Улыбнись перед прыжком

Уэнсдей пробиралась по лесу к озеру. За спиной тянула тяжесть — сумка, которую она отвязала от дерева перед уходом. Она была увесистая, и каждая ее смена положения звучала тихим глухим ударом о бедро, словно сердце, бьющееся вне такта. Середина осени напоминала о себе каждой деталью: холодным дыханием ветра, шорохом мокрых листьев. Было десять вечера, и в лесу стояла та тишина, когда любое движение кажется неуместным. На миг вспорхнула сова, белое крыло мелькнуло между стволов; в стороне злобно прокричал синеклевый соверн. Изредка встречались мошки, мелкие, назойливые — они кружили прямо у лица, цепляясь за теплое дыхание. Уэнсдей раз за разом отмахивалась, не ускоряя шаг, лишь сильнее вжимая подбородок в ворот куртки. Когда она вышла к небольшому озеру, воздух сразу изменился: запахи деревьев остались позади, и холодная влага ударила в ноздри. Вода неподвижно чернела, отражая обрывочные полосы лунного света. На самом краю, натянутые между кольями и ветвями, колыхались сети, их тонкие нити блестели в лунном сиянии. Рядом в открытой сумке аккуратно сложена одежда: бордовый плащ, плотные брюки, сапоги с замшевыми вставками. Все говорило о том, что Айседора пришла сюда как человек… и ушла в лес уже в ином обличье. Уэнсдей замерла на месте. Она задержала дыхание и прислушалась. Тишина. Ни плеска, ни шагов. Только размеренное дыхание леса — трещат ветви, колышутся тростники у воды, где—то далеко коротко вскрикнула ночная птица. Но не было ни одного звука, который мог бы выдать присутствие хищника. И именно это настораживало больше всего. Уэнсдей прикрыла глаза, будто это поможет услышать глубже. Шорохи мошкары, плесень на берегу, мягкие перекаты воды… Но нет — никакого рыка, никакого тяжелого шага зверя или тресшавшихся веток. Она знала: отсутствие шума означает не пустоту, а то, что кто—то слишком хорошо владеет собой. Мисс Капри была где—то рядом. Уэнсдей это ощущала. Но в каком углу тьмы? В каком отсеке леса притаилась? Кожу на руках слегка обожгло холодом ветра, и Уэнсдей ощутила, как сердце на миг сбилось с ритма. Девушка, казалось, ничего не слышала, но внутренне ощущала эту невидимую охоту, где дичью была она. Это было непривычное чувство Уэнсдей двинулась вперед твердо и остановилась у озера, поставила сумку на землю и осмотрелась. Сети, натянутые в воде, колыхались едва слышимо. Девушка наклонилась ближе, изучая узор и пытаясь угадать состав переплетенных нитей. — Заколдована? — пробормотала она про себя, проводя пальцем по одной из них. Нить была чуть шероховатой, тонкая вибрация прошла по подушечкам пальцев, — наверняка зачарована… но интересно, каким именно заклинанием. Возможно, ловушка «живой узел» или заклятие замедления в связке с усиленной прочностью. В любом случае, хитро. Ум тщательно перебирал вероятные заклинания сети, но тело, как натянутая струна, дрожало от предчувствия встречи с тем, что трудно подчинить разуму. Не стесняясь, Уэнсдей начала рыться в оставленных вещах Айседоры: упомянутые ранее серебрянные кольца с камнями, два кулона с символами, яркий лимонный леденец в кармане и часы с тонким ремешком. Она изучала их с бесцеремонной любопытностью, делая для себя неявные выводы о хозяйке этих предметов. Когда Уэнсдей дошла до нижнего белья, вдруг из глубины леса раздался резкий, низкий рык. Это был не звук, а ощущение — вибрация, которая прокатилась по земле, по венам, по воздуху. Она знала кто прямо за ее спиной. Запах ударил первым: мокрая шерсть, сырая земля, и что—то тяжелое, звериное, с оттенком железа. Уэнсдей застыла, ладонь все еще лежала на тонкой ткани. Медленно, словно подчиняясь древнему зову, Уэнсдей выпрямилась и нетерпеливо повернулась. Пальцы, как и все тело у нее слегка подергивались, но не от страха, а предвкушения. Она замерла, полностью поглощенная величием и силой монстра перед собой. Волчица была выше, чем представлялось, темно—рыжая шерсть блестела влажными клочьями, на груди виднелись пятна крови. Морда вытянута, клыки блеснули, дыхание густыми клубами выходило из пасти. Лапы стояли уверенно в мху, мышцы под шерстью подрагивали, будто зверь с трудом сдерживал рывок. На миг Уэнсдей позволила себе вдох — короткий, резкий. Затем, словно возвращаясь в реальность и беря себя в руки, Уэнсдей ехидно произнесла: — Наконец решились выйти из своей засады? — Уэнсдей не сдвинулась с места, ее взгляд для обыкновенного человека показался бы холодным и пристальным, на грани научного анализа. За этим напускным спокойствием скрывалось тайное торжество — скрытое восхищение, которое она тщетно пыталась удержать под контролем. Молодая девушка внимательно изучала новую форму мисс Капри — оборотня, который перешел в чисто звериный облик, излучая неоспоримую силу. Она впитывала образ мисс Капри в чисто зверином облике — воплощении ночного кошмара, что вырвался из самых темных недр бездны. Голова с массивной, почти до ужаса челюстью, обрамленная роговой кромкой зубов — лезвий, острых и безжалостных. Один их укус превращал жертву в беспомощное существо перед лицом безудержной ярости. Мощные лапы учителя с когтями, изогнутыми, как черные серпы, казались готовыми проламывать пространство и рвать плоть и кость, оставляя после себя красные дорожки ужаса, кровь, что подпитывается страхом. Каждое движение излучало предвестье смерти — мягкое, почти бесшумное, но оттого еще более страшное. Шорохи травы под ее лапами казались удушающими, давящими на нервы, а тьма вокруг словно сгущалась, делая облик еще более устрашающим. Глаза оборотня были не дикими и не безумными, а наполненными четкой осознанностью. И в этих глазах, несомненно, читалась злость на то, что ученица вместо того, чтобы идти назад в общежитие, последовала за ней. Темные, словно прожженные, пятна крови еще едва заметно мерцали на морде Мисс Капри, напоминая о недавней охоте и придавая ее облику еще больше грозности. Зверь начал медленно кружить вокруг Уэнсдей, как опытный хищник, приметивший добычу и готовящийся нанести решающий удар. Ее движения несли явное намерение запугать — каждый шаг, каждое мелкое движение было вызовом. Ее движения были плавными и невесомыми, словно она скользила по земле — ни одного лишнего звука, только едва слышное прикосновения лап к траве. Лес словно замер, углубляясь в зловещую тишину, в которой даже привычный шорох казался предвестником беды. Уэнсдей не спешила смотреть на нее открыто, сначала опустив глаза немного ниже уровня лица, чтобы исследовать пропорции и каждое движение, сознательно скрывая свое пристальное наблюдение. Брюнетка отметила, что в шагах есть плавность, но не лишенная угрозы — она не пускает себя на импровизацию; наоборот, в каждом жесте сочетается и хищность, и дисциплина. На месте Уэнсдей любой другой давно бы обмочился и потерял сознание от ужаса, но Уэнсдей стояла в восхищении, контролируя каждый вдох и движение. Брюнетка смотрела прямо, зрачки чуть расширились, рот внезапно наполнился слюной. Лицо спокойно. Внутри — странная дрожь, похожая на возбуждение. Уэнсдей наблюдала, как оборотень плавно обходила ее, внимательно изучая силуэт. Шерсть мисс Капри была густой и живой, насыщенного темно—рыжего оттенка, который в свете луны сиял глубоким, почти огненным блеском. Такое богатство цвета и текстуры резко контрастировало с более молодой и неокрепшей шерсткой Энид — у подростка местами виднелись проплешины, делающие ее образ заметно менее совершенен на фоне звериной свирепости учителя. В конечном итоге Уэнсдей не выдержала и прервала созданное напряжение: — Хватит кружить, а то у меня уже голова болит, — сухо произнесла она, стараясь придать голосу спокойствие, но вместе с тем он звучал глубже обычного. Ее пальцы невольно подергивались в легком нетерпении и, едва скрытом, восхищении. — Ваша попытка запугать не удалась Затем Уэнсдей задрала голову выше, с легким вызовом и самоуверенной усмешкой произнесла: — Вы же не думали, что я так спокойно пойду в школу после того, как вы сказали, что сегодня обратитесь? Я бы не смогла устоять перед искушением посмотреть, насколько страшен зверь, с которым имею дело. Ее взгляд медленно скользнул вверх-вниз по звериному облику мисс Капри, и в голосе прозвучал оттенок искреннего восхищения: — Кстати, я не осталась разочарованной. Зверь наконец—то остановился и прищурился, словно оценивая, стоит ли продолжать игру. Уэнсдей вздохнула. — Так—то лучше. Но даже в этот момент девушка тревожно ощущала, что могло быть заметно — оборотень наверняка может учуять тонкий запах ее зарождающегося возбуждения, тонкую дрожь от восторга, которые она тщетно пыталась скрыть. Эта мысль заставляла кровь стыдливо гореть в висках, и Уэнсдей сжала челюсти, готовясь к новому раунду их немой битвы. Но учительница развернулась к озеру и опустилась у его берега, лениво бросая взгляды то на тихую поверхность воды, где покоилась сеть, то на своевольную ученицу — ту самую, из-за которой ее планы изменились. Уэнсдей некоторое время молча наблюдала за ней. Влажные клочья шерсти блестели, словно переплавленный металл; грудь плавно поднималась и опускалась, дыхание тихо вздымало могучее тело; кончик хвоста чуть дрожал — едва заметный знак раздражения. Не дожидаясь приглашения, Уэнсдей без лишних церемоний села рядом с этой громадной фигурой, осторожно ступая по мягкому мху. Предвкушение разливалось холодным приливом по венам, словно темная искра, готовая разгореться пламенем. Медленно, почти гипнотически, она подняла руку, чтобы коснуться зверя. Пальцы зарылись в густую шерсть, и девушка лениво, словно заботливо, начала вытаскивать из нее иголки и мелкие листья — следы недолгого уединенного отдыха оборотня. Айседора, не ожидавшая такой близости, резко дернула ушами — тонкий, но ясный сигнал удивления и легкого недоумения. Ее глаза мелькнули настороженностью, словно пытаясь разгадать, что стоит за неожиданным прикосновением. Оборотень выдала низкое, гортанное рычание, и Уэнсдей слегка усмехнулась, а ее глаза потемнели. Этот звук был похож на глубокий, резонирующий аккорд, который вибрировал в груди. Рука, лежавшая на шерсти, едва заметно завибрировала под влиянием звука, передавая это ощущение по всему телу Уэнсдей. Со временем, под ритмичными и спокойными движениями Уэнсдей, оборотень начала расслабляться. В позе учителя появилось больше покоя — словно она позволила себе ненадолго отпустить привычную бдительность и стала частью этого уединенного момента. Уэнсдей, устав от этого занятия, начала щупать мышцы Айсидоры в части холки, плеч и лап. Ее прикосновения были похожи на массаж — твердые, уверенные движения, будто она оценивает силу мышц и крепость связок. Она мяла плотные, рельефные ткани, прощупывая каждую мышцу, слегка надавливая и растирая, словно пытаясь понять, насколько мощен этот зверь. Каждое ее движение было аккуратным и выверенным, словно в руках искусного терапевта, а взгляд — сосредоточенным и внимательным, не позволяя себе выдать ни капли истинного восхищения. Под пальцами Уэнсдей мускулы оборотня то напрягались, то расслаблялись, а хвост зверя медленно и едва заметно покачивался, выражая тонкий отклик — смесь терпения и осторожного любопытства. Этот собачий жест вызвал у Уэнсдей ухмылку. Айседора закрыла глаза в блаженстве и слегка повернула голову в сторону, открывая шею — жест, который говорила больше, чем слова, признавая доверие и принимая присутствие Уэнсдей. Они сидели в тишине, которая не была пустой — она была наполнена шепотом самого леса. Влага с ветвей нежно звенела каплями, падая в спокойную гладь озера, словно эхо, рассыпающееся сотнями тонких колокольчиков. Листья, ласкаемые легким вечерним ветром, тихо шуршали, создавая невесомую мелодию, которая сливалась с дыханием природы. В глубине темных стволов леса мерцали крохотные огни — пикси, словно искорки тлеющих углей, нежно скользили с ветки на ветку, оставляя за собой тонкие световые следы, словно дыхание самой ночи. Это свечение казалось живым, легким и хрупким, и в нем таилась магия, вплетенная в ткань леса. Айседора, растянувшись у берега, словно впитывала эту тишину и мерное дыхание леса. Ее вдохи были тяжелыми и ровными, как ленивые волны на кромке воды, и ее тело казалось полностью погруженным в спокойствие. Но внезапно этот покой был разорван. Рука Уэнсдей резко схватила массивную лапу зверя, пальцы крепко сжали их кончики, раскрывая тяжелые когти — без света луны они блистали, как осколки черного стекла. В тот же миг Айседора распахнула глаза — неожиданность словно обожгла ее, и мгновенно поза, в которой прошлой было расслабление, напряглась. Оборотень едва шевельнула лапой — совсем чуть—чуть, но этого движения оказалось достаточно, чтобы показать чудовищную силу. Уэнсдей, державшая крепко, невольно дернулась всем телом, ее плечи качнулись вперед, а колени с силой вдавились в мягкий мох, чтобы удержаться и не упасть. Айседора издала низкое, гортанное рычание — не угрожающее, а скорее предупреждающее. Колени Уэнсдей, прижатые к телу зверя, едва заметно завибрировали. — Расслабьтесь, я же не под хвост вам заглядываю, — сказала Уэнсдей, закатывая глаза на чрезмерную эмоциональную реакцию учителя. Вернув внимание к когтям, она восхищенно прошептала: — Когти — ваша стальная визитная карточка. Идеальное оружие. В глазах оборотня мелькнуло раздражение. Айседора задрала голову к небу, словно проверяя положение луны, и ее длинная шея напряглась, выпрямляясь, обнажая линию крепких мышц. Огромное тело зверя медленно поднялось, мышцы под шерстью натянулись. Мисс Капри посмотрела на Уэнсдей — взгляд был настойчивым, с едва уловимым оттенком раздражения, словно безмолвно сообщая: «Хватит, пора заканчивать». Уэнсдей почувствовала смысл этого молчаливого приказа, но внутри ее разгорелось сопротивление. Мысль о том, что их игра могла завершиться так быстро, раздражала ее. — О, значит, вы уже устали и не хотите продолжать? — спокойно, но с вызовом сказала она, играя с голосом. — Забавно, мне казалось, что зверю поздно не бывает. Или это просто возраст дает о себе знать? Девушка намеренно тянула время и провоцировала учителя — лишь для того, чтобы еще раз вырвать из глубины зверя тот пробирающий до самой души рев и увидеть спрятанные клыки. У Мисс Капри, в отличие от Энид, они были скрыты, не выставлены напоказ, и именно это делало их появление еще более притягательным. Изнуренный беседой зверь ответил низким и глубоким рычанием — звуком, который прорезал тишину и заставил кровь в венах Уэнсдей забиться сильнее. Клыки проблеснули в сером свете, дерзко выглядывая из пасти, но не показываясь полностью, словно напоминая: истинная сила всегда скрыта за маской. Уэнсдей, удовлетворенная тем, что добилась желаемого эффекта, но мрачно примирившаяся с тем, что вечер подошел к концу, поднялась и пошла к воде собирать сеть с кольев. Озеро было небольшим, но сеть тянулась далеко, и Уэнсдей пришлось тянуться, напрягая короткие руки, что делало процесс медленным и трудоемким. Каждое движение давалось нелегко, но она упорно продолжала. Пока она работала, мысли уходили в беспокойство — мисс Капри должна была обращаться, и потому Уэнсдей прислушивалась к звукам вокруг, ожидая ломающихся костей, криков боли или хоть какого—то признака преобразования. Но лес оставался безмолвным; никаких ответов не было, и от этого брови девушки сдвинулись в хмуром задумчивом выражении. Пальцы девушки осторожно перебирали сеть, в которой покоилась одна—единственная рыба — Туманница, — в голове Уэнсдей пробежал быстрый анализ. Если правильно высушить эту рыбу и затем заварить, получится отвар, помогающий сохранять ясность ума во сне, легкая защита от навязчивых чар. Закончив собирать сеть, Уэнсдей разогнулась и собиралась идти к сумкам. Но на полпути остановилась — оборотень с того момента как ученица ушла не сдвинулась с места. В голове молодой девушки как будто загорелась лампочка, Уэнсдей поняла, что сегодня сможет почувствовать силу этой машины для убийств под собой. Она почти бегом двинулась к сумкам, извлекла из своей один из кинжалов. Резким движением перерезала рыбе горло и отложила ее под наклоном давая крови стечь, пока вытирала лезвие о плотную ткань, тщательно не оставив ни единого следа крови. Дальше все шло по ее привычной методичности. Она строго и аккуратно распределила вещи: одежду Мисс Капри — в ее сумку, собственный тяжелый баул — отдельно, через бедро, а сеть — в отдельный моток, затем кладет и рыбу в отдельный мешок. Каждое движение четкое, без лишних телодвижений. Мисс Капри все это время находилась рядом. Легкое движение морды придало монстру едва различимую ухмылку. В глазах мелькнула искорка — словно натянутая струна насмешки. Она едва заметно наклонила голову — тонкий жест, отвечающий на неожиданный всплеск энтузиазма у обычно невозмутимой сущности. Уэнсдей, с решимостью и деловитостью, подошла к зверю и начала крепить сеть и мешок с рыбой к левому боку, используя тонкие, но прочные кожаные ремни, которые взяла с собой на охоту на всякий случай. Ее пальцы ощутили на шерсти жесткие, сухие пятна — засохшую кровь, очевидный след недавней трапезы Мисс Капри. Руководствуясь привычкой, она плавно обошла эти участки, чтобы не повредить ремни и не оставить лишних следов. Узел получился идеальным — не давил и не болтался, но при этом был надежно затянут. — Если уж я собираюсь использовать вас как средство передвижения, — невозмутимо произнесла она, стараясь скрыть блеск в глазах, — мне нужно быть уверенной, что не потеряю вещи. Затем, немного подумав, она аккуратно закрепила на правом боку сумку мисс Капри, а свою оставила при себе, готовясь к предстоящему пути. Уэнсдей села на спину зверя, осторожно сев между лопатками Мисс Капри, чувствуя, как мощные мышцы под шерстью напряжены и готовят тело к рывку. Она быстро, но аккуратно закрепила свою сумку на бедре крепче, плотно прижимая ее к телу, чтобы ничто не свалилось в ходе движения. Каждое действие было точным, выверенным. Оборотень едва заметно дернулась, проверяя баланс новой нагрузки, и в следующую секунду она поняла: все готово. С резким толчком мускулов Айсидора сорвалась с места. Мягкий мох под лапами пружинил и скрипел, а мощные шаги зверя дробили сухие ветви и шорох листвы, расплескивая тьму и влажный запах земли вокруг. Ветер, набегающий с каждым рывком, шевелил волосы Уэнсдей, заставляя пальцы крепче сжимать густой мех. Каждое мгновение ощущалось острым, словно кинжал, но Уэнсдей ловила каждую деталь, наслаждаясь этим. Лес словно оживал вокруг: треск веток, мягкое скольжение лап по земле, быстрые вспышки света среди деревьев, когда лунный свет прорезал кроны. Оборотень вывернулась между деревьями, мгновенно набирая скорость, и они помчались сквозь чащу. Легкий хруст под лапами сменялся удары о корни, и поток воздуха стелился по спине девушки, обдавая лицо прохладой и запахом хвои. Сумки и сети держались плотно, а каждое движение зверя ощущалось в кончиках пальцев, ногах и спине Уэнсдей — она слилась с этим звериным ритмом, как будто была частью самой ночи. Наконец, они приблизились к границе леса, и зверь начал сбавлять скорость. Уэнсдей почувствовала, как он замедляется, и поняла, что их путь подошел к концу. Девушка спешилась, аккуратно положила мешок с рыбой, сети и сумку на землю. Чуть поодаль разместила сумку с одеждой Мисс Капри и отошла на десять шагов, отвернувшись, давая учителю личное пространство для обращения. Секунды растянулись в полумгновение тишины. В воздухе повисло напряжение — предчувствие того, что сейчас произойдет что—то особенное. И тогда она услышала первые признаки преобразования: низкое, ровное дыхание становилось прерывистым, послышался скрежет суставов, шуршание натянутой кожи и шерсти. Вся эта музыка боли и силы сопровождалась звуками смещения скелета, изменением формы зубов, натяжением и сокращением мышц и связок. Звук был одновременно странным и завораживающим. Уэнсдей замерла, прислушиваясь к каждому движению, ощущая на себе силу, которая только что неслась по лесу. Ее пальцы непроизвольно сжались, но взгляд оставался направленным в сторону — она не хотела нарушать личное пространство учителя, но каждое дыхание, каждый звук были для нее живым доказательством невероятного существа, с которым ей удалось соприкоснуться. С особым уважением Уэнсдей заметила, что, несмотря на всю мучительность процесса, криков боли почти не было — учительница управляла этим преобразованием со стойкостью, которой можно только позавидовать. Внезапно раздался долгий, глубокий человеческий вздох — словно освобождение после тяжелой битвы. Последовала пауза, длиной в полминуты, когда тишина вновь воцарилась вокруг, давая возможность прийти в себя и оценить обстановку. Затем послышалось шуршание одежды — мягкое и привычное, словно возвращение к человеческому облику. В этот момент тихо прозвенел звон колец, напоминая о прошлом и настоящем, обрывая ночь звериного воя и возвещая о возвращении. Послышалось быстрое копошение в сумке. Затем в воздухе прозвучали первые слова Айседора : — Где мой кулон, Уэнсдей? — голос был насыщенный, чуть хриплый, с быстрым ритмом, словно она еще ощущала бешеный пульс зверя внутри. Поняв, что уже можно оборачиваться, молодая девушка повернулась и взглянула на учителя. Та присела около сумки и внимательно просматривала отделы. Слегка покрасневшая и сияющая после трансформации, Айседора выглядела живой и настоящей. Ее одежда была помятой, рыжие кудрявые волосы растрепались, кое—где спутались, а между ними прятались следы листвы и хвои. На коже блестели капельки пота, придавая ее облику непреднамеренную свежесть и энергичность. Уэнсдей все еще находясь в эйфории от поездки склонив голову и приближаясь к учителю спросила: — Боитесь, что без него ваши собачьи повадки возьмут верх? — в ее голосе проскальзывала теплая насмешка и игра. Поняв, у кого ее кулон, Айседора поднялась и шагнула к Уэнсдей. Слишком близко. Ее глаза, яркие и живые, то вспыхивали блеском эмоций, то на миг хмурились, словно внутри сражались сразу несколько чувств. На лице сменялись выражения — от задумчивости до теплой, почти беззащитной улыбки. Она остановилась всего в паре шагов, а потом, словно по наитию, приблизилась еще больше. Дезориентация после трансформации делала ее движения странно интуитивными, почти звериными. Айседора наклонилась ближе, всматриваясь в ученицу так, словно та была единственной точкой реальности, способной удержать ее в человеческой форме. Подходя с разных сторон, Айседора делала вдохы — длинные, задержанные — словно пытаясь уловить даже самый слабый запах кулона. Затем она поочередно приподняла руки Уэнсдей, обнюхивая ее, будто искала. Но вдохи были дольше, чем следовало: в них слышалось не только желание найти запах кулона, но и бессознательная тяга к самому присутствию рядом. Учительница обошла Уэнсдей кругом, чуть задевая ее плечо своим, пальцами скользнув по ткани одежды, и снова вдохнула, словно пытаясь уловить неуловимое. В ее движениях не было намеренной дерзости — лишь странная смесь нежности, растерянности и все еще живой звериной интуиции. Уэнсдей стояла неподвижно, наблюдая за этим почти инстинктивным действом. Ее губы тронула тень улыбки — в этом внезапном сближении было и что—то комичное. — Вы могли бы хотя бы сделать вид что это не так. Однако выпад девушки был проигнорирован. Уже из последних сил сдерживая себя, чтобы отстраниться, Уэнсдей решила съязвить: — Вы ищете кулон, но, похоже, находите только повод дышать мне в шею, — произнесла она ровным голосом, в котором смешались холод и нервозность. Наконец, обнаружа кулон в левом переднем кармане брюк брюнетки, учительница, не колеблясь, вытянула его и с облегчением взяла в руку. — Уэнсдей… — все еще хрипло сказала оборотень. — Я уже боялась, что потеряла его. Пальцы все еще дрожали — и с первого раза застегнуть цепочку на шее не удалось. Ее рыжие кудри спутались и падали вперед, мешая видеть застежку. Пришлось остановиться, перевести дыхание и только потом закрепить кулон на месте. Когда цепочка наконец сомкнулась, Айседора выдохнула — почти со вздохом облегчения. Отойдя от шока близости Уэнсдей ровно спросила: — И что дальше? В ответ Айседора медленно достала из кармана пальто лимонный леденец и неспешно раскрыла обертку, словно возвращаясь в обыденность после напряженного момента. — Дальше я иду есть, — прямо и немного строго ответила она, проводя рукой по спутанным волосам. — Мой ужин прервали, а после лягу спать — нужно восстанавиться. Она глубоко вздохнула, впитывая покой, который так необходим после обращения. — А ты, — продолжила мисс Капри, глядя на Уэнсдей, — должна пойти к мистеру Мароту. Он еще молодой — и, как часто бывает с такими, горит делом больше, чем сном. Сегодня он сортирует элементы, которые ему несут, и не спит допоздна. Тебе нужно передать ему эту рыбу и отдать сеть. Уэнсдей перевела взгляд на сеть и мешок с рыбой, все еще стоявшие рядом. — Значит, я превращаюсь в посыльного? — спросила она сухо, но с оттенком иронии. Айседора усмехнулась, пряча дрожь в уголках губ вместе с леденцом. — Это ты за мной пошла. Если бы пошла с остальными — давно бы была в постели. — Зато я получила удовольствие от поездки, — торжественно, но с ноткой иронии ответила Уэнсдей, приподнимая подбородок. — А то пришлось бы всю дорогу слушать жалобы и оправдания остальных. Учительница лишь махнула рукой, возвращаясь к своей обычной строгости. — Иди. Мне нужен ужин больше, чем слова. Уэнсдей чуть склонила голову, уголки ее губ едва заметно дрогнули. Она развернулась, и в ее походке слышалось легкое удовлетворение — будто ночь подарила ей больше, чем просто новый опыт. Айседора осталась стоять в полумраке, чувствуя, как тяжесть спадает с плеч вместе с возвращенным кулоном. Звон цепочки тихо напоминал: зверь внутри спит — и будет спать до следующей луны. — Запахи ударили сразу, еще задогло до того, как дверь алхимического класса скрипнула и отворилась. Смесь трав, соленой рыбы, металлической крови, мха и горького дыма от угольного котла. Внизу в кладовке мерцал мертвый свет ламп. Паксли стоял внизу, склонившись над шкафом, с натянутым респиратором на лице. В его руках — влажная тряпка, которой он вытирал ярко—зеленые следы змеиных выделений с ящика. Пол был усеян перьями, каменные плиты носили пятна крови, склизкие разводы. Он поднял на сестру глаза, прищурился, коротко присвистнул и глухо, через респиратор, заметил: — Ты как никогда похожа на себя. Рад наконец—то увидеть тебя в естественном облике. Его взгляд упал на засохшие пятна крови, проступающие на куртке, штанах и сапогах Уэнсдей. Она же в ответ приподняла брови. — А ты как никогда похож на уборщицу. В противогазе, с тряпкой. Трогательное зрелище. Паксли хмыкнул, не отрываясь от работы. — Сегодня мы были в городе, — пояснил Паскли, продолжая работу, — с мистером Маротом и Орионом. Договаривались с поставщиком. Он по своим каналам доставит редкости прямо в школу. Голос его тонул в шелесте холодильников, где за стеклом блестели банки с мертвенно—серыми растворами. Тогда раздался другой звук — шаги. Тяжелые, быстрые, слишком живые для этого подвала. На поверхность вышел мистер Марот. На нем был коричневый фартук со следами засохшей крови, волосы чуть растрепаны, лицо покрыто потом. В руках — пустая банка, в другой — список ингредиентов. На нем тоже был респиратор, который он стянул с лица, заметив гостью. Его обычный облик — сдержанный, хмурый, строгий — преобразился почти до неузнаваемости. Вместо холодного расчета в глазах мелькнула живая искра. Улыбка — резкая, непривычная для этого ровного, флегматичного человека. Он шагнул быстрее, чем позволяла его привычная дисциплина. — Уэнсдей Аддамс! — выдохнул он, и в этом обращении прозвучала несвойственная ему энергия. Голос — хрипловатый, нетерпеливый. Он почти вплотную оказался рядом, и — в порыве благодарности — наклонился, словно собираясь расцеловать ее от радости. Уэнсдей повела плечом, заметно сместилась в сторону. Его рывок прошел мимо, почти не коснувшись. Она встретила его эмоцию холодным взглядом и равнодушным кивком. Марот отстранился, смутился на миг, вновь нахмурил брови — привычная маска строгого учителя почти вернулась на лицо, но чуть небрежно, как плохо пригнанный костюм. — Прости. Просто… — Он оглянулся на Паксли, снова делясь восхищением проделанной работы, сложность и важной которой не сможет понять пухлый подросток. — Ты не представляешь. Убить пикси — трудно. Сохранить их тела… в таком состоянии — почти невозможно. Это больше, чем я ждал. Гораздо больше. Он резко втянул дыхание, и голос снова стал твердым. — Мне стоит благодарить тебя, — продолжил мистер Марот, заметив отсутствие у нее реакции. — Но скажи, как тебе удалось пристрелить пикси стрелой, зачарованной магическим зельем Giunzione чтобы эти паразиты не услышали следы магии и не скрылись? Викст улавливают магию на расстоянии, особенно пикси. Уэнсдей спокойно подошла ближе, положив сеть на край стола. — Стабилизировала зелье, — ответила она лаконично, — чтобы заглушить запах магии, не дать им почувствовать колебание. Мистер Марот хмыкнул, пристально глядя на нее. — Так я и думал. – начал он, но опомнившись обратился к мальчику — Паксли, спасибо за твою помощь и что задержался допоздна. Ты можешь идти – с остальным я сам управлюсь— сказал он. Младший Аддамс кивнул и начал собираться. Мистер Марот снова переключил свое внимание на одаренного алхимика. — Но в составе... Oleum floris oblivionis. Этот ингредиент для подавления магических следов — редкий и сложный. Поделись со мной как тебе удалось приготовить подобное зелье и остаться с обеими руками. — Я лишь скажу, что использовала классические ингредиенты: Venemum scorpionis, Crystallus fractus, Aqua argentea tinctura, Sanguis pixie virginis… — начала перечислять Уэнсдей — Подожди—подожди. Это же неофициальная формула. Не все эти ингридиенты входят в состав Giunzione. Более того, некоторые из них в связке испарят тебе легкие! Уэнсдей чуть изогнула губы в хищной ухмылке. — Тогда скажите, мистер Марот, вы уверены, что достаточно квалифицированы для работы в этой школе, если задаете такие вопросы? Мистер Марот будто споткнулся о ее дерзость. Он не сразу ответил — отстранился, сжал пальцы на холодном крае стола и медленно выдохнул. Казалось, с этим воздухом из него вышло какое—то тепло. Голубые глаза заметно потемнели, исчез тот живой блеск, что мгновение назад выдавал восторг. На лице проступила привычная жесткость, но в ней сквозила тяжесть. — …Любопытно, — произнес он тихо, почти себе под нос. — Даже те, ради кого я гроблю силы, предпочитают видеть во мне мальчишку в фартуке. Он опустил взгляд в записи, словно собирая контроль по крупицам, возвращая себе броню сурового учителя, и ровно в этот момент Уэнсдей без лишних слов протянула ему мешок. Мистер Марот поднял глаза, взгляд его дрогнул — удивление резануло по лицу чересчур ярко, словно он не ожидал, что она так резко оборвет разговор. Он взял мешок, ощутил вес и склонил голову. — Всего одна? — Времени было мало, — равнодушно пожала плечами Уэнсдей. Он кивнул, резко втянул воздух, лопатки выпрямились — в голосе снова проступила твердость, привычный металл. — Ты заслуживаешь награды. Он шагнул в сторону, повел взглядом по шкафам, по банкам и сумкам, будто перебирал варианты, но снова остановился на ней: — В каком предмете мне замолвить за тебя слово? Повышение оценки? Экзамен? Я могу даже с директором поговорить. Брюнетка усмехнулась едва заметно, покачала головой. — С моими оценками все в порядке. — Тогда… чего ты хочешь? — растерянность проскользнула в его голосе, глаза выдавали неподдельный интерес. Она стояла прямо, ровно. — Мне нужны ингредиенты. Из вашей личной коллекции. Марот замер. — Назови. — Dens ceti interfectoris. Parte cerebri eius. Penguin pellis et ungula. Ashen Anguilla, Mortuus Fulgur. — каждое слово звучало холодно, как четкий диагноз. Его взгляд заблестел, юношеская мягкость сменилась взрослой жесткостью. Он сделал шаг назад, слегка оперевшись на стол, привычно собрал волосы на лбу и кивнул, оценивая необычную просьбу. — Ты понимаешь, какие это материалы? — тихо спросил он, опустив вторую руку на стол. Голос снова стал ровным, строгим, будто вернулся прежний Марот. — Это алхимия не класса и не школы. Это алхимия вне правил. Уэнсдей, не моргнув, ответила: — Именно поэтому они мне нужны. Внутри кладовой на миг воцарилась тяжелая тишина. Холодильники гудели, пахло распаренной рыбой, ягидными маринадами и железом крови. Паксли, спросил: — Ты что хочешь создать гибрида касатки и пингвина? Уэнсдей слегка приподняла подбородок. — У меня свои мотвы. Согласись, братец, результат с Giunzione получился впечатляющий. Паксли пожал плечами, будто ему все равно. Марот же кивнул коротко, строго, словно ставил жирную точку. Его глаза на мгновение задержались на лице Уэнсдей чуть дольше, чем требовал учительский долг. — Я подумаю, — наконец произнес он и снова натянул респиратор на лицо, будто хотел спрятать не только дыхание. Уэнсдей коротко кивнула и, не задерживаясь больше в мрачном подвальном классе с его запахами соли и крови, направилась к выходу. Сухие шаги ее сапог отдавались ровным эхом по плитам. За ней двинулся Паксли — он привычно разжал пальцы, оставив тряпку на краю ведра, и, поправив сползающий респиратор, последовал за сестрой. Они шли бок о бок, не торопясь и не подстраиваясь, сохраняя ту же странную дистанцию, которая всегда была между ними: несколько шагов вместе и будто каждый в своей тени. В коридоре, где запах гари и ядовитых трав уходил в гул школьного воздуха, они перекинулись всего парой сухих замечаний. Паксли упомянул, что вечером останется один; Юджину разрешили задержаться в оранжерее с его коллекцией насекомых — школа выделила для них отдельное пространство. Значит, его возвращения в комнату можно сегодня даже не ждать. Короткая пауза повисла между ними, заполненная лишь тихим скрипом их шагов. Потом каждый молча свернул к своему крылу, растворившись в студеном полумраке коридора, чтобы разойтись. — Дверь в ее комнату приоткрылась тихо, но прежде, чем Уэнсдей толкнула ее окончательно, она уловила хриплый кашель — отрывистый, как будто кто—то захлебнулся воздухом. Комната встретила ее приглушенным теплом и сладковатым духом аромадиффузора, который Энид никогда не выключала даже на ночь. Лампочка над кроватью подсвечивала мягкое розовое облачко флажков, и в этом уюте неровно зашевелилась стройная фигура. На кровати зашевелилась фигура. Энид, еще сонная, приподнялась, накинула на плечи одеяло. Слипшиеся ресницы дрогнули, она потерла глаза ладонью и, медленно сощурившись, замерла. Ее дыхание рванулось, словно она увидела привидение. — О, боже… — голос ее сорвался. — Уэнс, ты же вся… На Уэнсдей была охотничья куртка с засохшими темными пятнами. Кровь превратилась в коричневые, хрустящие корки, к которым прилипли иголки и листья, клочья мха. На рукаве виднелась пыльца, ближе к плечу — короткие жесткие волоски рыжеватой шерсти. Волосы в косичках растрепались. Не издавая ни звука, Уэнсдей прошла внутрь и начала снимать тяжелую куртку. Ткань скрипнула, прилипая к плечам и спине. Она встряхнула руки, смахивая с них прилипшую грязь и кровь, затем повесила куртку на спинку стула. — Ты… почему так поздно? Охота должна была закончиться в десять! — Энид, слегка садясь, откинула волосы назад и моргнула несколько раз, тревога в ее голосе переплеталась с усталостью. Уэнсдей присела на свою кровать, стягивая сапоги, ставя их рядом и отвечая почти не глядя: — Проводила время с мисс Капри. Энид резко втянула воздух, нос ее слегка подрагивал — чуткое оборотничье обоняние сделало свое дело. — Подожди, — она нахмурилась, закрыла нос рукой и на секунду даже застонала от перегруженности обоняния. — Это… это запах… Она была… обращенной? Уэнсдей, уже освободив ноги и теперь расстегивая пуговицы на рубашке, не меняла выражения лица. — Да. Энид дернулась всем телом, а потом коротко засмеялась — нервно, но в восторге. — Фантастика… — ее голос зазвучал почти шепотом. — Он просто витает вокруг тебя. Этот запах…Ни с чем не спутаешь. Не понимаю, почему она прячет его от всех. Если не считать железа от крови на тебе сейчас… это, пожалуй, лучший запах на свете. Брюнетка подняла брови на то в какую лужицу превратилась ее соседка по комнате от запаха учителя. Уэнсдей опустила взгляд на рубашку, стянула ее резким движением, показав бледную кожу с полосами грязи и грязноватых пятен. Рубашка упала рядом с курткой. — На обратном пути я зашла в класс по алхимии. Там был Паксли — по уши в крови и яде, выгребал новую поставку. Его используют, как бесплатный расходный материал. А вот Орион куда—то испарился, как только пришло время замарать руки. Энид скептически подняла бровь: — Я не уверена, Уэнсдей… Паксли мог сам предложить помочь. Так… мистер молодой ирландский феникс был еще на месте?! — Был. Настолько тронут состоянием моих пикси, что порывом едва не нарушил педагогическую дистанцию. Энид оторвала взгляд от куртки, к которой все еще прилип запах учителя музыки и резко посмотрела на соседку. — Стой—стой—стой… это тот самый из—за которого все старшекурсницы специально садятся поближе к первой парте? И он едва не допустил телесного контакта? Девочки в обморок попадали бы. — Да, его впечатлило зелье, которое я улучшила для охоты. Оно восстанавливает тело трупа и замедляет процессы гниения в полтора раза – с гордостью произносит Уэнсдей. Энид скорчила лицо, села ровнее и поджала ноги: — И все же. Я не понимаю… Как можно убивать пикси? Они же… милые. Смешные даже. Уэнсдей взяла в руки влажное полотенце с тумбочки. Проводя им по шее и плечам, оставляя на ткани алые разводы, ровно ответила: — Главное полезные. Энид отвернулась, зажмурив глаза, не справляясь с картиной. Волосы упали на лицо. — Ты бы видела себя сейчас… — пробормотала она. — Если бы не знала, что ты моя соседка, я бы сбежала. Уэнсдей не отреагировала. Она обрабатывала руки, тщательно протирая каждый палец, будто это было важнее любых реплик. Затем одела на себя большую черную футболку и штаны. — Ладно… — Энид первой нарушила паузу, голос ее звучал мягче. — У нас с тобой день разный вышел. После леса я сидела вечером с Бруно, мы немного повздорили, но до этого договорились провести время в городе вместе. И сейчас я не знаю эти планы в силе или он не захочет меня больше видеть. Поэтому мы можем поехать завтра вместе! Уэнсдей подхватила свежую одежду, что собиралась надеть после душа, бросила взгляд в зеркало и сдержанно уточнила: — Впустую провести время? Энид кивнула, все еще сонно, но волосы ее блестели в свете лампы, и взгляд стал по—настоящему живым. — Если под этим ты подразумеваешь развеяться с самой лучшей соседкой на свете после резни что ты устроила в лесу сегодня, то да. Уэнсдей, уже собираясь в сторону ванной, спокойно произнесла: — Хорошо. Энид еще раз понюхала воздух вокруг Уэнсдей и немного поерзала на кровати, глаза ее слипались. — Ты пугаешь меня, Уэнс, но я привыкла. Главное — не забудь подумать, что тебе нужно купить. У меня целый список косметики, и… Уэнсдей исчезла за дверью ванной, оборвав Энид на середине предложения.