, что у меня бывают хорошие идеи, — бросил он и ткнул Андраса локтем.       — Бывают, — спокойно подтвердил тот, не впечатлённый, но с лёгкой тенью улыбки на губах. — В среднем раз в столетие. И это — как раз тот случай, который мы можем осуществить без боли для всех присутствующих. — он перевёл взгляд на меня, глаза проницательные, холодные, но с пониманием: — Но прежде чем вразумлять кого бы то ни было, нам нужно знать, куда идти. И кто ещё может вмешаться. Земное Око даст нам направление. И время сэкономит.       — Отлично, — Нибрас хлопнул в ладони, вся его энергия, пахнущая гранатом, сгустилась в этом единственном движении. — Значит, сначала — в школу к хранителю Ока, потом — сеанс воспитания для одного очень-очень глупого папули.       Андрас покачал головой, но уголки губ его слегка поднялись:       — Начнём с первого пункта. Второй пусть подождёт, пока у нас будут факты.       Я кивнул, ощущая, как внутри гудит тёмная, плотная ярость, но теперь в этой ярости был порядок. Цель. И ощущение, что всё возможно — если мы действуем вместе.

***

      Полёт до школы занял меньше пяти минут — и не потому, что она была близко. Скорее потому, что четверых демонов, летящих вместе, никто останавливать не решался. Воздух расступался перед нами, оставляя мерцающий шлейф и дрожащие облака — словно пространство само уступало дорогу. Ярость внутри меня кипела, но в компании друзей она не опаляла, а сжималась в упорядоченный, контролируемый узел. Они держали меня — каждый по-своему.       Школа ангелов и демонов маячила впереди, как огромная парящая крепость, выточенная из света и тени одновременно. Башни уходили ввысь, а мосты между ними мерцали полированным камнем. Здесь учились те, кто должен был следить за балансом мира. Здесь же жил хранитель.       Мы приземлились на платформу, не особенно заботясь о скрытности. Нибрас шёл первым, как будто всё тут всё ещё принадлежало ему с тех времён, когда он учился и срывал уроки по демонологии. За ним — Тари, бесшумная тень, но с шармом той, кто знает свое влияние. Андрас двигался спокойно, заранее просчитывая все возможные маршруты отхода.       Хранитель, бедняга Донни, даже не понял, что к нему пришли не доброжелатели, а четверо взрослых существ, которые умеют дружить и шалить одновременно. Нибрас включил своё фирменное обаяние — громкое, наглое и совершенно непробиваемое. Он буквально залил ангела волной нелепых вопросов, отвлечённых замечаний и смеха, который был слишком искренним, чтобы его можно было заподозрить в намеренном обмане.       Донни пытался понять, что происходит и стоит ли звать охрану, но Нибрас не давал ему ни секунды тишины. Тари незаметно добавила к его хаосу лёгкий шлейф позитивных эмоций — чтобы тот и правда не мог собрать мысль в цельный узел. А Андрас лишь стоял рядом, создавая впечатление абсолютной законности всего происходящего. Донни верил, что мы пришли сюда по расписанию, а он просто забыл.       На фоне всей этой суматохи я легко растворился в тени ученического коридора. Я шёл быстро, не оглядываясь.       Зал Ока встретил меня гулкой тишиной. От него расходились слабые вибрации. Я подошёл ближе. Око откликнулось сразу, словно знало, зачем я пришёл. Тьма внутри меня сжалась в точку. Я подумал о отце Одри.       Око вспыхнуло — и показало то, что я искал.       Я стоял неподвижно, пока картина вырисовывалась окончательно. Каждый мускул требовал броситься вперёд, и мне приходилось сдерживать себя. Я должен вернуться к друзьям — сейчас я не один, и мы действуем не вслепую.       Я отошел, выдохнул и развернулся к выходу — туда, где меня уже ждали.       Когда я вернулся, они уже стояли во внутреннем дворе школы — будто и не устраивали десятиминутный хаос. Нибрас подпрыгивал на месте, готовый стартовать с места в бездну, Тари выглядела невозмутимо, но глаза у неё блестели — она чувствовала мой настрой. Андрас лишь бросил короткий взгляд, и этого было достаточно: он понял всё.       Не нужно было слов. Мы давно умели читать друг друга без них.       — Готовы? — спросил Нибрас, но это был ритуальный вопрос: конечно были.       Он взмахнул рукой, и воздух перед нами начал сворачиваться в спирали. Пространство дрогнуло и развернулось. Появился водоворот. Мы шагнули в него одновременно.       Падение было коротким, но резким. Воздух Земли ударил в лицо влажным, густым запахом хвои и сырой земли. Контрасты света сменились на плотный, тёмный подлесок. Мы приземлились в лесу так же слаженно, как и улетали — ведь делали это тысячи раз.       Под ногами хрустнули ветки. Над головой шелестела крона. Всё было неподвижно, слишком спокойно — но я знал, что это обман. Человек, который желал Одри смерти, был здесь не так давно. Его следы пахли свежей злостью, страхом и попыткой убеждения, что он всё ещё прав.       Нибрас огляделся, развязно щурясь, но мышцы у него были напряжены. Андрас присел, провёл пальцами по земле — и тихо кивнул, подтверждая мои ощущения. Тари подошла ближе, проверяя, что я не сорвусь на бег вслепую.       А я лишь смотрел в темноту между деревьями. Смотрел туда, где скрывался человек, который причинил ей боль.       Между тёмных стволов вдруг мелькнул тёплый отблеск — слабый, дрожащий, как дыхание. Я сузил глаза. Это был костёр. Маленький, тусклый, разведённый в спешке. А рядом… силуэт. Сутулый, нервный. Человек, который не должен был быть таким спокойным после того, что сделал.       — Он там, — произнёс я тихо, почти беззвучно, но друзья услышали сразу.       Нибрас ухмыльнулся так, будто ему подарили новый набор орудий пыток, а Андрас поднялся с земли, стряхнув с пальцев сухую хвою — спокойный, собранный, но глаза у него потемнели.       Мы двинулись вперёд бесшумно, как стая, которая уже давно выбрала добычу.       Отец Одри поднял голову, но сделал это не из-за звука. Зантария подняла ладонь — лёгкое, почти незаметное движение, но воздух вокруг сгустился. Она направила на него эмоции, выкручивая их, как тугую струну: тревога, безосновательный страх, ощущение, что за шеей стоит холодное дыхание.       Мужчина дёрнулся, резко оглянулся через плечо. Потом — в другую сторону. Снова. Лоб покрылся испариной. Он всматривался в пустоту между деревьями, где не было никого.       Пока.       — Что… кто здесь?.. — прошептал он, но ответом стала только собственная паника, раздутая Тари.       Мы смотрели со стороны. Нибрас хмыкнул, неторопливо выпрямился и сделал шаг вперёд, растягивая удовольствие. Ему нравилось смотреть, как храбрость, которой так кичился человек, испаряется за секунду.       Я стал так, что костёр освещал только часть моего лица — огненный отблеск на скулах, тень на глазах. И ждал, когда тревога, насаженная Зантарией, созреет до нужной степени.       Мужчина снова резко повернулся — и теперь уже не туда, где никого не было, а прямо на нас. Глаза его расширились так, будто он увидел кошмар, который не способен понять. А у меня внутри стало тише, холоднее. Цель была передо мной. И она наконец заметила охотников.       Мужчина сорвался с места так резко, что едва не споткнулся о собственные ноги. Его крик сорвался хриплым всхлипом — неосознанным, звериным. Он рванул в лес, не разбирая дороги, ломая ветки, оставляя за собой энергию страха.       Там, где секунду назад стояли только деревья, пространство расслоилось, как рваная ткань, — и Нибрас вылез из этой разорванной щели, выгнувшись неестественно, словно переломанная кукла. Его голова появилась первой — перевернутая вверх ногами, с широко распахнутыми глазами, которые светились ядовито-белым. Затем тело «догнало» голову, складываясь обратно в правильную форму с влажным лязгом. Пальцы Нибраса царапнули грудь жертвы, оставив на нём тонкие рваные порезы.       Мужчина завизжал и рванул назад, но уже слишком поздно — паника его ослепила. Он развернулся — и врезался лицом прямо в Тари.       Только это была не она. Не целиком.       Её силуэт стал тоньше, вытянутее, как бы сотканным из дыма и волос. Глаза — слишком большие, без зрачков, словно два угля в черепе. Челюсть чуть вывихнута, сползшая вбок, обнажающая острые зубы, которых никогда не было у живых существ. От её кожи поднималась едва заметная дрожащая дымка — запах серы и засохшей крови.       Она склонилась так резко, что мужчина едва не рухнул. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его, и воздух вокруг затянуло холодом, который вгрызался прямо в кости.       Он отшатнулся от неё так сильно, что упал на землю. Попытался отползти — но корни деревьев начали шевелиться.       Да, деревья.       Они не оживали — просто Тари щёлкнула пальцами, и страх мужчины стал слишком сильным, чтобы реальность оставалась прежней. Его собственный мозг мгновенно дорисовал тому, что происходило, самое худшее объяснение.       Корни, задевая его лодыжки, казались ему руками. Сухими. Мёртвыми. Хватающими. Он закричал уже не по-человечески.       И тут из-за его спины выросла тень — вытянулась, поднялась, переломилась, стала выше дерева. Это был Андрас. Не тот, что ходил с нами по Аду.       Он стоял неподвижно, но его тень… тень жила собственной жизнью. Тянулась к мужчине, извивалась, сгущалась в формы, напоминающие рты и пальцы. Беззвучно открывающиеся рты, которые зевали прямо у раненной груди беглеца.       Мужчина снова попытался встать. Кое-как. На дрожащих ногах, в грязи, со рваными вдохами. Он медленно поднял голову — и увидел меня.       Я стоял перед ним — но пламя костра за моей спиной внезапно вспыхнуло. Выше, ярче, длиннее. Оно поднялось стеной, очертив вокруг меня контур, похожий на рога и крылья. Глаза мои горели красным светом, тем, от которого в человеке просыпается древний, примитивный ужас. Воздух вокруг меня дрожал так сильно, что казалось: дыхание поглотит всё вокруг.       Мужчина вскрикнул, закрыв лицо руками, но пальцы дрожали так, что щели между ними лишь множили образ. Он дрожал. Хрипел. Пятился, пока спина не врезалась в дерево. Он захлёбывался воздухом, а я смотрел на него — и в голове вертелась только одна мысль: как же легко оказалось сломать того, кто считал себя судьёй и палачом…       Человек, который убил двух собственных дочерей. Считавший себя праведником. И вот он — забившийся комок страха от отражения своей истинной сути, которую мои друзья так щедро подсветили иллюзиями.       Я подошёл к нему без спешки.       Он пытался отползти — но дерево за спиной было крепче его желания жить. Я схватил его за горло. Пальцы сомкнулись на его коже, и я без усилия поднял его вверх, прижимая к коре. Она вдавилась в его спину, выступили сухие щепки. Его руки дёрнулись, пытаясь схватиться за мою руку, но хватка была слабее, чем у ребёнка.       Я медленно поднял его выше — так, чтобы глаза его оказались напротив моих.       — Ты отправишься в Ад, — произнёс я тихо, почти ласково, и от этой тишины он задёргался сильнее. — И я буду там.       Его пальцы царапали моё запястье, но даже не могли оставить царапин.       — Лично буду следить за каждым твоим воплем. За каждым вздохом. За каждым мигом твоих мучений. — я приподнял его ещё выше.       Он забился в панике, жила на виске вздулась, дыхание сорвалось на хрипы.       — Я буду приходить, как зритель в театр, — прошептал я, наклоняясь ближе. — Чтобы выдумывать для тебя новые… и новые… и новые пытки.       Я сжал пальцы. Рывок был коротким и сильным. Шея хрустнула так, будто ломалась старая ветка. Тело обмякло, руки повисли, глаза закатились.       И вот стало тихо.       По-настоящему.

      ***

      По прошествии месяца я был готов рвать на себе волосы. Тоска стояла в груди, как раскалённый камень, и каждый день становился испытанием на выдержку. Я отвлекал себя чем мог — тренировками, стычками, мелкими поручениями для школы — но всё это помогало лишь на несколько минут. Вечерами меня бросало в бессилие, и я с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться, не полететь к Море и не сравнять её остров с землёй.       Демоница не появлялась, не отзывалась, не слала никаких знаков. Она будто вычеркнула меня из своего мира. И это бесило. Я не мог связаться ни с Одри, ни с теми, кто мог бы хоть что-то рассказать. Даже Тари ничего не чувствовала — цепочка энергии была оборвана, как будто её мать исчезла. Обрезала. Исчезла в пустоте.       Друзья волновались, но старались не давить. Андрас ходил за мной тенью, боясь, что я вот-вот сотру половину Ада. Нибрас же… Нибрас был единственным, кто давал мне хоть какое-то подобие выхода. Он вместе со мной измывался над отцом Одри, выдумывал пытку за пыткой, всё более и более изощрённые. Мужчина уже почти не понимал, где верх, где низ, но его вопли на какое-то мгновение приглушали разрывающую сердце тревогу. Не глушили, но делали её более терпимой.       Но стоило тишине опуститься — всё возвращалось. Мысли, догадки, страхи, словно невидимые щупальца, сжимали грудь. То, что Мора могла не справиться. То, что клинок отца редко оставляет шанс. То, что я мог опоздать. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед внутренним взором вставала сцена её ранения, её глаза, её дыхание, и эта картина прожигала меня насквозь.       Ни единого слова. Ни малейшего всполоха той энергии, что у Одри была на вкус как вишня — терпкая, живая, чуть тёплая, оставляющая едва ощутимый след на кончиках пальцев. Я никогда за жизнь не ел столько вишни, как за этот месяц, в жалкой попытке хоть чем-то заполнить зияющую дыру в груди.       Если я не пропадал в камере её отца, то сидел в саду у школы. Иногда часами, минута за минутой растворяясь в тенях деревьев, в шелесте листьев, в лёгких порывах ветра. Иногда сутками, не смыкая глаз, ловя каждую вибрацию, каждый намёк на знакомую нить, каждое движение воздуха, надеясь, что её сила коснётся меня хотя бы на мгновение, хотя бы тенью.       И в один из этих дней, когда солнце едва касалось крыши школы, в саду появилось письмо. Оно вспыхнуло прямо передо мной, ослепляющей вспышкой, словно кто-то ударил по воздуху невидимым кнутом магии. Я дёрнулся, сердце ухнуло вниз, пальцы сами сомкнулись на пергаменте. Письмо источало тонкий, сухой запах травы и слабый след той самой магии, которой пользовались лишь немногие — магии, опасной, едва поддающейся контролю, и каждое прикосновение которой оставляло след в душе. Магией Моры.       Я разорвал письмо в доли секунды, но строка, написанная на нём, оставила шрам в сознании:

«Одри в твоём доме».